Лабиринт и потеря

Сад, который Гарри успел полюбить как единственное место относительного покоя в этом мире белых стен и запертых дверей, решили облагородить. Инициатива исходила от нового главврача, мистера Крэбба — толстого, вечно недовольного человека, который появлялся в отделении раз в месяц, чтобы подписать бумаги и сделать замечание персоналу. «Терапевтическая среда, — вещал он, тыкая пальцем в пыльные окна, — должна способствовать выздоровлению! А не напоминать тюрьму!» Санитары, во главе с вечно воодушевлённым Хагридом, взялись за дело всерьёз. Целую неделю за окнами гремели лопаты, визжали пилы, и огромная фигура Хагрида маячила среди кустов, как добродушный великан в заросшем саду. Старые, полусгнившие кусты безжалостно выкорчевали, подрезали разросшийся шиповник, подсадили новые — плотные, тёмно-зелёные, с блестящими листьями. А центральную дорожку задумали превратить в небольшой лабиринт. «Для прогулок пациентов, — объяснял Хагрид заплетающимся языком Филчу, который скептически наблюдал за процессом, — чтобы было интереснее! Чтоб голова работала, понимаешь?» Гарри наблюдал за этой суетой из окна коридора второго этажа. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и рассеянно следил за тем, как Хагрид таскает огромные кусты, будто они пушинки, а Филч, поджав губы, тычет пальцем в разметку дорожек, явно не одобряя всей этой затеи. Весеннее солнце пригревало, набухшие почки на оставленных деревьях вот-вот готовы были лопнуть, выпуская на свет первую зелень. Но Гарри ничего этого не замечал. Мысли его были далеко — в том мире, где сады были волшебными, а лабиринты — смертельно опасными. Рядом кто-то остановился. Гарри почувствовал присутствие боковым зрением, но не обернулся сразу — не хотелось выныривать из полузабытья. Только когда тишина затянулась, он повернул голову и увидел Седрика. Тот выглядел… другим. Совсем другим. Бледность, делавшая его похожим на вампира из книжек, которые когда-то читала воображаемая Гермиона, почти исчезла. Под глазами не было привычных теней. Щёки чуть порозовели, и даже осанка стала прямее, увереннее. Седрик улыбался — спокойно, по-доброму, той самой открытой улыбкой, которая, наверное, когда-то делала его королём школы или старостой курса. — Выписывают, — сказал Седрик, перехватив удивлённый взгляд Гарри. В его голосе звучала едва сдерживаемая радость. — Сегодня. Отец приехал за мной. Утром позвонят, оформят документы, и — свобода. — Это… это здорово, — искренне ответил Гарри, и на его губах сама собой появилась улыбка. — Правда. Я очень рад за тебя. — И он действительно радовался. Седрик, такой нормальный, такой живой, такой… настоящий, выходил отсюда. В мир. К отцу. К нормальной жизни. Седрик кивнул, помялся, переступил с ноги на ногу и вдруг протянул руку. — Спасибо, Гарри. За всё. За то, что не смотрел на меня как на вампира или ходячий диагноз. За то, что не шарахался в коридорах. И за то… — он запнулся, подбирая слова, — за то, что, когда я только попал сюда и никого не знал, ты первый заговорил. Спросил, как дела. Это… это много значило. Правда. Гарри пожал протянутую руку. Ладонь у Седрика была тёплой, сухой, сильной. Совсем не такой, как в тех первых, странных видениях, когда его лицо искажалось, становясь неземным, а кожа казалась ледяным фарфором. Тогда Гарри видел в нём Эдварда Каллена — персонажа из книжек, которые читала выдуманная Гермиона. Теперь перед ним стоял просто Седрик. Выздоравливающий. Уходящий. — Бывай, — сказал Седрик, выпуская руку. — Надеюсь, у тебя тоже всё наладится. Правда. — Удачи, — ответил Гарри. Седрик ушёл. Его шаги затихли в конце коридора. Гарри снова повернулся к окну. Лабиринт внизу уже вырисовывался вполне отчётливо. Тёмные, плотные кусты, высаженные тесными рядами, образовывали извилистые проходы. Хагрид, довольно кряхтя, устанавливал последний куст на углу, притаптывая землю вокруг своими огромными сапожищами. Филч размечал дорожки бечёвкой, то и дело поправляя очки и что-то бурча себе под нос. Почему-то от этого зрелища — мирного, почти идиллического — по спине Гарри пробежал ледяной холодок. Он смотрел, как солнце играет на глянцевых листьях, как Хагрид вытирает пот со лба, как Филч спорит с ним о ширине проходов, и внутри нарастало смутное, липкое беспокойство. Что-то было не так. Что-то в этих извилистых дорожках, в этих плотных стенах зелени будило древний, животный страх. И мир поплыл. Он снова в Хогвартсе. Воздух дрожит от напряжения. Третий курс позади, впереди — Турнир Трёх Волшебников. Но он, Гарри, не просто зритель. Он — четвёртый чемпион. Против своей воли, против правил, против всего мира. Все вокруг — ученики, профессора, даже многие друзья — думают, что он сжульничал. Что сам вбросил своё имя в Кубок Огня, чтобы прославиться. Седрик, который должен был быть единственным чемпионом от Хогвартса, теперь смотрит на него холодно. В его глазах — обида и недоверие. Рон, лучший друг, отворачивается, терзаемый ревностью и чувством несправедливости. Только Гермиона рядом. Только она верит, что Гарри не виноват. Первое испытание. Шатёр чемпионов, обтянутый золотистой тканью. Внутри — тишина, нарушаемая только дыханием четверых. Мешочек с моделями драконов. Он запускает трясущуюся руку и вытаскивает самую страшную — венгерскую хвосторогу. Самую свирепую, самую опасную. У неё золотые глаза с вертикальными зрачками и хвост, усеянный шипами. Хагрид манит его к себе в перерыве между подготовкой. Глаза великана горят неподдельным восторгом. «Красавица, правда? — шепчет он, показывая на драконов, прикованных цепями. — Глаза какие! А чешуя!» Гарри смотрит на это великолепие и чувствует, как сердце уходит в пятки. Но надо думать. Метла. Единственный шанс. Он вспоминает о «Молнии» — лучшей метле в мире, подарке неизвестного друга. Призывает её мысленно, всем своим существом, и она прилетает. Рассекает воздух, ложится прямо в руку. Полет. Дракон, яйцо, огонь. Адреналин в крови. Он петляет, уходит от струй пламени, плавящих камни, кувыркается в воздухе, уворачиваясь от шипастого хвоста. Хватает яйцо — горячее, тяжёлое, живое. И уходит вверх, под рёв обезумевшей толпы. Победа. Первое место. Но Седрик тоже справляется. Тоже хватает яйцо. И судьи, посовещавшись, присуждают им ничью. Рождественский бал. Кошмар наяву. У него нет пары. Он зовёт Парвати, потом Падму — путаница, неловкость, слёзы. Гермиона приходит с Виктором Крамом, знаменитым ловцом сборной Болгарии. Рон бесится от ревности, хотя сам не понимает почему. Гарри танцует с сестрой Падмы, чувствуя себя деревянным и неуклюжим. А Седрик танцует с Чжоу Чанг, и они такие красивые, такие правильные, что у Гарри щемит сердце. В тот вечер он впервые понимает, что Чжоу никогда не будет с ним. Второе испытание. Чёрное озеро. Ледяная вода. Русалки. Заложники на дне. Он ныряет, плывёт, отбивается от гриндилоу. Находит подводный город, русалок с серебристой чешуёй, четвёрку спящих — Рон, Гермиона, Чжоу и маленькая девочка, похожая на Флер. Надо выбрать одного. Но он не может. Он освобождает всех — Рона и сестру Флер, потому что не в силах бросить. Выныривает последним, еле живой от холода и нехватки воздуха. Судьи добавляют баллы за «моральный выбор». Он всех спас. И вот — третье испытание. Лабиринт. Такой же, как в саду под окном, но живой, дышащий, опасный. Стены из гигантской изгороди, поднимающиеся на двадцать футов, сдвигаются, дышат, шепчут. В проходах клубится туман — густой, белый, скрывающий опасность. В воздухе разлито напряжение, как перед грозой. Старт. Гарри бежит в темноту. Вокруг — звуки борьбы: крики Флер, рычание Крама, треск кустов. Лабиринт живёт своей жизнью. На него нападают — взбесившийся куст, опутывающий колючками; золотая пыльца, вызывающая галлюцинации; изумрудный туман, в котором просыпаются самые страшные страхи. Он идёт вперёд, сражаясь, теряя ориентацию, находя путь по чутью. Вдруг — Седрик. Лежит на земле, оглушённый, раненный Крамом, который оказался под заклятием. Гарри мог бы пройти мимо. Мог бы оставить его и первым добраться до Кубка. Но он не может. Он помогает Седрику подняться. Они идут вместе. Последний поворот — и Кубок Турнира, сияющий золотом на постаменте в центре поляны. Цель. Победа. Они смотрят друг на друга. В глазах Седрика — благодарность и решимость. «Бери, — говорит он. — Ты заслужил». Гарри качает головой. «Мы вместе. Так будет честно». Они хватаются за Кубок одновременно. И мир взрывается. Портал. Крюк в пупке, выворачивающий внутренности. Холод. Тьма. Запах сырой земли и гнили. Он стоит на кладбище. Настоящем, старом, запущенном. Вокруг — могилы, надгробья, покосившиеся кресты. Луна освещает всё мертвенным светом. Рядом — Седрик, испуганный, ничего не понимающий. Впереди — фигура. Маленькая, похожая на уродливого младенца, которую несёт на руках человек. Питер Петтигрю, предатель, скрывавшийся двенадцать лет. Он опускает свою ношу в огромный котёл, стоящий в центре кладбища. Котёл закипает. Вокруг из темноты выступают фигуры в чёрных мантиях — Пожиратели Смерти. Голос Питера трясущиеся и неуверенный: «Кость отца... невольно отданная... возроди слугу своего!» Из могилы поднимается кость и падает в котёл. «Плоть слуги... добровольно отданная... возроди господина своего!» Петтигрю закатывает рукав, обнажая руку, и с диким воплем отсекает её. Она падает в котёл. «Кровь врага... силой отнятая... возроди врага своего!» Петтигрю приближается к Гарри с ножом. Тот пытается бежать, но невидимая сила держит его. Лезвие впивается в руку. Кровь капает в котёл. Котёл взрывается светом. Ослепительная белая вспышка. А когда она гаснет, из котла поднимается ОН. Тонкий, как скелет. Высокий, выше любого человека. Белый, как мел, с красными глазами-щелями и змеиными ноздрями вместо носа. Волан-де-Морт. Живой. Возрождённый. Он говорит. О верности, о смерти, о Гарри. О том, как его чуть не уничтожил младенец. Пожиратели смеются. Потом он приказывает: «Завяжите пленника». Седрика связывают, бросают к подножию надгробия. «Освободите чемпиона. Дуэль». Они стоят друг напротив друга. Палочки нацелены. Толпа Пожирателей наблюдает. — Убей лишнего, — приказывает Волан-де-Морт равнодушно. Зелёная вспышка. Гарри кричит, закрываясь. Но свет летит не в него. Седрик падает. Медленно, как во сне. Его красивое лицо обращается к небу, глаза стекленеют. На груди — маленькое аккуратное отверстие, из которого сочится кровь. Он мёртв. Мёртв. Седрик, который только что пожал ему руку в больничном коридоре. Седрик, который выписывался сегодня. Мёртв. Гарри кричит. Бьётся. Дуэль начинается. Их палочки связаны золотой нитью — редкое явление, Priori Incantatem. Из палочки Волан-де-Морта начинают выходить тени — призраки тех, кого он убил. Старик, женщина, ребёнок... И двое, от вида которых у Гарри останавливается сердце. Джеймс и Лили Поттер. Они выходят из палочки, полупрозрачные, светящиеся, но такие родные. Говорят с ним. Утешают. Объясняют, как бежать. Как разорвать связь. Приказывают хватать Кубок и уноситься, не оглядываясь. — Мы всегда с тобой, — шепчет мама. — Всегда. Гарри разрывает связь. Бежит к телу Седрика. Хватает его, мёртвого, тяжёлого. Хватает Кубок. Портал снова выворачивает внутренности. Зелёная лужайка перед лабиринтом. Крик. Визг. Чжоу падает на колени рядом с телом Седрика. Амос Диггори, его отец, подбегает, смотрит и издаёт такой вопль, что у Гарри лопаются барабанные перепонки. — МОЙ МАЛЬЧИК! МОЙ МАЛЬЧИК! А потом — темнота. — СЕДРИК! Гарри закричал так, что, наверное, было слышно во всём отделении. Он упал на колени прямо у окна, вцепившись пальцами в подоконник, царапая краску ногтями. Его трясло. Всё тело била крупная дрожь, зубы стучали, а из глаз хлестали слёзы, которых он не замечал. Он бился в истерике, захлёбываясь собственным криком, не в силах остановиться, не в силах вырваться из этого кошмара, который был таким реальным. — Седрик... его убили... зелёный свет... я не смог... я не смог его спасти... он был лишним... просто лишним... Мир вокруг был серым и холодным, но в глазах всё ещё стояла та вспышка. Зелёная, как яд, как та, из детства, убившая маму. Седрик, который только что стоял здесь, живой, тёплый, пожимал руку. Седрик, которого выписали. Седрик, который теперь должен быть жив, но в том мире — в том, другом, таком реальном, таком невыносимо правдивом мире — он лежал мёртвый на холодной земле кладбища, с пустыми глазами, с дырой в груди. — Нет, нет, нет... — выл Гарри, раскачиваясь на коленях. Кто-то опустился рядом. Сильные, но мягкие руки обхватили его за плечи, прижали к себе, не давая биться головой об пол. От этого кого-то пахло шоколадом, старой кожей и чем-то ещё — уютным, домашним, забытым. — Гарри! Гарри, смотри на меня! Дыши! Со мной! Вдох-выдох! Вдох-выдох! Голос был знакомым. Римус Люпин. Гарри судорожно вцепился в его пальто, поднимая залитое слезами, мокрое от пота и слёз лицо. Он смотрел на Римуса, но видел перед собой только зелёную вспышку. — Седрик... — выдавил он, задыхаясь. — Его убили. Волан-де-Морт. Он вернулся. Он убил его... просто так... потому что был лишним... я не смог... я не смог его спасти... — Ш-ш-ш, тихо, тихо. Смотри на меня, Гарри. Только на меня. Седрик жив. Ты видел его только что, помнишь? Он стоял здесь, рядом с тобой, говорил с тобой. Он ушёл домой, к отцу и матери. Живой. Здоровый. Ты помог ему, поддержал в трудную минуту. Это был просто сон. Кошмар. Но не реальность. — Нет, — всхлипнул Гарри, мотая головой. — Это не сон. Это было там. По-настоящему. Я видел его мёртвым. Я нёс его тело. Его отец кричал... Римус помолчал, крепче прижимая к себе дрожащего подростка. Потом, не отпуская, полез свободной рукой в карман своего неизменного потертого пальто и извлёк плитку шоколада. Уже третью за последнее время. Разломил, сунул половину в руку Гарри. — Ешь. Медленно. Шоколад помогает после таких потрясений. Проверено годами. Гарри машинально откусил. Сладкая, чуть горьковатая масса растаяла на языке. Тепло разлилось по телу. Дрожь понемногу стала утихать. Он всё ещё вздрагивал, всхлипывал, но рыдания стихли, сменившись тяжёлым, прерывистым дыханием. Римус достал телефон, быстро набрал сообщение. Экран осветил его усталое лицо с мелкими морщинками у глаз. Через минуту пришёл ответ — короткая вибрация. — Я договорился, — сказал Римус, убирая телефон. — С доктором Снейпом. Не смотри так, это было необходимо. Я веду группу для людей с посттравматическим стрессовым расстройством. ПТСР. Собираемся раз в неделю в большом кабинете на первом этаже. Люди рассказывают свои истории, делятся опытом, поддерживают друг друга. Снейп... — он поморщился, — Снейп, как ни странно, разрешил мне взять тебя туда. Сказал, что, может, это поможет тебе... — он запнулся, подбирая слова, — обдумать своё поведение. И, цитирую, «наконец-то начать адекватно принимать лекарства». Гарри горько усмехнулся сквозь слёзы. Снейп не менялся. Даже в такой момент он умудрился вставить шпильку. Но идти куда-то, где люди поймут — пусть даже частично, пусть даже по-своему, — было лучше, чем сидеть здесь, в холодном коридоре, глядя на лабиринт в саду, который теперь навсегда стал для него могилой Седрика. Люпин привёл его в большой кабинет на первом этаже, который Гарри раньше не замечал. Комната оказалась светлой, с большими окнами, выходящими в тот же сад, но с другой стороны. Стулья здесь стояли кругом, образуя уютный, почти домашний круг. На подоконниках цвели какие-то растения — живые, настоящие, не казённые. В углу тихо урчал электрический чайник, рядом стояли кружки и коробка с печеньем. Здесь уже сидели люди. Самые разные. Кто-то в больничных халатах, как Гарри, кто-то в обычной одежде — джинсах, свитерах, куртках. Кто-то с гипсом на руке, кто-то с перевязанной головой. Женщина средних лет нервно теребила платок. Пожилой мужчина с тремором рук сжимал кружку с чаем, расплёскивая его на пол. Девушка с короткой стрижкой и шрамом через всю щеку сидела, уставившись в одну точку. И среди них — Невил. Он увидел Гарри, и его круглое, обычно испуганное лицо осветилось той самой робкой, но искренней, ободряющей улыбкой. Он похлопал по стулу рядом с собой — свободному, приглашающему. Гарри сел. Невил коротко, по-дружески сжал его локоть. Тёплая, живая поддержка. Просто жест. Но от него почему-то стало легче. Римус занял своё место в круге и начал собрание. Голос его был тихим, спокойным, чуть усталым, но в нём чувствовалась та особая, врачебная уверенность, которая внушала доверие. Люди говорили по очереди. Никто никого не перебивал, не осуждал. Просто слушали. Девушка с переломанными ногами — её звали Кэти — рассказывала, как попала в ужасную автокатастрофу год назад. Машину разорвало на части, она чудом выжила, но теперь боится даже садиться в такси. Ей снится по ночам визг тормозов и запах бензина. Она просыпается в холодном поту и долго не может уснуть. Пожилой мужчина с тремором — мистер Эйвери — рассказал, как потерял жену после пятидесяти лет брака. Рак. Полгода борьбы, и её не стало. Теперь он не может спать в их общей спальне, перебрался в гостиную на диван, но всё равно каждую ночь просыпается и тянется рукой к пустой половине кровати. Руки трясутся с тех пор, как он держал её за руку в последний час. Парень из соседнего отделения, долговязый и бледный, с вечно бегающими глазами — Терри Бут — рассказывал о своей паранойе. Ему кажется, что за ним следят. Что в стенах вмонтированы камеры. Что соседи по палате — агенты спецслужб. Он знает, что это бред. Ему объясняли врачи. Но страх сильнее разума. Он проверяет розетки по двадцать раз на дню, заклеивает вентиляционные решётки пластырем. Жизнь превратилась в ад. Потом настала очередь Невила. Он поднялся, теребя край своего неизменного больничного халата. Встал, помялся, глубоко вздохнул и начал говорить — тихо, сбивчиво, но с каждой фразой всё увереннее. — Меня зовут Невил. Невил Лонгботтом. Я... я тут уже давно. Шестой год, наверное. Мой случай похож на случай Гарри, — он кивнул в сторону друга, сидящего рядом. — Родители попали в аварию. Машина. Лобовое столкновение с грузовиком. Они... они в коме. Уже шесть лет. Бабушка меня воспитывала. Строгая, но любящая. Она делала всё, что могла. Возила по больницам, к профессорам, к знахарям даже каким-то. Ничего не помогало. Они просто лежат и не просыпаются. Он сглотнул, провёл рукой по лицу. — А в одиннадцать... в одиннадцать лет я впервые это увидел. Сон? Галлюцинацию? Не знаю. Но я видел это так ясно, как вас сейчас! Мама открыла глаза и улыбнулась мне. Папа пошевелил пальцами и сказал: «Всё хорошо, сынок, мы вернулись». Я бегал по дому, кричал, звонил бабушке на работу, орал в трубку, что они очнулись, что всё кончилось! А бабушка приехала... с врачами. И скорая. И вот я здесь. Он замолчал, собираясь с силами. Круг слушал в полной тишине. — А тут этот Малфой... — голос Невила дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Он каждый день, когда видит меня, говорит гадости. Что родители давно вышли из комы. Что бабушка просто не хочет меня забирать. Что они меня бросили, потому что я никчёмный, неуклюжий, тупой. Что им стыдно за такого сына. И иногда... иногда мне кажется, что это правда. Что всё это — больница, врачи, бабушкины визиты — просто спектакль, чтобы я не узнал правду. Что я никому не нужен. По кругу пронёсся сочувственный шепот. Женщина напротив — та, что теребила платок, — протянула Невилу бумажный платок, который он машинально взял. Кто-то сказал: «Он просто злой человек, не слушай его». Другие закивали, зашептали слова поддержки. — Ты молодец, Невил, — сказал Римус мягко, когда тот замолчал и сел на место. — Огромная смелость нужна, чтобы говорить об этом вслух. Ты очень сильный. Невил только кивнул, вытирая глаза. Очередь дошла до Гарри. Все взгляды обратились к нему — добрые, понимающие, не осуждающие. Он медленно поднялся, чувствуя себя ужасно неуклюжим и чужим в этом кругу людей, которые только что обнажили перед ним свои самые страшные раны. — Меня... меня зовут Гарри. Гарри Поттер. — Зачем-то добавил: — Мне почти семнадцать. — И замолчал. Он хотел рассказать всё. Всё, что накопилось за эти годы. Про зелёную вспышку, убившую родителей. Про Хогвартс, про метлы и драконов. Про Тома Реддла, который в его видениях был Волан-де-Мортом, а в реальности — холодным, но единственным другом. Про Седрика, убитого на его глазах на холодном кладбище, которого он только что держал за руку в коридоре. Про Рона и Гермиону, которые оказались лишь порождением его больного мозга, но без которых он не представлял жизни. Но слова застряли в горле. Комом, который невозможно было проглотить или выплюнуть. Он открывал рот, но оттуда не выходило ничего, кроме сиплого дыхания. — Моя история... — выдавил он наконец, слыша, как хрипит собственный голос. — Она похожа на Невила. Авария. Родители погибли. Психоз. Галлюцинации. Всё. И сел. По кругу вежливо, с пониманием, похлопали. Кто-то с сочувствием, кто-то рассеянно — каждый был занят своей болью. Римус посмотрел на Гарри с глубоким, тёплым пониманием. — Гарри пока не готов говорить подробно, — обратился он к группе. — И это абсолютно нормально. Мы здесь не для того, чтобы давить. Каждый идёт в своём темпе. Главное, что он здесь, с нами. Что он сделал этот шаг. После собрания к Гарри стали подходить люди. Кэти, девушка с переломанными ногами, опираясь на костыли, подошла и сказала: «Держись, малыш. Выход есть. Я тоже думала, что жизнь кончена, а вот — хожу потихоньку». Мистер Эйвери, с трясущимися руками, пожал его ладонь своей сухой, горячей и прошептал: «Первый шаг — самый трудный. Ты его сделал. Теперь будет легче». Терри Бут, с бегающими глазами, хлопнул по плечу: «Заходи, если что. Мы тут все... того... понимаем». Когда все разошлись, и в комнате остались только Гарри, Невил и Римус, собирающий кружки, Люпин подозвал их обоих. — Вы молодцы, — сказал он просто, без пафоса, но так, что этим словам хотелось верить. — Оба. Я серьёзно. Горжусь вами. Он проводил их до отделения «Бёрдс», сдал с рук на руки вечно недовольной мадам Помфри, которая поджала губы при виде Гарри, но ничего не сказала — видимо, договорённость со Снейпом работала. На прощание Римус сжал плечо Гарри и шепнул: «Если что — я всегда рядом. В прямом смысле. Второй этаж, двадцать третий кабинет. Стучись в любое время». Гарри и Невил молча дошли до своих палат. Коридоры уже погружались в вечерний полумрак, где-то вдалеке гремели тележки с ужином, перекликались санитары. Обычная, рутинная жизнь отделения шла своим чередом. У двери своей палаты Невил остановился. Повернулся к Гарри, и в его глазах, обычно испуганных и затравленных, сейчас светилось что-то новое. Тихое, но устойчивое. — Знаешь... — сказал он тихо. — Мне иногда легче, когда я говорю. Даже если не всё. Просто... вслух. Чтобы кто-то слушал. Не врач, не санитар, а просто... человек. — Он помялся. — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной, Невил. — Гарри кивнул. — Спасибо... за то, что был рядом. Невил улыбнулся той самой робкой улыбкой и скрылся за дверью. В палате Гарри долго сидел на кровати, глядя в стену, на которой играли тени от решётки на окне. Рядом никого не было. Том, наверное, уже спал или читал в своей комнате. Рон и Гермиона не появлялись — может, потому что он перестал в них так остро нуждаться? Или потому что они чувствовали, что теперь у него есть другие — пусть и не такие яркие, не такие волшебные, но реальные? В груди, там, где ещё недавно выла чёрная дыра отчаяния, почему-то стало чуть теплее. Может, от шоколада, который он съел. А может, от того, что в этом мире, полном боли и безумия, нашлись люди — Кэти, мистер Эйвери, Терри, Невил, Римус, даже этот странный, холодный Том, — готовые просто похлопать по плечу, пожать руку и сказать: «Ты молодец». Искренне. Без фальши. Без желания напичкать таблетками или запереть в изолятор. Гарри лёг, укрылся одеялом, глядя в потолок. В голове всё ещё вспыхивали образы — зелёный свет, падающий Седрик, крик его отца. Но они уже не жгли так нестерпимо. Они просто были. Частью его. Частью того, что делало его Гарри Поттером — пациентом психиатрической больницы «Бёрдс», сиротой, шизофреником, и, как ни странно, человеком, у которого, кажется, начинали появляться настоящие друзья.