Долг платежом красен

Зной, зависший над полуденной Ялтой, к прогулкам не располагал, но Киру, от резкого оттаивания супруга повеселевшую от состояния смертельной болезненности до совершенно противоположного, небывалого качества очаровательной хохотушки, это совершенно не останавливало. — Нам нужно свидание! — упорствовала она, не на секунду не отпуская руку Киврина, который, с трудом отмывшись от крови под плохоньким краном и напугав до полусмерти девушку из обслуги своим алым ртом, все еще ощущал на губах солоноватый привкус и хотел лишь одного: вернуться, раз уж они все узнали, обратно в санаторий, рухнуть в море и нежиться в прохладной воде до вечера. Но если Кира что-то решила, спорить с ней было бесполезно, а если уж она решила учинить добро, то и вовсе лучше было капитулировать. А решила она, пошушукавшись о чем-то с отцом Макара, затащить Киврина на набережную, где под украшенным бугенвилиями навесом стояла череда до боли в зубах очаровательных кофейных столиков. — Садись, располагайся, — Кира почти силой усадила мужа за накрытый совершенно по-царски белой скатертью столик. Киврин лишь пожал плечами. — И что происходит? — усмехнулся он, наблюдая, как Кира, нервно хихикая, колдует вместо чашек с кофе вполне себе хрустальные бокалы, наполненные шампанским. Ведьма закусила губу. — Мне кажется, я слишком груба с тобой в последнее время, слишком давлю, слишком… Как же это слово… доминирую. Киврин не выдержал и рассмеялся. — И чтобы исправить ситуацию, ты поволокла меня на свидание, где ведешь себя, как кавалер? И тут же схватил её под столом за колено — по-собственнически, грубо, чтобы она ни за что не смогла вырваться. — Меня абсолютно все устраивает, — улыбнулся Киврин, перехватывая свободной рукой женские пальчики и поднося их к губам, — но всё-таки, дорогая, мне кажется, ты думаешь слишком много. У нас ведь все хорошо! Кира выглядела совершенно потерянной. — Да, у нас все хорошо, — согласилась она, расслабляясь наконец под ласковыми поцелуями, осыпавшими ее запястье, — прости, эта поездка меня выматывает… Я думала, мы спокойно проведем время вместе в спокойной рабочей атмосфере, поплаваем в море, полежим на пляже в промежутках, а тут какой-то триллер на выезде, с лазаретами и непонятной хворью… Киврин продолжал мягко поглаживать её колено. — Ну, лежание на пляже все-таки в наших силах. Вот восстановишься немного и поедем обратно… Инспектировать этот плацдарм. И, возможно, дело было в вопросах крови и связи разумов, а, возможно, и в той самой необъяснимой  хвори, но «инспектировать плацдарм» пляжа, на котором можно было нежиться на солнышке, принялись, дождавшись отъезда своих любимых чад в Ялту, Киврин и Шемаханская-старшие.  Вальпурга, нарядив после длительного скандала с престарелым любовником всё-таки раздельный купальник, слишком открытый, как ей казалось, для ее возраста, наконец-то расслабилась, поняв, что пляж дикий, кроме них, никто еще не облюбовал, и растянулась на песке, подставляя под солнце свою, пусть уже не слишком молодую, но все еще благородно-бледную кожу.  Степан, пристроившийся рядом, любовался, пытаясь запихать куда подальше (впрочем, не особо успешно) довольную, широкую улыбку. Не по статусу это ему было — вот так по-идиотски улыбаться, как влюбленный дурак. Которым он и был, собственно, да только показать лишний раз боялся. Хотя, конечно, рядом с Вальпургой бояться было совершенно не с руки. Рядом с этой невероятно огромной и парадоксально при том трепетной, обидчивой женщиной наоборот тянуло быть бесконечно сильным, решающим проблемы, говорящим пресловутое «я разберусь», даже когда проблема еще не была озвучена. Он доставал ей макушкой едва-едва до линии груди, но разве это значило, что на него нельзя было положиться — во всех смыслах? — Закусить мной собрался? — пробурчала Вальпурга, почувствовав на колене требовательный, слегка колючий от недельной щетины поцелуй, — Подожди еще полчаса, я после моря недостаточно просолилась… — Чего тобой закусывать-то, без пива, — хмыкнул Степан, но губ от колена не оторвал, а наоборот, по-хозяйски двинулся поцелуями по гладкой коже выше, на  икру, где проступали голубые венки, к бедру, плотному и крепкому, как наливное яблоко, и когда Вальпурга спохватилась, поняв, что собрался делать ее невозможный колдун, Степан уже устроился меж ее ног так, что отпихнуть его было бы проблематично. — Ты чего удумал, старый?! — рыкнула Вальпурга, на миг выпустив свои страшные зубы, но дико-влюбленного взгляда Степана это никак не изменило, и древний магический атавизм вновь скрылся за человеческим лицом. — Долги отдаю, — усмехнулся Степан, не особо понимая, что ему делать (никогда он прежде ничем таким не занимался), но едва он хотел развязать шнурок, сдерживавший женские плавки на бедре, эти самые бедра стиснули его, будто тисками. — Ты мне ничего не должен, — нервно проговорила Вальпурга, краснея, как рак, — и вообще, не думай даже! Не для тебя это! Я не хочу! Он посмотрел на нее, как на несмышленого ребенка. — Пуська, — позвал он её по-глупому, как в юности, когда она бесилась до красных глаз от этого милого прозвища, — а давай-ка я сам буду решать, что для меня, а что не для меня? Ты чего это командовать взялась?  Вальпурга закусила губу и совсем по-девчачьи отвернулась, лишь бы не видеть зажатого в тиски её собственных бедер нагловатого пожилого чародея. — Да отстань ты… Я это… Стесняюсь я! — Вот дурная, — улыбнулся Степан, вывернувшись и поцеловав огромную женщину в напряженный живот, — нашла кого стесняться…  — Не кого, а чего, — буркнула ведьма, но ноги расслабила, позволяя наконец Степану вдохнуть полной грудью, — ты ж никогда такого не делал… Небось дуростью считаешь… Непристойной. Не хочу, чтоб ты этим маялся, потому что думаешь, что что-то там мне за вчерашнее должен…. И вдруг подавилась вздохом, потому что юркий колдун, особо ее не слушая, слегка укусил её сквозь плавки. — Я может тоже хочу… Как ты сказала-то вчера, Пусь?… По-молодежному! А что раньше не делал… Так пора приобщаться! Ты ж вон у меня в селе научилась коромысло таскать! — Я сомневаюсь, что это одно и тоже… — попыталась было продолжить спорить Вальпурга, но Степан, очевидно, успевший-таки стянуть ее плавки, пока отвлекал её, с довольным рыком припал к ней и широко, неумело лизнул, но и этого с лихвой хватило, чтобы непривычная к подобным ласкам ведьма вскинулась на песке, непроизвольно притянув Степана ближе к себе за голову. Получалось у него так себе: ритм не находился, амплитуда была непонятна, но сам факт того, что старый, вздорный колдун поступился всеми своими деревенско-мужицкими принципами, чтобы доставить своей даме удовольствие,  сводил Вальпургу с ума. С каждым неловким движением она будто сильнее влюблялась в него — в этого крошечного по сравнению с ней мужчину, который постоянно заставлял её чувствовать себя рядом с ним хрупким и нежным созданием.  — Иди сюда, — промычала Вальпурга, вытягивая чародея из плена своих бедер и блаженно зажмурилась, ощутив его в себе. Песок кололся, обжигая успевшую подгореть спину, но ведьме до этого не было совершенно никакого дела. — Красивая ты какая, когда я тебя люблю… — проговорил вдруг на выдохе Степан и непривычно-нежно поцеловал свою двух-с-половиной-метровую женщину в приоткрытые горячие губы. Много времени им не понадобилось. — Я на тебе, Пуська, всё-таки женюсь, — мурлыкнул ей куда-то в шею разморенный Степан, жмурясь от ленивых поглаживаний огромных ладоней по своей спине. Вальпурга хрипло усмехнулась. — Ой, не начинай, мы сорок лет назад с тобой после такого же диалога поругались. — Помню, — жарко выдохнул Степан в пахнущую морем и дорогими стойкими духами шею, — но дай помечтать-то, жалко тебе, что ли?  Вальпурга лишь улыбнулась, устраивая голову колдуна поудобнее на своем плече. В конце концов, эти дурацкие предложения, хоть и не имели в себе смысла, слушать было очень приятно. Если этот удивительный чародей взаправду все еще готов был сделать ее своей женой, значит, рано еще было хоронить свою так надолго запрятанную молодость. Если не телесную уже — то хоть душевную.