Вода и применение

Гарри лежал в ванне, позволив горячей воде расслабить затекшие мышцы. После разговора с Люпином голова шла кругом — слишком много новой информации, слишком много имён, связей, тайн. Северус Снейп оказался дальним родственником. Его отец страдал от биполярного расстройства. Мать была медсестрой в этой же больнице. Сириус когда-то угнал катафалк. Римус Люпин, друг семьи, работал здесь же терапевтом и носил в кармане шоколад для перепуганных пациентов. Всё это не укладывалось в голове. Мир, который Гарри считал простым и враждебным — психушка, злые врачи, выдуманные друзья, — вдруг оказался сложным, многослойным, полным скрытых связей и давних историй. Ему нужно было побыть одному, переварить, успокоиться. К счастью, ему, как пациенту без суицидальных наклонностей (после долгих споров Снейпа и Макгонагалл этот статус за ним сохранили), разрешали ходить в ванную без сопровождения. Ванная комната в отделении «Бёрдс» была местом странным. Кафель здесь выложили лет двадцать назад — местами он потрескался, кое-где отвалился совсем, обнажая серую штукатурку. Трубы гудели и посвистывали, словно переговаривались друг с другом на своем металлическом языке. Окно под самым потолком было маленьким, забранным частой решёткой, но сейчас, в послеполуденные часы, сквозь него пробивались солнечные лучи, и пылинки танцевали в них, как маленькие призраки. Гарри забрался в старую, чугунную ванну на львиных лапах — единственную роскошь этого места, сохранившуюся, видимо, ещё с тех времён, когда здание было чьей-то частной усадьбой. Вода была обжигающе горячей, почти нестерпимой, но он любил такую — она расслабляла мышцы, заставляла кровь бежать быстрее и, главное, заглушала мысли. Пар поднимался к потолку густыми клубами, запотевая маленькое окно, превращая решётку в размытый, фантастический узор. Гарри закрыл глаза, откинув голову на высокий бортик. Вода приятно обволакивала тело, невесомость дарила иллюзию свободы. Он пытался ни о чём не думать — просто чувствовать тепло, слушать гул труб, считать удары сердца. Тишина. Покой. Один солнечный луч, прорвавшись сквозь облако пара, ударил особенно ярко — прямо в закрытые веки. Ослепительная белизна пронзила тьму. И мир поплыл. Он стоит на деревянном помосте, выступающем в чёрную, как смоль, воду. Ночь. Воздух пропитан сыростью и холодом. Трибуны вокруг озера ломятся от зрителей — тысячи лиц, раскрасневшихся от возбуждения, факелы, отражающиеся в тёмной глади. Где-то далеко играет музыка, но её почти не слышно за гулом голосов. Рядом с ним — Седрик Диггори, сосредоточенный и бледный, кусает губу. Флер Делакур дрожит, кутаясь в накидку, хотя ночь не такая уж холодная. Виктор Крам хмуро смотрит на воду, словно гипнотизируя её. Голос диктора гремит над озером: — Второе испытание начнётся, когда раздастся сигнал. У чемпионов есть ровно час, чтобы найти то, что было у них отнято, и вернуться на поверхность. Помните: в запасе только час! Что отнято? Гарри не понимает, но чувствует — что-то важное. Что-то бесконечно дорогое. Что-то, без чего он не может. Сигнал. Пронзительный свисток разрезает ночную тишину. Он прыгает. Ледяная вода смыкается над головой, и мир звуков глохнет, сменяясь глухим, пульсирующим гулом. Темнота. Холод пробирает до костей, но тело движется само, инстинктивно зная, куда плыть. Вниз. В самую глубину. Он плывёт, рассекая воду, и видит, как вокруг начинают просыпаться обитатели озера. Мелькают тени — сначала робкие, потом всё смелее. Водоросли тянутся к ногам, хватают за лодыжки холодными, скользкими пальцами. Он отбивается, рвёт их, плывёт дальше. И тут появляются они. Гриндилоу. Маленькие, зелёные, с рожками на головах и острыми зубами. Их глаза светятся в темноте фосфоресцирующим светом. Они кружат вокруг, тыкают в него копьями, пытаются утянуть вглубь. Инстинкт срабатывает быстрее мысли — рука сама выбрасывает вперёд заклинание, которого он не знает, но которое всегда было в нём. Серебряная вспышка разгоняет тварей, и он плывёт дальше, в самую гущу тьмы. И вдруг — видение. Нечто невероятное. На дне озера лежит целый город. Не руины, а настоящий, живой подводный город с домами, выточенными из скал, с улицами, по которым снуют тени, с окнами, светящимися мягким, жемчужным светом. Русалочий город. Он проплывает над шпилями, над площадями, и видит, как из домов выглядывают существа с серебристой чешуёй, длинными зелёными волосами и холодными, немигающими глазами. Они смотрят на него без страха, с любопытством — и с какой-то древней, равнодушной мудростью. А в центре города, на большой площади, стоит статуя. Огромная, каменная, изображающая русалочьего короля с короной на голове и трезубцем в руке. И к подножию этой статуи привязаны они. Четверо. Лежащих на дне, в неестественных позах, с закрытыми глазами, но живых — он видит, как медленно вздымаются их груди. Рон, его лучший друг, рыжие волосы колышутся в воде. Гермиона, с каштановыми прядями, разметавшимися по каменному полу. Чжоу Чанг, девочка из его снов, прекрасная даже здесь, в глубине. И ещё одна — маленькая, похожая на Флер, наверное, её сестра. Четыре заложника, четыре жертвы, четыре сердца, бьющихся в холодной воде. Он подплывает ближе. Русалки-стражи, вооружённые трезубцами, окружают его, но не нападают — ждут. Правила им известны. Чемпион должен забрать одного. Самого дорогого. Самого важного. И оставить остальных, чтобы они ждали своих спасителей, которые могут и не прийти. Гарри смотрит на Рона. На Гермиону. На Чжоу. Сердце разрывается. Он не может выбирать. Не может. Но время уходит, пузырьки воздуха вырываются изо рта всё реже, магия дыхания работает на пределе. — Одного, — шипит русалка за спиной. — Только одного. Выбирай. Он вспоминает всё. Рона, с его дурацкими шутками и преданностью. Гермиону, с её книгами и бесконечной заботой. Чжоу, с её улыбкой... Нет. Нельзя. Надо выбирать. Рука тянется к Рону. Хватает за плечо. Рвёт путы, которыми он привязан к статуе. Рон открывает глаза на мгновение, смотрит мутно, не понимая. Гарри тащит его вверх, изо всех сил работая ногами. Он плывёт, задыхаясь, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Русалки гонятся за ними, но не настигают. Вода светлеет, поверхность всё ближе, ближе... Холодная вода хлынула в рот. Настоящая. Гарри захлебнулся по-настоящему. Он открыл глаза, но вокруг была не вода Чёрного озера, а вода больничной ванны, и он уходил под неё, скользя по скользкому чугуну, не в силах вынырнуть, запутавшись в собственных руках и ногах. Паника ледяными тисками сжала грудную клетку. Он пытался вдохнуть, но втягивал только воду. Лёгкие горели. Темнота наваливалась с краёв зрения. Кто-то рванул его вверх. Резко, сильно, с нечеловеческой для обычного человека силой. Вода выплеснулась через край ванны, заливая кафельный пол. Гарри повис в чужих руках, как мокрая тряпка, закашлялся, выплёвывая воду из лёгких, судорожно хватая воздух ртом. Его трясло крупной дрожью — от холода, от ужаса, от резкого возвращения в реальность. Пощёчина обожгла щёку. Звонкая, отрезвляющая. Он открыл слезящиеся глаза, проморгался. Над ним, мокрый по локоть, с перекошенным от ярости и неподдельного, животного страха лицом, стоял Том Реддл. Его идеально прилизанные волосы растрепались, мокрые пряди прилипли ко лбу. Белая больничная рубашка намокла и прилипла к телу. Дышал он тяжело, прерывисто, и в его глазах, обычно таких холодных и пустых, сейчас бушевала целая буря эмоций. — Ты идиот! — прошипел Том, и это шипение было страшнее любого крика. Голос его срывался, вибрировал от напряжения. — Ты совсем больной?! Совсем, да?! Решил утопиться?! Решил, что так будет лучше? Хорошо, что я... хорошо, что я решил извиниться! Искал тебя по всему этажу, зашёл сюда, а ты — под водой! Не двигаешься! Если бы не я, сидел бы ты сейчас... Он осёкся. Его глаза расширились, зрачки дрогнули, словно он сам только что услышал то, что сказал, и ужаснулся. — ...сидел бы сейчас без единственного друга, который у меня когда-либо был, — закончил он шёпотом, уже не шипя, а еле слышно, будто сам себе не веря. Том отпустил Гарри и отшатнулся к двери, врезавшись спиной в косяк. Его лицо, обычно непроницаемая маска, сейчас было открытой книгой ужаса — не перед Гарри, а перед самим собой. Перед тем, что он только что сказал вслух. Перед тем, что это оказалось правдой. Он уже готов был выбежать прочь, раствориться в коридоре, сбежать от этой невыносимой, чужеродной для него эмоции. — Том, стой! — Гарри, всё ещё кашляя и отплёвываясь, протянул руку. Голос его был хриплым, но в нём звучала отчаянная просьба. — Подожди! Не уходи! Я... я понимаю. Я понимаю, почему ты такой. Том замер, не оборачиваясь. Спина его была напряжена до предела, плечи вздрагивали от прерывистого дыхания. Он стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и, казалось, боролся сам с собой — между желанием сбежать и неожиданной, пугающей потребностью остаться. — Я не утопиться пытался, — добавил Гарри тише, осторожнее, боясь спугнуть. — У меня... опять было видение. Сильное. Я захлебнулся не здесь, а там. В озере. В моём... в моём другом мире. Там был турнир. Подводный город. Русалки. И заложники на дне. Я спасал Рона. А потом... потом вода стала настоящей. Том медленно повернулся. На его лице всё ещё читалась внутренняя борьба — между желанием захлопнуть дверь и убежать, и чем-то другим, более тёплым, более человеческим, что он явно не умел выражать, потому что никогда не учился. — Я... — начал он и запнулся. Сглотнул, провёл рукой по лицу, размазывая воду. — Я не хотел тебя жалеть. Я вообще не умею жалеть. Совсем. Это не входит в мой... эмоциональный репертуар. Из-за диагноза. Мне психологи говорили — много раз, в разных клиниках. Что у меня проблемы с эмпатией. Что я не понимаю чужих эмоций, не чувствую границ, не умею вовремя остановиться. Я сказал тебе правду про твоих друзей, потому что думал... я правда думал, что правда всегда помогает. Что лучше знать, чем сомневаться. Я не понял... не смог понять... что она сделает тебе так больно. Он замолчал, подбирая слова, словно они были на незнакомом, трудном языке, который он только начал учить. — Я понял это потом. Когда ты убежал из столовой. Я смотрел тебе вслед и... и у меня внутри что-то... сжалось. Неприятно. Как будто холодно стало, хотя в комнате было тепло. Я не знаю, как это называется. Может, это и есть... сожаление? — Он произнёс это слово с явным трудом, будто пробуя его на вкус. — И я искал тебя. Весь день. Чтобы сказать... — Он снова запнулся. — Чтобы сказать, что мне жаль. Правда. Очень жаль. Ты мой единственный друг. Вообще единственный за всю мою жизнь. И я... я не хочу его терять. Я не знаю, как правильно быть другом, но я пытаюсь. Честно пытаюсь. Гарри смотрел на него. На этого странного, холодного, почти механического парня, который сейчас стоял перед ним, мокрый, растерянный и впервые за всё время знакомства — по-настоящему, до дрожи, уязвимый. Его обычная броня — высокомерие, отстранённость, ледяной рассудок — дала трещину, и оттуда пробивалось что-то живое, неуклюжее и невероятно трогательное. — Я тоже дурак, — выдохнул Гарри, чувствуя, как по щеке скатывается капля — то ли вода, то ли слеза. — Наорал на тебя. Ты правду сказал, пусть и больно. Ты не виноват, что не умеешь по-другому. Я... я тоже не умею. Прости, что не дал тебе шанса объяснить. Повисла тишина. Только вода капала с края ванны на кафельный пол, отсчитывая секунды ритмичным «кап-кап-кап». Где-то в трубах загудело, засвистело — обычная больничная симфония. — Мир? — спросил Том неуверенно, как ребёнок, предлагающий игрушку другому ребёнку, боясь, что тот откажется. — Мир, — кивнул Гарри и слабо улыбнулся. Губы всё ещё дрожали, но улыбка получилась настоящей. Вдвоём они прошмыгнули по коридору обратно в палату Гарри — благо, время было послеобеденное, когда большинство пациентов либо спали, либо торчали в комнате отдыха перед телевизором, и никого не было. Том закрыл дверь, прислонился к ней спиной и шумно выдохнул. Гарри, уже переодевшись в сухую больничную пижаму, забрался на свою кровать с ногами, поджав колени к груди. Том помедлил, потом сел на соседнюю койку — ту самую, на которой когда-то, в другой жизни, сидели Рон и Гермиона. Сейчас она была пуста, аккуратно застелена казённым бельём. Он всё ещё не до конца пришёл в себя — пальцы его слегка подрагивали, когда он поправлял мокрый рукав. — Расскажи, — попросил Том, и в его голосе не было привычной требовательности, только искреннее, почти детское любопытство. — Что ты видел? Про озеро. Про русалок. И Гарри рассказал. Сначала сбивчиво, потом всё более увлекаясь, вспоминая детали, которые проявились только сейчас, когда он проговаривал это вслух. Про чёрную, как смоль, воду озера. Про ледяной холод, который пробирал до костей даже сквозь магию. Про гриндилоу с фосфоресцирующими глазами и острыми копьями. Про подводный город — русалочий город, с домами из камня и жемчужным светом в окнах. Про русалок — с серебристой чешуёй, длинными зелёными волосами, прекрасными и страшными одновременно, с глазами, полными древней, равнодушной мудрости. Том слушал, не перебивая, и на его лице впервые появилось выражение, которого Гарри раньше никогда не видел — искреннее, почти благоговейное удивление. Его глаза расширились, брови приподнялись, губы слегка приоткрылись. Он даже перестал теребить мокрый рукав. — Русалки? — переспросил он, когда Гарри закончил описывать подводный город. — Настоящие русалки? С хвостами? И они живут на дне озера, в городе? — Ну да. Только они не такие, как в сказках. Не добрые. Они просто... другие. Они охраняли заложников, но не со зла, а потому что так надо. По правилам турнира. — И ты нырнул в ледяное озеро ночью? Без акваланга? Без всякого оборудования? — Там магия работала, — Гарри пожал плечами, хотя внутри него самого это знание вызывало странную гордость. — Я дышал под водой. Каким-то заклинанием. Я его не знаю — в реальной жизни, — но во сне, или в видении, или где это происходит, я его знал. Оно само приходило, когда нужно. Том покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Гарри никак не ожидал там увидеть — зависть. Чистая, неприкрытая зависть. — Твой мозг создаёт удивительные миры, Гарри, — сказал он тихо. — Я бы очень хотел так уметь. Мои фантазии... они скучные. Логичные. Правильные. Там нет русалок, нет подводных городов, нет магии. Там только я и... и другие люди. Которые либо подчиняются, либо нет. — А что там? — осторожно спросил Гарри. — В твоих фантазиях? Том помолчал, глядя в стену невидящим взглядом. Когда он заговорил, голос его звучал отстранённо, будто он читал вслух чужую историю. — Там я добиваюсь успеха. Большого успеха. Меня уважают. Даже больше — меня боятся. Никто не смеётся за спиной, не показывает пальцем, не шепчется: «Это тот странный мальчик, у него с головой не в порядке, держитесь подальше». Там я сильный. Независимый. Мне никто не нужен. — Он резко оборвал себя, словно проговорился о чём-то очень личном. — Глупости. Детские мечты. — Не глупости, — тихо сказал Гарри. — Я бы тоже хотел, чтобы меня уважали. А не считали просто психом из палаты номер пять. Чтобы видели во мне не диагноз, а... ну, меня. Они замолчали. Каждый думал о своём, но молчание было не тягостным, а скорее уютным. За окном темнело, весенний вечер опускался на больничный двор. Решётка на окне отбрасывала чёткие, геометрические тени на казённый линолеум. Где-то в коридоре загремела тележка с ужином, послышались голоса санитаров. — Спасибо, что спас, — нарушил тишину Гарри. — В ванной. Если бы не ты... — Обращайся, — сухо ответил Том, но в уголках его губ дрогнуло что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. — Только в следующий раз, когда решишь исследовать подводные миры, делай это в присутствии кого-нибудь, кто умеет плавать и не боится намокнуть. Гарри фыркнул — не то чтобы засмеялся, но близко. Том посмотрел на него с любопытством, будто изучая реакцию. — У тебя странный смех, — заметил он. — Как будто чихаешь. — А у тебя вообще нет смеха, — парировал Гарри. — Это потому что мне не смешно, — серьёзно ответил Том. — Вообще никогда. Я не понимаю юмора. Для меня это просто набор слов, которые должны вызывать эмоцию, но не вызывают. Гарри посмотрел на него с новым пониманием. Жить в мире, где тебе никогда не смешно, где шутки других проходят мимо, где ты не можешь разделить с кем-то простую радость — каково это? — Ты многое теряешь, — сказал он. — Я знаю, — кивнул Том. — Но я не могу скучать по тому, чего никогда не испытывал. В палату заглянул Филч — проверить, все ли на местах перед ужином. Его кошачьи глазки подозрительно обшарили углы, задержались на двоих пациентах, мирно сидящих на кроватях. Увидев, что ничего криминального не происходит, он хмыкнул, буркнул что-то про «безобразие» и поплёлся дальше по коридору, гремя связкой ключей. — Пойдём есть? — спросил Том, поднимаясь. — А то остынет. Я слышал, сегодня дают что-то с мясом. Наверное, опять соя, но пахнет мясом. — Иди, — сказал Гарри. — Я чуть позже. Ещё не отошёл. Том кивнул, замер на пороге, обернулся. — Гарри... — начал он и снова запнулся, подбирая слова. — Если опять начнётся... видение. Или если вода покажется настоящей. Ты... ты позови. Кричи громче. Я услышу. Гарри посмотрел на него. На этого странного, холодного, неуклюжего в эмоциях парня, который только что признался, что у него никогда не было друзей, что он не понимает смеха и что он готов мокнуть и спасать тонущих, потому что боится потерять единственного человека, которому не всё равно. — Хорошо, — сказал Гарри. — Спасибо, Том. Дверь закрылась. Гарри остался один. Он откинулся на подушку, глядя в потолок, на котором играли тени от решётки. Голова всё ещё гудела после видения, тело ныло от пережитого страха, но внутри было странное, тёплое чувство. Впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы Рон и Гермиона появились и заговорили с ним. Не хотелось погружаться в их утешающий, знакомый мир. Потому что рядом был Том. Настоящий. Со своим диагнозом, со своей холодностью, со своей неспособностью смеяться, со своей странной, неуклюжей, почти нечеловеческой заботой. Но настоящий. Живой. Тот, кто придёт и вытащит из воды, даже если для этого придётся намокнуть и признаться в том, чего боишься больше всего. Может, реальность не так уж плоха, подумал Гарри, закрывая глаза. Может, в ней есть свои русалки. Только они не плавают в озере, а сидят на соседней койке и не умеют улыбаться. И это, наверное, даже лучше, чем магия. Потому что это по-настоящему.