О многочленах, актрисах и Шекспире

      Сигаретный дым тянулся к потолку и растворялся там невидимой паутиной. В комнате витал запах только что совершённого акта страсти и разврата, а перед зеркалом — немым свидетелем произошедшего — лениво поправляла свою растрепавшуюся укладку весьма грациозная дама. Губы её были плотно сомкнуты, а в светлых, затянутых поволокой равнодушия глазах не отображалось ничего, кроме скуки.       — Хорошо было, — протянул Горыныч, лениво выпуская изо рта очередную струйку дыма в потолок. — Надолго ты здесь?       Раиса даже не повернулась в его сторону, только скептически посмотрела на зеркало, ловя заинтересованный взгляд жёлтых змеиных глаз.       — Десять дней.       Никифор Святославович заметно оживился, повернулся к своей внезапной любовнице и соблазнительно подпёр голову рукой.       — Какая прелесть… Так, может, мы…       — Не может.       Раиса Захаровна так резко к нему обернулась, что тот чуть не подавился сигаретным дымом.       — В каком смысле? — он изумлённо вздёрнул бровь, бросая сигарету в стоящий на прикроватной тумбе стакан с водой. — Ты если на счёт жены моей переживаешь, так не волнуйся — она у меня не ревнивая, да и вообще…       — Ох, да какая жена! — Раиса склонилась к растерявшемуся Змею и незамысловатым движнием смахнула с его лба русую прядь. — Ты пойми, Никифор, я ведь думала, что ты… как бы так выразиться? Не только глазами змеиными обладаешь. Но и кое-чем поинтереснее, — она красноречиво посмотрела на одеяло, под которым виднелось мужское достоинство уже в полной боевой готовности.       — Кое-чем поинтереснее? — не понял Горыныч. — Ты имеешь ввиду?..       — Да! Ох, ну ведь ты должен разбираться в змеиной анатомии! Ведь у самцов целых два! А у тебя, как у обычного человеческого самца…       И она, разочарованно поджав губы и тяжело вздохнув, покрепче запахнув халат, скрылась за дверью в ванную комнату.       Горыныч ошарашенно смотрел ей вслед и глупо хлопал глазами. Никогда ещё за всю свою длинную жизнь не приходилось ему столкнуться с подобным. Ни одна дама не уходила от него не удовлетворённой, и уж точно ни одна из них не намекала на такие… непристойные вещи. Кто-кто, но уж он-то точно ханжой не был, но чтоб такое...       Чувствуя себя до крайности униженным и оскорблённым, он как можно быстрее натянул штаны, застегнул рубашку до самой последней пуговицы, и наспех поправив волосы, вылетел из чужого номера в коридор.       Он планировал как можно незаметнее улизнуть в сосновый лес возле санатория подышать воздухом — ему внезапно стало очень душно и отчего-то плохо, но не успел он и шага сделать, как замер, услышав за спиной сдавленные хрипы, будто кто-то отчаянно боролся за своё существование.       Морошкин, согнувшись пополам, одной рукой зажимая рот, а второй хватаясь за живот, задыхался, не в состоянии произнести и слова. Вид у него был такой, будто он прямо сейчас собирался помереть под дверью этой несчастной женщины, надежды которой так и не оправдались.       — Два… Два! — Глеб сипло застонал, словно каждое слово ему давалось с большим трудом и наконец разогнувшись, неистово заржал, тяжело прислонившись плечом к стене. — Два ху… члена! Она надеялась, что ты её двумя чле…       Договорить он так и не смог — Горыныч недобро сверкнул глазами и так лихо впечатал министра в стену, что тот даже жалобно крякнул от неожиданности.       — А ну заткнись! — зашипел он и оглядываясь на вышедшего из другого конца коридора отдыхающего, схватил Морошкина за ворот, будто тот не был таким же двухметровым бугайом как он, и потащил к лестнице. — Ты какого чёрта тут делаешь?!       Морошкин даже не сопротивлялся, только хрюкал всю дорогу, сдерживая приступы неконтролируемого смеха.       — Ну как же? Я же должен был убедиться, что ты действительно её это самое… А ты не-е-ет. Женщина недовольна осталась, — и снова зашёлся в приступе хохота.       Горыныч, выволочив Глеба на улицу в закуток сада, грубо откинул его на скамью. Та жалобно скрипнула под весом министра, но позиций не сдала.       — Не кипятись, Никифор, — отсмеявшись наконец, проговорил он. — Я никому не скажу.       — О-о, это даже не обсуждается! — гаркнул Горыныч, доставая и закуривая очередную сигарету. — Только попробуй ляпни, я тебя…       Что именно он собирался сделать с глупо лыбящимся Морошкиным, тот так и не узнал, потому что невдалеке послышалось звонкое цоканье каблуков и не менее оглушительный стук колёсиков чемодана об асфальт.       Оба, как по команде обернулись и замерли, заметив, как к ним вальяжно подплывает высокая роскошная женщина в развевающемся летнем платье, декольте которого выглядело настолько соблазнительно, что даже обычно равнодушный Морошкин подавил тяжелый вздох.       — Надо было на эту ставить, — прошептал Горыныч, чтоб услышал его только министр.       — Спор-то ты всё равно проиграл, — отозвался тот, не отводя взгляда от ярко-рыжей копны волос, которая была собрана в элегантную высокую причёску и явно претерпела немало стресса по дороге в санаторий.       — Доброго дня, уважаемые. Мои глаза выше, товарищи!       Голос у неё был звонкий, глубокий, а цепкий взгляд небесных глаз внимательно сканировал сидящих перед ней мужчин.       Пахло от неё какими-то невероятно удушливыми сладкими духами, от чего Горыныч даже закашлялся.       — Курить вредно, — она иронично вздёрнула бровь и выхватив у оторопевшего змея сигарету, глубоко затянулась, прежде чем затушить её о бетонную мусорку и выкинуть. — Ну что смотрите? Помогли бы даме!       Оба вскочили как по команде и одновременно ухватились за чемодан, едва не столкнувшись лбами.       — У тебя жена, — Морошкин многозначительно посмотрел на Горыныча и потянул чемодан на себя.       — А у тебя Лариса, — змей дёрнул ручку на себя.       Пререкаясь, ни один не заметил, как дама закатила глаза, словно от скуки, покачала головой, и незаметно скрылась за углом здания.       Дама эта, впрочем, действительно была персоной важной и в санатории оказалась совершенно не так, как обычно люди там оказываются — не по путёвке, а по приглашению. Её многие знали, как столичную театральную диву с весьма специфическим для своего времени репертуаром.       — Ролпугина?! Вика?       Вниз по лестнице, ещё секунду назад, размеренно спускавшаяся Шемаханская, теперь стремительно слетела как по команде и на всякий случай оглянувшись, ухватила подругу за руку.       — Шемаха! — названная Ролпугиной обернулась и ошарашенно уставилась на Киру. — Ты как тут? Неужели в отпуск наконец выбралась?       Шемаханская скривилась и многозначительно подняла бровь.       — Как же, в отпуск, — фыркнула она — совсем по-девчоночьи. — Работа полным ходом, вот Ваню жду, пообедаем и поедем снова к аномалии, измерения частот провести…       — Разве ваш институт этим занимается? — удивилась Вика, с сомнением оглянулась и вдруг лицо её озарила догадка. — То-то я думаю оба твоих бывших тут ошиваются… Представляешь, ни один ни второй меня не узнали!       Кира саркастично усмехнулась и многозначительно посмотрела на роскошное декольте.       — Я даже не удивлена… Глаза не покосили?       Вика прыснула, прикрывая рот рукой и коротким кивком намекнула подруге посмотреть назад. Та обернулась и невольно закатила глаза: вид обоих двухметровых высокопоставленных начальников, которые теперь словно мальчишки, жаждущие внимания старшеклассницы, перетягивали её чемодан то в одну то в другу сторону, как минимум навеивал на мысли о том, что мальчики остаются мальчиками даже в семьдесят.       — Не надорвитесь, товарищи, — снисходительно проговорила Виктория, даже не посмотрев на них. — Господи, каждый раз одно и то же…       — Ты будто бы в претензии, — Кира усмехнулась, вновь окидывая взглядом откровенный наряд, и потянула Ролпугину в сторону столовой.       — Ни в коем случае! Но ты мне всё-таки расскажи про этого своего… Ваню. Три года его не видела, вдруг подрос.       И сдавленно хихикнула, получив ощутимый тычок под рёбра.

***

      Степан Киврин вот уже третий день со скрипящими зубами наблюдал за министерской троицей, которую возглавлял тот самый мерзкий тип, названный Вальпургой Борисом Егоровичем. Он то и дело косился на Шемаханскую-старшую, и что раздражало колдуна ещё больше — после каждого такого косого взгляда поворачивался к своим дружкам и отвратительно хихикал. О чём шла речь — догадаться было нетрудно.       У него — деревенского мужика, который в жизни повидал немало — страшно чесались кулаки, ведь это ж надо — над его женщиной — роскошной женщиной! — смеются какие-то три расфуфыреных нахала. За такое надо было бить не раздумывая. Но Степан прекрасно понимал, что такие радикальные меры его столичная дама явно не одобрит, а расстраивать её ещё больше ему не хотелось. Поэтому всё, что оставалось — это смотреть на наглую рожу чинуши в ответ с немым предупреждением.       О том, что до того не дошло, Степан понял в тот самый вечер, когда у него на Вальпургу были весьма однозначные планы — накормить, удовлетворить и спать уложить. И второй пункт он планировал выполнить со всей готовностью, потому что судя по виду его ведьмы, от откусывания голов окружающим её отделяли только лишь присутствие в столовой самого Степана и полный рот санаторского ужина, который колдун ей активно подкладывал.       Стоило только ему на секунду подумать о том, что ведьма выглядит наконец приемлемо и можно даже снова попытаться её развлечь, как к ним за столик, абсолютно без приглашения и даже не спрашивая, подсел мужчина лет шестидесяти и окинул их обоих цепким, явно очень не доброжелательным взглядом.       — Здесь занято, — буркнул Степан, буравя его точно таким же взглядом в ответ, но вдруг насторожился: Вальпурга, которая до этого активно поглощала драники со сметаной и как бы невзначай касалась под столом бедром колена колдуна, словно оцепенела.       — Как точно подмечено, — елейно протянул мужчина и искривив губы посмотрел на ведьму. — Да, дорогая?       Степану показалось, что у него сердце ухнуло куда-то вниз. Он вдруг вспомнил, где раньше видел этого человека — тогда на перроне, когда он в последний раз сорок лет назад видел ещё молодую Шемаханскую, именно этот высокий, жеманный товарищ встречал её у вагона.       — Толик, я прошу, давай не здесь, — голос у Вальпурги был холодный, резкий, но при этом тихий — чтобы никто дальше их стола этого разговора не слышал.       — Что так? Мало зрителей? — съязвил тот и так мерзко скривился, что у Степана в глазах потемнело — так сильно ему захотелось вмазать по этой самодовольной роже.       — Что ты вообще здесь делаешь? — ведьма едва заметно под столом коснулась успокаивающим жестом руки Киврина, но тот почему-то её отдёрнул, продолжая ненавистным взглялом буравить объявившегося внезапно законного супруга.       — А это дело интересное! — Толик вдруг оживился и словно червь на сковородке, в предвкушении заёрзал на стуле. — Представляешь какая штука: прихожу я на работу, а мне говорят «А что это вы, Анатолий Львович, не отдыхаете? Вашей жене две путёвки выдали в санаторий». Вот я и думаю — раз ты в Крыму, а я в Москве — видать кто-то другой по моей путёвке отдыхает…       — Не неси ерунды! Я пробила путёвку специально для Степана, о тебе даже речи не было.       — Ах, Степан… Киврин? Угадал? — Толик по-хулигански подмигнул колдуну и вздёрнул брови. — Боевой товарищ… Ну надо же, столько лет прошло, никак не угомонится. Видно сильно ты, Валюсь, в душу ему запала.       Степан услышал, как опасно скрипнули зубы у Вальпурги.       — Не смей меня так называть, — рыкнула она, сверкнув в мужа змеиными глазами. Тот даже не шелохнулся.       Но судя по тому, как сменился его смешливый взгляд, как сжалась челюсть и как потемнели глаза, веселиться он больше не собирался.       — Не нравится? А как же мне тебя тогда называть, м? Может, потаскуха тебе больше понравится?       В ту же секунду Вальпурга вскрикнула от неожиданности и даже не успела ничего сделать, прежде чем Степан с небывалой прытью перемахнул через стол и заехал кулаком прямо по напыщенному столичному лицу Толика.       Тот, впрочем, будто сильно и не удивился, и как по команде, накинулся с кулаками в ответ.       Кто-то в столовой взвизгнул, где-то разбилась тарелка, послышались звуки отодвигающихся стульев. Вся столовая теперь стала невольным свидетелем разворачивающейся сцены драки, в которой до конца было неясно, кто же всё-таки одержит победу.       Потому что на вид субтильный, но высокий Толик, оказался очень крепким мужчиной, которого ни со второго, ни с третьего удара деревенским кулаком по лицу, не удалось уложить на лопатки. Наоборот — оба повалились на холодный кафельный пол и то, что начиналось как обмен тумаками, внезапно превратилось в борьбу.       — Что, сволочь, думал, раз я московский, так твою деревенскую рожу начистить не смогу? — прохрипел Толик, с силой ударяя Степана по рёбрам и старательно пытаясь ухватить его за шею.       — Я если тебе твою начищу, тебя в твоём поганом министерстве до гроба не узнают… — колдун ловко увернулся от очередного пинка и заломил руку противника ему за спину. Тот издал болезненный стон и дёрнулся в попытках вырваться. — Извиняйся перед дамой!       — Да какая это дама… Ты что, ещё и слепой, раз бабищу двухметровую не разгля… а-а-а… дел! Руку сломаешь!       — Сломаю и мало будет! — зарычал Степан и хотел было уже приложить головой о пол этого паршивца, как тот ловко вывернулся и таки умудрился прихватить колдуна за шею.       Чувствуя, что начинает задыхаться, Киврин предпринял отчаянную попытку сменить позицию, но вдруг Шемаханский отлетел от него, будто кто-то его оторвал в воздух, и краем уха колдун услышал раздражённый голос своей невестки.       — Ваня, прекрати! Папа, господи, что у вас здесь происходит?!       — Папа? — Это Киврин-младший изумлённо, очевидно, посмотрел на Киру. — Почему твой папа бьёт моего?       Степан тяжело поднялся на ноги, чувствуя как по подбородку стекает что-то тёплое и пару раз проморгавшись, вдруг заметил, что Вальпурги нигде нет.       — Хороший вопрос, — Кира молча протянула свёкру салфетку. — Хотя я догадываюсь о причинах, но папа, чёрт возьми, — зашипела она и понизив голос до едва слышного шёпота, недовольно посмотрела на отца: — вы с мамой уже лет десять даже не разговариваете, живя в одной квартире, какого ты здесь устроил?       — Я устроил? — Степан наконец разглядел окровавленное лицо своего противника и самодовольно усмехнулся, тут же скривившись — на его собственной скуле расплывался здоровенный синяк. — Это этот ваш бешенный накинулся с кулаками! Тьфу-ты, деревня как есть!       — Я бы попросил! — встрял Иван, переводя взгляд с одного отца на другого.       Пока они отчаянно выясняли, кто кого бил и кто кого оскорблял, под руководством только что примчавшегося Морошкина, Степан, прихватив со стола пару салфеток, улучив момент, незаметно ускользнул.       Ведьму он, как ни странно, нашёл в комнате — она, такая обычно статная и огромная — теперь свернулась на кровати и выглядела до того беззащитной, что у Степана в сердце болезненно кольнуло.       Он запер дверь, тихо скинул обувь и стараясь не шуметь, подошёл к кровати. И виновато потупил взгляд, услышав неровный всхлип.       — Я такая дура… — простонала Вальпурга не оборачиваясь и Степан, болезненно скривившись от этого сорванного, так непривычно зазвучавшего голоса, присел на край. — Зачем я вообще в это всё ввязалась, почему решила, что смогу что-то… изменить. В моём-то возрасте.       И снова мелко затряслась в беззвучных рыданиях.       Киврин, который вообще не привык утешать людей — даже самых близких — всё равно неуверенно коснулся женского плеча и нежно погладил.       — Какие твои годы, Пусь…       — Прекрати меня так называть! — просипела она, но даже и не подумала обернуться.       — Не буду, — согласился Степан. — Вот только не права ты. Ввязалась, потому что тошно уже было от этого… прости, даже говорить о нём не хочу. Потому что всю жизнь всё крутилась в одном, а тут… Тут свобода, понимаешь? Деревня, природа, своё всё…       — Дурак ты что ли? — Вальпурга наконец повернулась к колдуну — заплаканная, раскрасневшаяся, и посмотрела на него, как на последнего идиота. — Ты что, всё это время думал, что я к тебе из-за… природы? Из-за деревни твоей?       — Ну…       — Чего «ну»?       — Так ты ж сказать не даёшь! — буркнул Степан. — Ну не только из-за деревни. Ещё и это… того самое наверное. Гормоны…       Он еле успел увернуться от пощёчины, вдруг с совершенно глупым весельем в глазах, посмотрев на Вальпургу.       — Это у тебя гормоны, старый ты дурак! А у меня… — и запнулась, так и не осмелившись сказать.       Степан улыбнулся — мягко так, любовно — как улыбался только ей, и на душе у ведьмы вдруг стало как-то легче.       — У тебя кровь… — она осторожно забрала салфетку у него из пальцев, и приподнявшись, вытерла разбитую губу. — И всё из-за меня.       — Во темнота… Конечно, из-за тебя! — фыркнул Степан. — Я же тебя люблю, а за любовь надо бороться! А за такую, как у меня к тебе… уф! И помереть не жалко!       Вальпурга, душа улыбку, снисходительно — насколько это было возможно — посмотрела на своего колдуна. Тот явно выглядел непомерно довольным, глядя с невероятной гордостью и лаской на свою «отвоёванную» любовь, и от взгляда этого у ведьмы снова защипало в глазах.       — Я тебе не разрешаю помирать, понял? — строго заметила она, аккуратно оглаживая пальцами гладко-выбритую с утра щеку.       — Что-то больно ты, Пуська, раскомандовалась… — Степан смешливо прищурился и вдруг крепко обхватив свою ведьму за талию, притянул к себе.       — Ну как есть, дурак…       — И что, даже тумака за «Пуську» не влепишь?       — Хватит с тебя на сегодня тумаков. Отелло ты мой деревенский…       — Это я-то? Между прочим…       Что там было у Степана за «между прочим» ни ведьма, ни сам колдун так в итоге и не вспомнили, потому что ночь, утянувшая их в свои звёздные объятия, была длинной, а «деревенский Отелло» оказался весьма убедительным в вопросах любви.