Тесное море

Киврин нервно выдохнул, глядя, как загнанный зверь, на обидчика своего отца. Тот, уже посиневший, как баклажан, и опухший настолько, что мало походил на себя самого же часовой давности, сидел за единственным не опрокинутым столом и мерзко шипел от того, что Кира стирала с его лица кровь чистой салфеткой. — Вот скажи, на кой черт ты это устроил?! — в который раз повторила она, — Ты сам сколько любовниц ежегодно меняешь?! А на маму накинулся! И за что?! За то, что она терпеть устала?! Не стыдно тебе? — А ты не учи отца жить! — огрызнулся Анатолий Шемаханский, и Иван вдруг понял, что вырасти в человека с покладистым характером у Киры не получилось бы ни при каких обстоятельствах. Не в кого было, ни в мать, ни в отца, – я хоть тайком, без огласки жизнь свою веду! А мать твоя что устроила? Опозорила меня на все министерство! Путевку любовнику своему выбила, ты представляешь?! — И имела на это полное право, — встрял в разговор Иван, сложив руки на груди. Анатолий оглядел субтильгого чародея с ног до головы и вдруг нехорошо осклабился. Узнал, получается, яблочко от яблоньки. — Да вы знатные аферисты, я смотрю, — зашипел он по-змеиному («вот от кого у Киры змеиные-то черты, даром, что глаза Вальпургины» — подумал Киврин), — всю мою семью решили оприходовать! Мало того, что сам на моей дочке женился, даже со мной не удосужившись познакомиться, так еще и жену мою под отца своего подложил! Ну гений! Мастер своего дела! — Еще одно слово, и я сама тебя на куски порву! — зашипела обиженно Кира, отшвыривая окровавленную салфетку, — Можешь ругать меня, а мужа моего не трогай! Не мерь людей по своим гнилым понятиям, папа! Анатолий прищурился, смеряя разъяренную дочь взглядом, сплюнул кровь из разбитой губы себе под ноги и пробурчал: — Вся в мать… — И очень горжусь этим, — громко сказала Кира, беря Ивана за руку. — До медпункта сам дойдешь, папа. Я слишком зла на тебя, чтобы играть в примерную дочь! Киврин только и успел, что сверкнуть в неожиданно образовавшегося свёкра взглядом — Кира схватила его под локоть и потащила прочь из столовой, злая настолько, что в её человеческой речи то и дело проступало змеиное шипение. — Милая, пожалуйста, дыши, — не выдержал наконец Киврин, встряхнув жену за плечи, — даже я уже успокоился, а, между прочим, это моего отца отметелили на глазах у толпы отдыхающих! — Не только твоего, — буркнула Кира, но из объятий не отстранилась, — черт с ними, с отцами, но, Ваня, он посмел обвинять маму! Мою маму! — Ты вроде с ней всегда была в натянутых отношениях, — удивился Иван, — и не общалась особо… С чего вдруг такая забота об ее чести?  Кира тяжело вздохнула. — Я никогда не думала, что она вообще-то, ну… Как бы… тоже женщина, — ведьма потупила взгляд, — а тут, в Крыму, смотрю на нее с твоим отцом и понимаю, что женщиной она была всегда, вот такой же, как сейчас, улыбчивой, ранимой, с задором к глазах… А мой отец всегда это в ней пресекал. Не только изменами своими бесконечными, но и отношением к ней… знаешь… Как к недвижимости. Тебе повезло, ты не столкнулся с браком по расчету, а я видела только их на протяжении всего своего детства! Они вышли к пляжу — тонкие, попеременно заламываемые руки Киры в свете вышедшей над морем луны казались почти прозрачными, призрачными. Киврин поймал её ладонь для поцелуя. — Возможно, им необходимо было сегодня вот так сойтись… — Кому? — не поняла Кира. — Твоему отцу и моему. Чтобы расставить все точки над и. Теперь-то твой отец явно оставит в покое Вальпургу Серафимовну и не будет мешать ее счастью, раз увидел своими глазами, что его место занято… Кира посмотрела на него как на последнего дурака. — Откуда ты вылез, из сказки? — грустно хмыкнула она, — отец теперь взбеленится еще сильнее. Если не придумает никакой пакости в сторону мамы, то это будет просто торжеством человечности…. Кира вдруг широко потянулась, захрустев позвонками, и, к большому удивлению Ивана, скинула с себя сарафан. — Не могу больше, — зашипела она, — хочу плавать… И, обернувшись сверкающей в лунном свете змеей, с отскока бросилась в набежавшую на берег волну. Киврин вздрогнул. — Брюшко поранишь!!! — забеспокоился он, стягивая попутно с себя одежду, — Ты же никогда не плавала в таком виде! А если закрутит течением? А если острые камни?! Он сам понимал, что выглядел глупо — как курица-наседка! — но ничего не мог с собой поделать.  Кира с её невероятными спонтанными идеями всё чаще напоминала ему ребенка. Он уже зашел по пояс в воду, когда из волны, будто настоящая русалка, показалась обнаженной Кира. — Ты, кажется, повеселела, — улыбнулся облегчено Киврин, на всякий случай осматривая её на предмет травм. — В змеиной форме легче сбросить напряжение, — прошелестела Кира пограничным голосом, и Киврин уловил в нём странные, совершенно неожиданные во всём происходящем нотки. — Ты заигрываешь со мной? — усмехнулся он, протянув руки и огладив бледные женские бедра. Кира пощекотала его по щеке раздвоенным языком. — Хуже, — она прижалась к нему всем телом, и Киврин слишком поздно ощутил, как вместо кожи под пальцами оказалась чешуя, — я тебя с-с-соблазняю. Удивительная метаморфоза происходила с Кирой в её новой форме в воде — будь то море, речка или даже ванна, любовно наполненная её мужем-заместителем. Все её человеческие проблемы мгновенно улетучивались, стоило прохладным волнам коснуться её идеально геометричной чёрной чешуи. Киврин шутил даже, что никакая его жена была не змеей, а самым настоящим водным драконом.  Лохнесское чудовище эдакое. Одомашненное. Пока Киврин боролся с накатившим на него поэтическим настроением, он не заметил, что огромная змея, ластившаяся к нему, уже скрылась в волнах. Вокруг была тишина, темнота, только пенные гребни бились о скалы на каменистом побережье, и всякое движение в этих волнах, к которому, несомненно, относилось колыхание поверхности от змеиного тельца, граничило между завораживающим и тревожным. Через секунду Киврин, все ещё остававшийся в нижнем белье (совсем уж оголяться на общественном пляже, пусть и пустынном, ему почему-то совесть не позволила), почувствовал, что что-то холодное, почти такое же холодное, как вода, лезет ему под растянувшуюся от влаги резинку боксёров. И тут же – глубокое, фантастически приятное, обволакивающее ощущение вокруг органа, который, несмотря на холод, был крайне заинтересован в происходящем. — Боже Кира, — усмехнулся нервно Киврин, — я надеюсь, что это ты… Прохладное – холоднее обычного, привычного – тесное прикосновение было удивительно гармоничным. Не быстрые, но ритмичные движения чешуи о ноги, которые обвил подрагивающий от подступающего экстаза хвост, крепкие, на грани болезненности сжатия змеиного языка, и всё это — без возможности опереться, найти рукой, увидеть и хотя бы и мимолетным поцелуем в процессе поблагодарить богатую на выдумки супругу, каждый раз заставлявшую его ощущать себя королём самых невообразимых магических миров. Закусив губу, чтобы не заскулить позорно громко на весь пляж от удовольствия, Киврин задрал голову, отводя её немного в сторону, и вдруг увидел странное — у соседнего утёса, метрах в тридцати, благоразумно зайдя за выступ, почти все скрывающий, происходило действо не менее увлекательное.  Инкубов, хрупкий и стройный, как гуттаперчевая игрушка, был распластан по тёмному камню кем-то, кто обладал острым плавником и зеленовато-голубой чешуей с переливами по всей спине. Любой не знающий решил бы явно, что на несчастного учёного напали какие-то неведомые морские силы. Но, судя потому, как страстно впивался Инкубов пальцами в роговые выступы на узкой спине странного существа, как блаженно жмурился и с трудом сдерживал стоны, сливавшиеся на его счастье с звонким шелестом воды в прибрежных камнях, ясно было, что это не неведомое существо напало на ученого, а учёный, оказавшись крайне убедительным в своих ухаживаниях, убедил существо напасть на него в первозданной форме. — Как открытка из куртуазных сборников, — рассмеялся тихо Киврин и тут же подавился вздохом, ибо Кира, в последний раз потрясающе двинув своей змеиной головой, резко отстранилась от него, а через секунду чародей едва успел подставить руки, потому что разгорячённая и требующая ласки рыжая ведьма вылетела на него из воды и оплела ногами, будто только что родившаяся Венера.  Тела коснулся жар, обволакивающий уже без тревоги, и Киврин, рассмеявшись в стон, перестал себя сдерживать.  «Открытка из куртуазных сборников» тем временем переживала последнюю вспышку наслаждения. Инкубов, распластанный по поверхности утёса, голый и беззащитный, дёрнулся с особенно громким стоном и потянул из воды свою подругу, чья нагота была аналогичной, но компенсировалась плотной чешуей и роскошным рыбьим хвостом. —Тебе понравилось? — ещё не перестроившись с рыбьего стрекота, спросила Марина, так тесно прижимаясь своим не вполне человеческим телом к Инкубову, что, казалось, собралась вдавить его в каменную породу, будто доисторического Наутилуса. — Очень, моя невозможная, – пробулькал не фигурально набравший воды в рот от своих похождений Инкубов и отчаянно прижался затылком к скале, – Но я всё ещё в лёгких сомнениях по поводу этичности таких развлечений… – О, какой ты скучный! – рассмеялась Марина, с жаром целуя начинавшие подрагивать от долгого нахождения в воде губы, – Тебе же все нравится! — Мне не просто все нравится, мне безумно все нравится, – попытался исправить положение Инкубов, – но когда ты в воде, и ты такая умелая… Чувствую себя кретином, потому что не могу насладиться этим сполна…. Только умоляю тебя, не думай, что дело в тебе! Ты восхитительна! Марина, несмотря на опасения инкуба, не выглядела обиженной или испуганной его словами. Вероятно, за те дни, пока они познавали основы любви, она из закомплексованной девицы всё-таки становилась той самой раскрепощенной, готовой ко всему русалкой, какой ей и положено было быть. Это и радовало, и пугало. Инкубов, естественно, был только счастлив оказаться полем для любовных экспериментов этой красавицы, но, с другой стороны, его не покидал червь сомнений — вдруг он действительно не больше, чем эксперимент? Ведь если Марина превращается в настоящую русалку, возможно, ей, как и её сестрам, мало будет любви одного мужчины, и она пойдет искать развлечений лучше и ярче, оставив его одного после того, как он, наконец, открылся… Будто прочитав его мысли, Марина обхватила шею любовника руками, но не поцеловала, а обняла — крепко-крепко, доверчиво, будто Инкубов был единственным, за что ей в этой жизни хотелось держаться. — Одно твое слово, любимый, и я больше никогда не покажусь тебе рыбой, чтобы не смущать тебя, — зашептала она ему в шею, — я думала, тебе самому этого хотелось… — Мне очень хотелось! — воскликнул инкуб, — Золото моё, я умру без твоего хвоста! Просто дай мне немного времени помирить мои желания и чувства с моим заскорузлым представлением о морали? Хорошо? Он поцеловал её пальцы и усмехнулся от того, как театрально Марина закатила глаза. — «Наверно только дельтаплан поможет мне»! — протянула она музыкальную тему с явным сарказмом, надеясь услышать в ответ смех, но Инкубов почему-то наоборот посерьезнел. — Ты откуда знаешь эту песню? — спросил он севшим голосом. — Как откуда? — изумилась Марина, — Её по радио весь этот год крутят!  – Да ну? – недоверчиво изогнул бровь Инкубов – Не может этого быть! Эту песню мой дедушка пел мне, когда я маленький был, она такая нежная и трогательная, почти колыбельная, вряд ли бы её стали крутить на радио, старье такое… Теперь недоумённо изогнула бровь Марина. — Но это новая песня, – удивилась она, – только в начале лета появилась! И никакая она не колыбельная, это диско! Ты любишь диско? Очевидно было, что вопросы талантов и музыкальных познаний инкубовых родственников её в ту самую минуту мало беспокоили. Она была молода, нага, притянута в объятия к любимому чародею, и меньше всего она хотела думать о чем-то экзистенциальном. Конечно, её беспокоил вопрос, любит ли её избранник ту же музыку, что и она. Для неё теперь этот вопрос был куда более системообразующим, чем странная параллель между детскими воспоминаниями Инкубова и современным шлягером. Инкубов это, естественно, понимал. Поэтому лишь крепче обнял свою морскую деву, прекращая такой бессмысленный в этих обстоятельствах разговор глубоким нежным поцелуем. Зато, в отличие от русалки, экзистенциальные вопросы занимали все пространство мыслей несчастного, понурого, посрамлённого  во всех своих ипостасях Никифора Святославовича Горыныча.  Он, гневно пиная гальку у себя под ногами, шел по безлюдному пляжу, на котором гулкими потоками соединялись шелест волн и ритмичное шепотание города на предскалье, старался, конечно, ни о чем таком философском не думать, но отвратительный червь, заложенный в него снисходительным тоном проклятой Раисы Захаровны, заставлял его впервые в жизни испытать то самое, ужасное, проговариваемое шепотом и издёвкой – неуверенность в себе. — Да пошла она к черту со своим разочарованием! – рявкнул про себя Горыныч, пнул особо тяжелый камень, взвыл от боли, опустился на гальку и взвыл ещё горче. Потому что чуть ниже, всего метрах в пяти от него вышеупомянутая Раиса Захаровна, глаза б его змеиные её не видали, томно хихикала, придавленная чьим-то телом. – Василий, Василий, осторожно! – заливисто протянула она, сбиваясь на шепот, и громко взвизгнула, потому что уязвленный в лучших своих чувствах Горыныч через секунду уже держал ее визави за шиворот.  — Вот как значит?! – закричал он, будто обиженная девчонка, — У меня, значит, недостаточно, а у какого-то Ваньки невнятного все в порядке?! Да у тебя вкуса нет! И мозгов судя по всему тоже!! – Я не Ванька, я Василий, -  пробасил неожиданный Никифоров соперник, дёрнулся и без особого труда вывернулся из хватки. – Да мне плевать! - совсем рассвирепел Горыныч, - Это моя женщина, убери от неё свои лапищи! – Ой-ли, - скептических ухмыльнулась Раиса Захаровна, – как-то ты не выглядишь как человек, склонный к верности, особенно при курортном-то романе! – Да я… – завопил Горыныч и вдруг почувствовал, как руки его что-то оплетает. – Уймись, змеежопий, — стальным тоном произнёс кто-то, и в блеклом свете луны Горыныч отчётливо увидел недоброе, перекошенное от недавнего удара лицо Степана Киврина. – Ты как это сделал? – опешив от таких чародейских фокусов, удивился Горыныч, даже не успев обозлиться. – Мне по судьбе написано с такими, как ты, Горыныч, змеями да драконами, войну вести. Какого хрена ты на человека безобидного полез? Что он тебе сделал? Горыныч насупился. – Не твоего ума дело, черт плешивый! Галька неподалёку хрустнула под чьими-то ногами – не разъехалась, не разошлась, а именно хрустнула. Пополам. — За черта плешивого можешь и передо мной ответить, Никифор, – громогласно заявила Вальпурга, довольно комично пытаясь поправить на плече съехавшую лямку сарафана, – ты же вряд ли хочешь иметь со мной дело, правда? Повисла тяжелая, бескомпромиссная, исключительно между чародеями из разных родов имевшая вероятность случиться пауза. Ну нарушила её не чародейка – а вполне земная женщина. – Вот это да, – ахнула всё ещё полулежащая на земле в расстёгнутой блузочке Раиса Захаровна, обращаясь к суровому Киврину, – а вы, получается, так хорошо разбираетесь в змеях? Может быть, вы и про рептилоидов слышали?  Она привстала с места, явно собираясь двинуться в сторону Степана, но упёрлась взглядом в непроницаемо жёлтые глаза огромной ведьмы и сникла. – Кесарю кесарево, - философски сказала Вальпурга, на всякий случай прихватывая Степана за рукав и улыбаясь во все свои два ряда жутких акульих зубов, – человеки с человеками должны размножаться.  — Жалко… — протянула Раиса Захаровна, подхватывая своего, не совсем соображающего, что вокруг происходило, любовника Василия, — ну ладно, мы тогда не будем вам… ну, вам! С зубами…. Мешать! И потащила свою не очень трезвую ношу куда-то в сторону начинавшего засыпать города. — Зря ты её вычеркнула из вашего змеиного общества, — хмыкнул с издевкой Степан, уперевшись больной щекой о декольте своей ведьмы,  — она вон, почти, как дракон, добычу себе поймала… Жирненькую! Никифор, боюсь, у тебя шансов никаких. Ты с бабами, чуть сильней мошки, никогда справиться не мог. И ушел, приобнимая Вальпургу, вдаль по гальке, омытой морем, оставляя Горыныча в самых странных, внезапных, уже лет пятьдесят как не приходивших ему мыслях. Мыслях о своей жене.