Часть 12

Гермионе казалось, что они с Драко две пьяные мухи, угодившие в бокал вина. Лениво перебирающие лапками по привычке, но уже не желающие спасения. Такие мысли часто приходили ей в голову, когда она лежала на теплых и влажных простынях, прижимаясь к парню, и потихоньку приходила в себя после очередного «нападения» слизеринца. Он восстанавливал рваное дыхание, прижимая ее к себе и целуя волосы, а Гермиона лежала на его груди и слушала бешеный ритм чужого сердца. Когда наваждение сходило, и разум успокаивался, она задумывалась о том, что совершенно не представляет, как они будут жить дальше. Что их ждет по возвращении в Хогвартс? Как отнесутся их друзья и близкие? Сколько будут судачить малознакомые люди? Внутренний камертон тикал в минорных тонах. Ничего хорошего их не ждет. К несчастью, у нее было слишком много времени, чтобы прозябать под гнетом этих мыслей – ко второму этапу они были достаточно подготовленны. Но Грейнджер ничего не могла с собой поделать, и прекратить эти, казалось бы, обреченные отношения тоже не могла. Потому что беспросветно влюбилась. Мухи в бокале вина. - Ты не думаешь о том, что между нами будет дальше? – однажды спросила она, опираясь подбородком в его грудь и смотря в безмятежное лицо. На лице Драко отразилось множество сменяющих друг друга эмоций: страх, печаль, возмущение, напряжение. Очевидно, не её одну одолевали сомнения. - Я без конца об этом думаю, Грейнджер. Гермиона обняла его покрепче поперек груди и забросила ногу на бедра, чтобы никакая непреодолимая сила при всем желании не могла их растащить по сторонам. - Что можно придумать против чистокровной доктрины? – задала риторический вопрос Грейнджер, впритык изучая его невероятно красивые глаза с наплывами белого поверх небесно голубого на радужках. Словно морская пена. Малфой хмыкнул. - Думаю, результат войны с Темным Лордом отлично дал понять, что эти убеждения – дерьмо собачье. И для большинства людей не имеют значения. - Но не для твоих родителей. Он тяжело вздохнул: - Но не для них… Конечно, Малфои прикусили языки и больше не кичились своим превосходством или происхождением. Потому что одержимость чистотой крови рано или поздно приводила к формированию взглядов и побуждений совершать преступления против человечества. А недавние события наглядно продемонстрировали, что бывает, когда совершаются такие преступления. Люциус отныне довольствовался лишь тем, что владел неоценимо большим родовым наследием, и перестал вскидывать кулак под абсурдные лозунги. Но провалиться им и их особняку под землю, если они когда-нибудь хотя бы допустят мысль о том, что порог их дома переступит маглорожденная или полукровка с намерением стать продолжательницей рода. Драко прекрасно знал, что подковерные игры не прекратятся. Отец и думать не станет о том, что может быть как-то иначе, что его сын может полюбить кого-то неправильного, непривычного, совершенно другого склада и происхождения, и, по существу, имеет на это право. А мать продолжит, как и раньше, кудахтать о том, что нет и не будет партии лучше, чем чистокровная леди. Даже если у леди свиной пятак вместо носа – спасибо сотням лет кровосмешения и фактического инцеста. Когда он, изучая свое семейное древо, узнал, что отец приходится матери родным дядей, ему стало тошно, и он наблевал в цветочный горшок. - Я люблю тебя, Гермиона. – неожиданно для них обоих признался Малфой; он замолчал на пару секунд, а затем продолжил. - Для меня ты в миллион раз приятнее, красивее, умнее и способнее всех чистокровных девиц вместе взятых. И, если кто-то с этим не будет согласен, то могут пойти и сброситься с какого-нибудь обрыва. Потому что так, как они хотят, не будет. В конце концов, если на чистоту крови большинству наплевать, почему мы должны прислушиваться к меньшинству? - Но ведь они твои родители. - С такими родителями и врагов не надо. Гермиона долго смотрела в его решительные глаза, а потом улыбнулась и притянула к себе за шею для поцелуя. - Будет по-другому, да? - Только так, как захотим мы с тобой. – Драко закинул руку за голову и уставился в свод потолка, предаваясь мечтаниям. – Может, уедем в Шамбалу и там и останемся. Обмотаемся в монашеские тряпки, побреем головы… Гермиона засмеялась и прижалась ещё теснее, хотя теснее уже не было. Она перевела взгляд на окно и ужаснулась подкрадывающемуся рассвету. - Боже, Драко, скоро начнется испытание, а мы так и не поспали! Нельзя бесконечно болтать и заниматься сексом! - Можно. И нужно. - Нет! – Гермиона резко села на кровати и посмотрела на него с укором. - Теперь мы проиграем! Блондин цокнул, закатив глаза, и одним рывком опрокинул ее на спину, как борец. - Если заснем, то точно проиграем. Надо скоротать эту пару часов, и, кажется, у меня есть отличная идея… Он перевел ладонь из-за спины Гермионы на бок, и ладонь заскользила вниз, по талии, бедру и улеглась под коленом. - Честно говоря, - начала Гермиона, - у меня внутри уже все болит. Драко сделал брови домиком, вызывая у Гермионы чувство щемящего умиления, и улыбнулся, говоря, что знает множество способов приятно провести время. В ответ на это она закатила глаза. Посмеиваясь, Малфой поцеловал её улыбающийся рот, целомудренно прижимаясь губами. Но через мгновение его зубы захватили нижнюю губу Гермионы, по тонкой коже скользнул кончик языка. Грейнджер снова начала плавиться, как пластилин в его теплых руках, и даже саднящее ощущение между ног начало приглашаться возбуждением. - Что это как не сумасшествие? Хотеть тебя снова и снова… Гермиона покачала головой. - Я не думаю, что это сумасшествие. Думаю, это любовь. И, знаешь, я хочу тебе сказать, что тоже тебя люблю. Ты – невероятный, и меня ведет каждый раз, когда ты, всегда такой неприветливый, эксцентричный и самодовольный, сбрасываешь эти чертовы маски передо мной. Когда твои глаза сияют, как будто ты нашел под елкой самый желанный подарок на Рождество. Когда ты смеешься, и когда вжимаешь меня в свою грудь. Я становлюсь в такие моменты безумно счастливой и, думаю, да, это любовь. Драко слушал её с непередаваемым выражением на лице, и потом залился смущенной краской, рискуя тем, что кожа на щеках вот-вот лопнет от натяжения в улыбке. - Грейнджер, ты – прелесть. Драко улыбался, и его улыбка пугала скрытой в ней возможностью произойти всему, чему угодно, без возможности ступить на обратный путь. Он поднял брови, закусывая белоснежными резцами кожицу на губе, как бы спрашивая разрешения. Это был её шанс сказать «нет» или что-то ещё, что угодно, что могло бы помочь выиграть время или, ещё лучше, развезло бы их по разным комнатам и вынудило начать собираться. Но Гермиона притянула его к себе, пальцами, как гребнем, прочесывая белокурую шевелюру. Ей никогда не приходило в голову, что одна только его улыбка способна принести ей столько счастья, не говоря уже о другом. Когда его неистово жестокие и одновременно нежные, как бисквит в торте, губы плотно прижимались к её губам, было уже невозможно понять, где начинаются они, где заканчивается вселенная. Их маленький, упоительный мир схлопнулся до размеров апартаментов, и больше не было ничего. Не существовало турнира, переживаний за будущее, его родителей с их лицемерием. Пропадали и разочарованые лица Джинни, Рона и Гарри, которые, несомненно, смотрели бы на нее с укором, когда узнали бы. Воображение рисовало сценарии того, что могло бы произойти дальше. Мозг пускал по телу фантомные отголоски воспоминаний о былых ощущениях. А потом сознание рассыпалось на миллиарды кусочков, как взорвавшаяся ваза, когда реальность превосходила все ожидания. Лицо Драко было в десятке сантиметров от её, и Гермиона не упускала из виду его дрожащие ресницы на полуприкрытых веках и распахнутые в вожделении и благоговении губы, пока его длинные пальцы скользили по её коже, пробуждая стайку мурашек. Подушечки пальцев обвели сосок, скользнули по округлости груди ниже. На ребрах невесомые касания сменились ощутимым поглаживанием, а после по животу прошлась вся ладонь. В районе пупка она развернулась и заскользила пальцами вниз, преодолевая выпуклость лобка и накрывая промежность. Гермионе неумолимо хотелось закатить глаза от удовольствия, и, если Бог всё таки был, она благодарила его за то, что наделил Драко смелостью признаваться в своих чувствах и так беззастенчиво касаться её. Потому что, не будь у него этой отваги, она никогда не познала бы такого безграничного удовольствия, подобного хлынувшему потоку воды с плотины через открытые шлюзы. Ей казалось, ни с кем других, из тех, кого она знала, она не смогла бы так легкомысленно отдаться такой порочной похоти, выбивающей все мысли из никогда не прекращающей думать головы. Единственно важным в этом мире становилось только ощущение контакта кожи к коже и поминутно нарастающая жадность ощутить ещё больше. Он сполз на постели ниже, и Гермиона выгнула спину от короткого мазка языком по клитору. Малфой беззастенчиво снимал пробу того, насколько близко она была к полнейшему безумию. Он вообще был не из застенчивых. Проба была неудовлетворительной, судя по тому издевательству, которое началось секундой позже. Его изворотливый язык, способный не только доводить оппонентов до истерики в распрях, но и возносить на вершину блаженства, обвел клитор по кругу и снова поддел языком. Словно заигрывая. Гермиона отозвалась протяжным стоном, чувствуя болезненный излом в пояснице. Она выдохнула и распахнула губы, не в состоянии вдохнуть – гиперчувствительная горошинка была втянута в рот. В какой-то момент Малфой решил, что так недолго и высосать из нее все остатки ясного рассудка, и его безжалостный рот скользнул на живот. Грейнджер ненавидела эту часть тела гораздо сильнее других, также не слишком выдающихся частей: застарелый жирок в районе пупка, который не оставил её даже во время странствий в поисках крестражей, всегда слишком неуместно топорщился. Со стороны выглядело дико, а ему нравилось. Он находил это милым, даже очаровательным. Сравнивал с нежными подушечками лап у кошек, а Гермионе хотелось покрутить пальцем у виска. Потом он ласкал её грудь и, наконец, снова вернулся к губам. Стоило им соприкоснуться, Гермиона охнула от неожиданного, будоражащего толчка. Его член скользнул внутрь, растягивая стенки и посылая по внутренностям волну обжигающего удовольствия. Она вцепилась в его покатые плечи, на которых едва успела высохнуть испарина, и Драко прижался лбом к её лбу. Этот неторопливый секс, практически такой же как в их первый раз, был тем самым идеальным вариантом закрепить все сказанные ранее слова как основное действующее положение. Что отныне мир будет вращаться только вокруг них. Его рука прикипела к её талии, а губы сместились на шею. Гермиона закрыла глаза и улыбнулась, не в силах больше держать в себе рвущуюся наружу радость. Глубокие толчки становились все быстрее, Драко просунул под её поясницу предплечье и приподнял вверх так, что Гермиона теперь касалась кровати только головой, плечами и пятками. Он сжал ладонями её таз и, словно почувствовав, что ей неприятно до легкой боли, сместил руки под ягодицы. Потому что он знал и изучил губами и руками каждую косточку в её теле: ее ключицы, запястья, проступающие под натянувшейся кожей ребра, колени, к которым всегда стремилась его рука. Он знал каждую пульсирующую вену; знал все места, где ей было приятно и неприятно; знал каждый закоулок её разума, проникать в который одновременно с проникновением члена в её вагину Драко доставляло особое удовольствие. Сильнее него, пожалуй, было только понимание, что в моменты близости в её мыслях была не какая-то бытовая чепуха или громоздкие тома, скрывающие в себе секреты мироздания, а только он, его имя и ощущения, которые он вызывал. Малфой толкнулся особенно глубоко и вытащил член, спуская сперму на её живот с громким вздохом. Горячая густая перламутровая жидкость потекла ручейком к ложбинке между грудей. Её ягодицы выскользнули из его рук, и Драко отпустил её, тут же падая на нее и едва успевая опереться на локоть в сантиметрах от её лица. Другая рука сразу же зарылась в её растрепанные кудри. - Если я сегодня сдохну в этом лабиринте… - одышка мешала ему говорить, и он с трудом сглотнул. – Последнее, что я буду помнить – это твои глаза… Такие черные, что радужки не видно, такие манящие… Я бы в них утонул. Гермиона посмотрела на него с поджатыми губами, чувствуя, как начинает печь глаза. В те часы, когда она думала о смерти на турнире, этот страх нависал над ней, словно темный дух, бросающий свою черную, несмываемую тень на все то драгоценное, что было между ними. Она пугала её до дрожи. - Сделай над собой усилие, выживи. Драко посмотрел на нее и все понял. Она боялась того, что он говорил. - Я выживу, Грейнджер. И ты - тоже. Гермиона кивнула. - И я - тоже. В этом она больше никогда не сомневалась, потому что с ней был Малфой.