Бесконечный цикл

— Нет, ну ты видел, видел?! — улыбался во все зубы Высоцкий, запихивая в рот огромный, обильно политый сиропом сырник целиком и тыкая под столом мыском ноги удивительно апатичного Киврина, — Этот ваш Инкубов времени зря не теряет! Ажиотаж был вызван весьма невинной сценой: сошествием к завтраку Инкубова, которого уже два дня никто не видел, и Марины вместе и — более того — за ручку. Вид у них был до того довольный и трогательно-смущенный, что даже пресловутый сироп на сырниках и тот таким сладким не казался, как их расплывшиеся на лицах улыбки. — Валентин… — шепнула Русалка, розовея и пытаясь спрятать лицо в плече своего (теперь уже официально, он сам сказал!) молодого человека, — на нас все смотрят… — Это они от зависти, — улыбнулся инкуб, крепче сжимая девичую ладошку с то и дело проступавшей от нервов колючей чешуей, — Я ведь веду завтракать самую красивую девушку на свете! Марина ойкнула, покраснев до состояния вареного рака, и засмеялась, срываясь на дельфиний стрекот. Инкубов лишь влюбленно вздохнул, усаживая наконец свою морскую деву за свободный стол.  — Еще одни, — буркнул сидевший неподалёку водитель автобуса Макар Герганович, впервые на памяти отдыхающих вылезший из-под своей «механической таксы», — сейчас ведь и эти начнут по углам тут шариться!  — Это вы на что намекаете? — грозно спросила из-за другого стола Вальпурга Серафимовна, впрочем, грозность вся её испарилась ровно в тот момент, когда рядом с ней появился, груженый тарелками с омлетом, Степан Киврин. — Да разбаловалась эта проклятущая современная молодежь! — воскликнул Макар, — небось понасмотрелись своих «Греческих смоковниц», наслушались про хиппи всяких, и сношаются теперь по углам где ни попадя! — Да что вы говорите? — протянула Вальпурга и сверкнула глазами в свою дочь, которая как раз пыталась незаметно занять место рядом с мужем, — Какие негодяи… — Да и не говорите! — развел руками водитель, — Вчера вот автобус, новенький, всю ночь отмывал! Кто-то залез на заднее сидение и куролесил там! Ну что за люди! И мало кому, кроме Киры, тщательно пытавшейся скрыть за кулачком смешок, было заметно, как на этих словах покрытые веснушками щеки седеющей ведьмы порозовели, и она сама, больше ничего не спрашивая, с каким-то странным усердием принялась за омлет. Кира, последовавшая примеру матери и приступившая наконец к завтраку, была сама не своя. Её пугало поведение мужа: с вечера, обернувшегося из-за визита в колдовскую пещеру парадом разврата, чрезмерного даже для них, в любви чародеев искушенных, он почти с ней не разговаривал. Сухо пожелал доброго утра, не подождал по пути на завтрак, а теперь и вовсе сидел, уткнувшись носом в тарелку, не реагируя даже на её присутствие.  И — это пугало её больше всего — она сама была в этом виновата. Они, казалось бы, и поговорили сразу после инцидента, и Кира раз двадцать за вечер уже просила у него прощения, но вот наступило утро, и Иван проснулся рядом с ней будто бы чужой. — Ванечка, чай будешь? — вновь попыталась расшевелить мужа Кира, но тот лишь взглянул на нее полузатуманенным взглядом и еле заметно кивнул. Ситуация была совершенно невыносимой. Хотелось броситься Ивану в ноги, просить о прощении, о таком грубом нарушении его неприкосновенности, но делать этого на глазах у всех было совершенно невозможно, а ждать повода, чтобы остаться наедине, теперь было долго — день планировался выездной. — А я считаю, молодежь не виновата, — подал голос Ковров, пытавшийся от большой жадности запихнуть в рот одновременно три сырника разом, — это все аномалия! Влияет особенно на неокрепшие умы! Макар Герганович почесал затылок. — Есть такое. Вообще, кажется, было тут уже что-то подобное… Лет 70 назад. Я вот после такой напасти и родился. Отец так рассказывает! Кира, замучившая себя самокопанием, вдруг навострила уши. — «Рассказывает»? То есть, ваш отец еще жив? — Живехонек! — отозвался водитель, — Ему уж лет сто точно, а все бодрячком. Даже кофейню свою еще держит в Ялте, и сам ей управляет, представляете? Внутри рыжей головы директора НУИНУ, вымещая самоуничижительные догадки, уже строился план. — А сколько ехать до Ялты, Макар Герганович? Успеем до вечера?  — Успеем, конечно… Но на ночь вам там остаться придется. Обратно добираться будем поздно уже… — Отлично! — просияла Кира, — Мы собираемся! — Мы это кто? — наконец подал голос Иван Степанович, и глаза Киры полыхнули блеском облегчения. — Мы с вами, Иван Степанович. Для простого разговора нам делегация не нужна! Инкубов за соседним столиком нервно теребил скатерть. — Что с тобой? — шепотом спросила Марина, перехватывая его ладонь и переплетая его пальцы со своими. И покраснела, вновь покрываясь чешуей, когда колдун, игнорируя всеобщие взгляды, коснулся её пальцев поцелуем. — Чувствую странную энергию от Ивана Степановича. Что-то…. Будто в нем меняется. Как будто к мозаике добавляется новый кусок. Марина сощурилась, ловя то же ощущение. — И правда… Может, спросить у него? Вдруг это дело рук аномалии?!  — Не стоит, — успокаивающе поцеловал Инкубов ее в щеку, — думаю, ему нужно самому в этом разобраться… При помощи Киры Анатольевны, конечно же.  Киврин не стал разговорчивее ни в автомобиле, в котором Макар Герганович любезно согласился сам отвезти их в Ялту, ни во время короткой остановки в горах, ни в самом, залитом солнцем, городе.  Кира совершенно не знала, что делать: ситуация из просто трудной начала казаться ей катастрофической. — Милый, пожалуйста, скажи что-нибудь… — взмолилась она, не выдержав, когда Макар Герганович вышел из машины, чтобы поругаться в десятый раз за путь с каким-то грузовиком, — я понимаю, что перегнула вчера, прости меня пожалуйста, я должна была тебя спросить… Она поднесла руку к его лицу, по привычке пытаясь убрать упавшую на лоб прядь седых волос, но Иван Степанович вдруг перехватил её запястье. — Кира, очень жарко, — спокойно сказал он, но от его тона у Киры внутри все оборвалось, — давай после об этом поговорим? Шемаханская почувствовала, как перед глазами расплываются темные круги. Он не собирался разговаривать с ней «позже». Он бы никогда не попросил «позже», зная, что не ответил на её извинение. Это значило лишь одно — он все для себя решил, и его молчание — лишь оттягивание неизбежного признания. Прошлой ночью она настолько перегнула палку, что теперь он хочет с ней расстаться.  — Пойдемте, познакомлю вас с отцом, — крикнул Макар Герганович, и Кира, задушив в себе подходящие к горлу рыдания, спешно вышла из машины. В конце концов, ей нужно было выполнить свою работу. Работа уж точно никогда не решит уйти от нее, даже если она будет чересчур жестока. Отец Макара Гергановича, восседавший за столиком кофейни в конце набережной, как царь на троне, оказался тучным, морщинистым стариком, которому сложно было дать эти его «сто с гаком» лет, какими наградил его в своем рассказе водитель — таким оценивающим, совершенно мужским взглядом он окинул Киру, смущенно попытавшуюся прикрыть колени краем платья, и с такой жалостью кивнул Киврину, которого явно не воспринял как себе равного.  — Это вы хотели о заразе узнать? — спросил Герган с неопределяемым южным акцентом, — такая раскрасотка, да зачем вам эти глупости? Давайте я вас лучше чачей угощу! — Благодарю, но мы откажемся, — сказала Кира, и сама вздрогнула от того, как привыкла говорить про них с Кивриным «мы» (ведь от этого «мы» очень скоро могло ничего не остаться), — пожалуйста, расскажите нам об этой вашей «заразе» по-подробнее.  — А чего тут рассказывать? — протянул тучный старик, — Все у нас тут , кто не помер еще, помнят ту неделю! Ух и жаркая была неделька… Что-то, говорили, в горах из-под земли поднялось. То ли дух какой, то ли газ подземный. И все, кто его учуял, мгновенно в себе такую тягу срочно… Кхем, как выразиться-то?… род свой продолжить обнаруживали, что хватали, кого любили, да тащили куда поплоще. У нас после той заразы, считайте, в каждой семье по детёнку народилось! У нас вот Макарка появился. Хотя мы-то с женой на тот момент, считайте, старики были, сорок лет нам стукнуло! Какие уж там дети? Кира, которой сорок лет исполнилось накануне, и которую это число страшно тяготило, лишь мотнула головой. — Вот вы говорите, «хватали тех, кого любили»… Выходит, оргий не было? — Да что вы! — воскликнул старик, — Все честь по чести! Мы как поняли, зараза эта не столько на сладострастие направлена, сколько именно на то, чтоб детей зачать! Те, кто по случайности спелись, у тех потомства не было! А вот у тех, кто в любви жил, да или хоть просто нравился друг другу, у тех всё и получилось! Сердце Киры пропустило удар. Получается, то, во что они окунулись накануне ночью, было не частью аномалии? Посему выходило, что жуткий выпад её в сторону несчастного Ивана Степановича был лишь её, никем не продиктованной, дикостью? И хотела было Кира, и без того встревоженная, наконец, закончить череду своих вопросов, как вдруг почувствовала, что нервозность её, копившаяся с самого утра, вдруг обретает вполне очевидный физический характер. Голова закружилась, низ живота заныл, и сомнений в том, что вдруг накрыло всегда собранную и отрицающую «женские глупости» Киру Анатольевну, не осталось. — Что-то побелели вы, голубушка! — вздохнул старик, — перегрелись, видать… Может, приляжете? Сын сказал, вы на ночь хотели остаться! Так я вам комнату подготовлю!  Кира даже возражать не стала — поплелась, сдерживая гримасу боли, за на удивление резвым старым крымчанином, и думала лишь об одном: что шагов мужа за собой она не слышала.  Иван всегда был внимателен к ней, всегда чувствовал её боль, её страхи, её сомнения. А теперь Кира лежала, съежившись, на крохотной постельке в затхлой комнате, в которую в трудом попадал свет из-за заплетшего окно винограда, и пыталась сдержать подступавшие панические рыдания. Ведь если теперь её накрыла мерзкая ежемесячная женская «болезнь» — получалось, не сработали эти колдовские чары, которые попали в нее с царапиной, и которых так боялся Иван Степанович? Никакого «оплодотворения», о котором предупреждал Инкубов, не случилось вовсе.  А, судя по рассказу старика, это означало страшное: Иван её не любил. — Милая? — вдруг зазвучало от двери, и среди кириных мыслей это слово ощущалось как издевательство, — Я тебе таблетку принес… Кира, увернувшись от потянувшейся к ней руки, сжалась в комок в углу кровати, даже не глядя на мужа. — Если ты хочешь развестись, я все пойму… И тут же почувствовала, как прогнулась кровать под чужим весом. — Кир, ты вообще о чем?! — Я же все понимаю, правда, — всхлипнула ведьма, — ты не простил меня за вчерашнее… И я… Я понимаю, что этого простить нельзя… А еще… Месячные! Ваня, у меня месячные! Ты слышал, что сказал старик?! Дети получаются от этой заразы только у тех, кто хочет их и любит друг друга, а мы…. Крепкие цепкие руки вдруг резко потянули её на себя, до боли сдавливая предплечья. — Ты вчера и правда перегнула, — серьезно сказал Иван, — я весь день думал об этом, правда. Но не потому что не хотел тебя прощать. А потому что мне…. Черт, Кира, мне это понравилось! И я боялся, что если заговорю с тобой, это станет так очевидно и постыдно, что ты сама во мне разочаруешься! Кира медленно моргнула, пытаясь осознать услышанное. — Ты… Боялся, что я осужу тебя? Ты серьезно?! — А почему ты так удивляешься?! — фыркнул Киврин, — Ты с самого утра ходила за мной, как тень, клялась тебя простить, будто мы самый страшный грех совершили с тобой! Как мне после этого можно было бы признаться, что этот «грех» в общем-то был бы и не против однажды повторить?! Кира смотрела на мужа во все глаза и выглядела со стороны, очевидно, несколько комично, потому что уголок рта Ивана Степановича то и дело поддавался лезшей на него улыбке. — А что насчет ребенка, — заговорил он снова, властно положив ладонь Кире на живот, — то… возможно, дело в том, что я не хотел его именно в момент зачатия. Не потому что не хочу детей с тобой, Кира, даже не думай об этом! Просто… Я испугался твоего разочарования. Когда ты бы поняла, что беременна, и что это не вписывается в твои планы на жизнь…. — Но это вписывается! — воскликнула Кира, сморщившись от боли. Иван Степанович мгновенно переменился в лице. — Давай поговорим об этом, когда ты снова будешь в порядке? — ласково спросил он и вдруг так настойчиво прижался поцелуем к её приоткрытым губам, что Кира не сдержала стона. Знала она этот поцелуй. И плутоватый язык, мгновенно отвоевавший себе место, и руки, медленно, но настойчиво прижимавшие ее к себе. — Вань, но мы не можем… — зашептала она, плавясь под спускающимися на шею ласками, — Это чужой дом, и я же… Я же грязная… — Это кто тебе сказал такую глупость? — серьезно спросил Киврин, взяв Киру пальцами за подбородок, — Твоё тело обновляется, что в этом грязного? Кира залилась краской.  — Мы никогда раньше… с тобой… когда я… — Тебе ведь больно сейчас, — успокаивающе поцеловал Иван ее в ямочку между ключицами, — а удовольствие эту боль снимет… Я тоже наблюдать умею, Кира. И делать выводы. Он лизнул по-хулигански ее в плечо и, не встретив сопротивления, потянул вниз легкое летнее платье. — Знала бы, что ты такой знаток женской физиологии, эксплуатировала бы тебя нещадно… — пошутила Кира, нежась под властными прикосновениями, закусила губу, когда почувствовала, как мужские руки разводят в сторону её колени, но вдруг ошарашенно ойкнула, попытавшись вырваться — потому что почувствовала не ожидаемый вес чужого тела, припечатывающий ее к постели, а жаркое дыхание, коснувшееся внутренней стороны её бедер. — Ты что удумал?! — взвизгнула ведьма, но Киврин крепко сжал её ноги, не позволяя вырваться, и подтянул ближе к себе на кровати, заставляя полностью лечь на спину. — Я так хорошо знаю твой вкус, — хищно улыбнулся Киврин, и до Киры лишь спустя мгновение дошло, что этот хитрый соблазнитель так и не снял свои очки, — хочу проверить, меняется ли он, когда обновляется твое тело… И резко, без предупреждения, впился с диким стоном в исходящееся соками и кровью естество, размашисто проходясь языком по всей длине складок, беззастенчиво проникая внутрь и взяв такой восхитительный ритм, что Кира больше не могла сдерживать рвущиеся наружу похабные стоны. Всё: и боль, и утренние обиды, и то, что находились они в чужом доме — все перестало иметь значение. Этот умопомрачительный мужчина, который за столько лет совместной жизни еще не перестал удивлять её, вытворял с ней какие-то немыслимые вещи. И то ли сама она из-за своего состояния была слишком чувствительна, то ли Киврин, набравшись где-то новых знаний, удивлял её экспериментами, но каждое его движение ощущалось острее, глубже, обескураживающе. Тонкая жаркая струйка густой крови — Кира чувствовала! — от резкой смены градуса поползла вниз и тут же встретилась с жадным языком. Киврин, почувствовав вкус крови отчетливее, будто впился в жену с еще большим азартом. Тихий колдун, так и не снявший своих очков, в миг показался Кире каким-то мифическим зверем. — Посмотри на меня, — застонав, попросила Кира, не смея даже коснуться его, и, встретившись с голодным взглядом, пожалела о своей просьбе: Киврин, перемазанный её собственной кровью, как волк после охоты, с замутневшими очками выглядел так плотоядно и ненасытно, что желание убежать было сравни острому желанию оказаться к нему еще ближе. Ноги ведьмы затряслись, непроизвольно сжались, и за своим протяжным стоном она будто издалека услышала резкий, сдавленный хруст стекла. — Ваня?.. — спросила, пытаясь отдышаться, Кира, но не успела даже взглянуть ниже. Киврин, рыкнув, на ходу сбрасывая с себя брюки, вдавил её в постель, на грани с болью одним движением проникая в слишком чувствительное тело. Кира вскрикнула, впиваясь пальцами в покрывшиеся испариной плечи. — Никогда… — прорычал Киврин ей в ухо, и Кира застонала от ударившего в нос терпкого запаха собственной крови, смешенного с привычным ей запахом любимого мужского тела, — Никогда я не перестану тебя любить… Что бы ты ни сделала… Что бы ни сказала… — Невозможно… — протянула Кира, теряясь в ощущениях, ведь за резкими, почти болезненными толчками тут же следовали нежные поцелуи: в шею, в щеки, в приоткрытые губы, в чувствительную ямочку за ухом. Восхитительно хищный Иван был абсолютно везде, — Однажды я сделаю что-то… Что станет последней каплей…. Киврин вдруг приподнялся, не прекращая двигаться, и пристально взглянул в её лицо. — Ты каждый месяц плачешь, что хочешь умереть, а потом истекаешь кровью. Потом ты снова ощущаешь себя царицей всего и вся, а потом цикл повторяется. И так бесконечно. До того, как ты сама перестанешь существовать как центр этого цикла. И я буду любить тебя — именно до этой самой последней капли. А не до какой-то мифической, которую ты себе придумала… И вдруг поцеловал её — так глубоко, что вздохнуть не было сил, не прекращая движений, беря её раздвоенный змеиный язык в плен своего. Кира, растерзанная ощущениями, почти заплакавшая от трогательности сказанных слов, всхлипнула, дернулась и тут же почувствовала, как и Киврин сам, теряя самообладание, срывается на яростный темп и вдруг замирает, так и не отпустив ее губы из плена. — Ванечка… — наконец, отозвалась Кира спустя долгое время, хрипло из-за стона, лениво поглаживая мужа по лицу и размазывая пальцами следы собственной крови, — милый, нужно умыться…  Иван Степанович посмотрел на нее с хитрым прищуром, ловя её пальцы языком, будто разнеженная ящерица. — И починить мои очки.  — А что с ними? — удивилась Кира. — Ты в своей страсти была так восхитительна, что мой влюбленный взгляд их расколол, — усмехнулся Киврин, — хотя, вообще то, это были твои бедра… Старый Герган, допивая кофе на террасе своей кофейни, добродушно усмехнулся, потирая кончиком пальца кольца вязкого напитка, оставшиеся на белом фарфоре чашки. Хорошо, что забавная пара, зачем-то расспрашивавшая его о «любовной заразе» — эта красивая рыжая женщина и невнятный очкарик ниже её ростом — не догадывалась о слышимости в старом деревянном доме. А то так бы и мучили себя и его, старика, теорией. А в любви ведь — в любви практика нужна. Он-то, восемьдесят лет в браке проживший, прекрасно это знал.