Глава 4. Испытания и опора

Беременность Эсми протекала тяжело — словно долгий, изнуряющий подъём в гору, где каждый шаг отнимает последние силы. С первых недель её мучили приступы тошноты: по утрам она едва добиралась до ванной, сдерживая спазмы, а головокружения настигали внезапно — будто мир на мгновение терял опору и начинал кружиться вокруг неё. К середине срока добавились отёки: ноги наливались тяжестью, а кольца стали жать так, что приходилось снимать их; постоянная усталость превратила каждый день в борьбу за дыхание. Каждое утро она просыпалась с ощущением, будто не спала вовсе: тело ныло, веки были словно налиты свинцом. Ночи превращались в бесконечную череду пробуждений — то из‑за острой боли в спине, то из‑за беспокойных мыслей, которые роились в голове, не давая покоя. В темноте она лежала, глядя на тусклый прямоугольник окна, и шептала про себя: «Ещё один день. Я справлюсь». Но среди этой тьмы был свет — Карлайл. Он появлялся в её жизни словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи: с букетом полевых цветов, с тёплым пледом, с чашкой травяного чая, который сам заваривал, зная, что это хоть немного облегчает её состояние. Каждый раз, когда он приходил, Эсми чувствовала, как внутри неё разгорается тепло — тихое, но неугасимое. — Ты как? — спрашивал он, осторожно садясь рядом и беря её за руку. Его пальцы были тёплыми, надёжными, и от этого простого прикосновения ей становилось легче. — Нормально, — улыбалась она, стараясь скрыть усталость. Взгляд её скользил по его лицу — по мягким линиям скул, по внимательным глазам, в которых всегда горел огонь заботы. — Просто немного тяжело. — Я здесь, — он наклонялся, касаясь губами её лба. Запах его кожи — чуть терпкий, с нотками древесного одеколона — обволакивал её спокойствием. — И я никуда не уйду. Я люблю тебя. И нашего малыша. Мы справимся, обещаю. Эти слова становились её опорой. Она повторяла их про себя в моменты слабости, когда казалось, что силы на исходе, когда тошнота подступала к горлу, а ноги отказывались держать её. «Мы справимся», — шептала она, сжимая ладонь Карлайла. Родители Эсми не оставляли попыток переубедить её. Их дом словно пропитался тревогой: каждый скрип половицы, каждый взгляд, брошенный исподлобья, напоминал о негласном противостоянии. Миссис Платт появлялась в её комнате без стука — всегда с тем же выражением тревоги на лице: брови слегка приподняты, губы сжаты в тонкую линию. Она останавливалась в дверях, оглядывая беспорядок — разбросанные подушки, недопитый чай на тумбочке — и тихо качала головой. Мистер Платт, напротив, почти не говорил. Он предпочитал держаться в стороне, укрываясь за газетой в гостиной, но Эсми знала: он слушает. Каждый её шаг, каждое слово, каждый вздох. В тот день мать пришла после полудня. Осеннее солнце пробивалось сквозь занавески, рисуя на паркете золотые полосы, но в комнате было душно — будто воздух сгустился от невысказанных упрёков. — Эсми, ты уверена, что Карлайл — тот человек, который тебе нужен? — начала миссис Платт, садясь напротив дочери. Её голос звучал мягко, но в нём сквозила настойчивость. — Он молод, у него нет стабильного положения. Ты думаешь, он сможет обеспечить тебя и ребёнка? Эсми медленно опустилась в кресло, чувствуя, как ноют мышцы спины. Она сжала пальцами подлокотники, стараясь унять дрожь в руках. — Мама, он старается, — ответила она, глядя в окно, где качались ветви лип. — Он работает, учится. Он не идеален, но он любит нас. — Любовь — это прекрасно, — вздохнула миссис Платт, проводя рукой по юбке. Ткань шуршала, словно шепча: «Ты ошибаешься». — Но жизнь требует большего. Ты упустила шанс выйти за Чарльза, тогда у тебя была бы обеспеченная жизнь, поддержка… Эсми резко повернулась к ней. В груди закипала ярость — тихая, но жгучая. — Я не хочу такой жизни, — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я хочу быть с человеком, который любит меня, и мне не нужно его положение. Вдруг дверь тихо скрипнула. Оба повернулись: в проёме стоял мистер Платт. Его фигура казалась массивнее обычного в полумраке коридора, а лицо было непроницаемым. Он вошёл без слов, но каждый его шаг отзывался в комнате тяжёлым эхом. Остановившись у окна, он повернулся к дочери, скрестив руки на груди. — Ты думаешь, это легко — растить ребёнка в одиночку? — спросил он, и в его тоне не было злости — только усталость. — Даже если Карлайл будет рядом, вы столкнётесь с трудностями, о которых сейчас даже не подозреваешь. Счета, бессонные ночи, нехватка времени… Ты готова к этому? Эсми подняла подбородок. В глазах её вспыхнул огонь — не гнев, а решимость. — Я готова к этим трудностям, — ответила она. — Я не откажусь от своего выбора. Я не откажусь от ребёнка. И не откажусь от Карлайла. Миссис Платт замолчала. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Она встала, поправила юбку и тихо произнесла: — Ты погубишь себя. И его. — Нет, — Эсми встала, несмотря на боль в ногах. — Я спасаю себя. И его. *** Золотой октябрь окутал город тёплым сиянием. Парк, куда Эсми и Карлайл пришли прогуляться, переливался всеми оттенками осени: багряные клёны, янтарные липы, рыжие осины. Под ногами шуршала опавшая листва, а воздух был наполнен тонким ароматом увядающих цветов и свежести. Эсми шла медленно, опираясь на руку Карлайла. Её пальто слегка развевалось от лёгкого ветерка, а в глазах отражались переливы осеннего света. Она глубоко вдохнула, ощущая, как спокойствие парка проникает в каждую клеточку тела. — Как хорошо здесь… — тихо произнесла она. — Словно весь мир замер в этом мгновении. Карлайл улыбнулся, сжимая её ладонь: — Да. И это мгновение — наше. Они дошли до небольшой скамейки под раскидистым дубом, усыпанным золотистыми листьями. Карлайл осторожно усадил Эсми, затем сел рядом, обняв её за плечи. — Знаешь, — начала она, глядя перед собой, — сегодня я была у врача. Он повернулся к ней; в глазах читался неподдельный интерес: — И что он сказал? Всё в порядке? — Всё хорошо, — улыбнулась она, положив руку на живот. — И… я узнала пол. Карлайл замер на мгновение, затем его лицо озарилось такой яркой радостью, что у Эсми защемило сердце от нежности. — Правда? — его голос дрогнул от волнения. — И кто же? — Мальчик, — тихо произнесла она, наблюдая, как его глаза наполняются светом. — Мальчик… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — У нас будет сын. На его лице расцвела такая искренняя, детская улыбка, что Эсми не удержалась от смеха. Она потянулась к нему, коснулась ладонью щеки. — Ты счастлив? — Безумно счастлив, — прошептал он, прижимая её к себе. — Это… это просто невероятно. Они сидели молча несколько минут, слушая шелест листьев и далёкие голоса других посетителей парка. Затем Карлайл отстранился, глядя на неё с задумчивой улыбкой: — Надо выбрать ему имя. — Точно, — кивнула Эсми. — Уже есть идеи? — Джеймс, — предложил он. — Солидное, классическое имя. Или Александр. Звучит благородно. — Хм, — она задумчиво провела пальцем по краю скамейки. — Джеймс… Александр… Они хорошие, но… — Но? — он приподнял бровь. — Мне нравится Рональд, — вдруг сказала она, глядя куда‑то вдаль, где алые клёны сливались с золотистым закатом. — Это имя моего дедушки. Он был добрым, сильным человеком. Я хочу, чтобы наш сын носил его имя. Карлайл помолчал, словно взвешивая слово на ладони. — Рональд… — произнёс он медленно. — Рональд Каллен. — Каллен? — Эсми мягко рассмеялась, касаясь его ладони. — Ты уже всё решил за нас? — Не всё, — он накрыл её руку своей. — Но одно знаю точно: я хочу, чтобы наш сын носил мою фамилию. А ты… ты станешь её носить по праву. Когда‑нибудь.        В её взгляде вспыхнуло тепло: — «Когда‑нибудь» звучит слишком неопределённо. — Тогда… как насчёт «как можно скорее»? — он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание. Она прижалась к его плечу: — Спасибо. — За что? — удивился он. — За то, что ты принимаешь мои решения. За то, что не споришь, не навязываешь своё. Просто… просто любишь. Карлайл взял её руку, поцеловал пальцы: — Потому что это не просто твоё решение. Это наше общее. И Рональд — наш сын. Ветер подхватил несколько листьев, закружил их в причудливом танце над скамейкой. Эсми сжала руку Карлайла, чувствуя, как внутри расцветает безграничная нежность. — Рональд, — тихо сказала она, положив руку на живот. — Мы уже любим тебя больше жизни, малыш. *** 1996 год. Середина февраля выдалась хмурой и ветреной. Снежные хлопья то и дело накрывали город, заставляя прохожих кутаться в шарфы и опускать головы. За несколько дней до предполагаемых родов Карлайл пришёл к дому Эсми под вечер. Он постучал, и она сразу открыла — словно ждала у двери. Его пальто было припорошено снегом, а в глазах читалась глубокая печаль, которую он тщетно пытался скрыть. — Мне нужно уехать, — произнёс он, переступив порог. Голос звучал ровно, но в нём явственно ощущалась внутренняя боль. — Мой отец… Он скончался. Мне необходимо быть на похоронах. Эсми замерла, впитывая тяжесть его слов. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Она сделала шаг вперёд и бережно взяла его за руки — они были ледяными. — Конечно, — тихо сказала она, стараясь удержать дрожь в голосе. — Тебе обязательно нужно поехать. Я понимаю. Он сжал её ладони, словно пытаясь почерпнуть в этом прикосновении силы. — Это займёт всего несколько дней, — продолжил он, глядя ей в глаза. — Я вернусь к тебе как только смогу. Обещаю. Ты и наш малыш — самое важное в моей жизни. Эсми кивнула, с трудом сдерживая слёзы. Она знала: сейчас ему нужно быть там, со своими родными. — Я буду ждать, — прошептала она, прижимая его руки к своей груди. — Возвращайся скорее. Эсми стояла у окна, наблюдая, как его фигура растворяется в серой пелене снегопада. Она приложила ладонь к животу, словно пытаясь успокоить и себя, и малыша внутри. За окном вихрился снег, а в сердце росла тревога — но вместе с ней крепла и вера: он вернётся. Обязательно вернётся.