Часть 1

      Сегодня Мондштадт совсем не играл в лучах солнца привычными яркими красками. Хмурое небо, затянутое свинцовыми тучами, не пропускавшими ни единого лучика, грузно висело вуалью над кирпичными крышами. Свежесть ветров сменилась неприятной духотой, которая обычно накрывала пологом перед особенно сильной грозой. Воздух даже был слегка сладковатым, как будто разлагавшимся. Короткое дуновение вовсе не холодило приятно кожу, а нервно взвивало маленькими завихрениями опавшую еще зеленую листву и пыль.       Обычно многолюдная площадь у фонтана была пуста и почти безмолвна – словно в преддверии скорого дождя все разошлись по домам. Торговцы спешно убирали под навесы лотки со всякой диковинкой, резко становясь совершенно неприветливыми и даже раздражительными, если какой зевака подходил и лениво просил показать товар.       Прохожие сновали быстро, кутаясь в плащи и кофты, будто скрываясь от мнимого дождя, который все не лил и не лил, только создавая неприятное ощущение ожидания.       Птицы летели совсем низко, казалось, почти задевая крыльями крыши домов.       Напряжение не покидало и Ордо Фавониус. Рыцари нервно сновали по коридорам, о чем-то переговариваясь. Совсем неспокойно было в кабинете исполняющей обязанности Магистра Джинн – женщина, сидевшая в кресле, что-то быстро писала гусиным пером на бумаге, одновременно с этим раздавая указания подошедшим лейтенантам. Отдав один документ, тут же взялась за другой, бегло оглядела текст, поставила внизу размашистую подпись, продолжая что-то говорить рыцарям. Визитеры сменялись, шелест бумаги на столе не прекращался, царапанье кончика пера скребло в такт тикавшим на стене старинным часам.       Очередная группа рыцарей, выслушав новые поручения, удалилась из кабинета, оставляя Гуннхильдр наедине. Однако ее одиночество было совсем недолгим – дверь снова скрипнула, открываясь, а затем стукнулась о косяк, впустив в кабинет высокого мужчину.        - Они должны были пересечь границу с Мондштадтомгде-то с три часа назад. Скоро будут в городе, - не отрапортовал и не доложил, скорее, оповестил Магистра тихим голосом мужчина.       - Знаю, Кэйа, - женщина даже отложила перо, звук письма которого словно царапал Альбериху по нервам, на подставку и, скрестив перед лицом пальцы, уперев локти в стол, посмотрела на визитера.       Кэйа Альберих, капитан кавалерии Ордо Фавониус, внешне казался исключительно собранным и даже хладнокровным. Но за столь выделанной маской скрывалось волнение и какая-то необъяснимая тревога, глубоко терзавшая его душу.       К далекой экспедиции Магистра Варки некогда присоединилась его дражайшая супруга. Уж что понесло ее на те далекие снежные склоны Нод-Края Кэйе было не понять. Дитя Сумеру просто несколько месяцев назад едва ли удостоив супруга глупыми объяснениями, унеслась прочь, оставляя его в недоумении. В еще большем недоумении пребывал их сын – Альрик, что, проснувшись поутру, не застал привычно мать, сидевшую обычно в кабинете, а на все вопросы, куда же она делась, получал лишь короткие и не самые информативные ответы. Кэйа догадывался, что причина крылась в Дикой Охоте – явлении древнем, словно сам Тейват, оттого весьма пугающем и довольно противоречивым.        Али Йылдырым, впрочем, такие явления совсем не пугали – чувствовалось воспитание, которое она получила, обучаясь в Академии под покровительством аль-Хайтама. Мужчина привил ей не только искреннюю любовь и стремление к знаниям и науке, но и всерьез взялся за ее обучение военному искусству. Кэйю зацепил ее острый ум, ее харизма и шарм. Ее негрубые, но смертоносные и точные движения с мечом, копьем, да хоть с причудливыми двойными клинками, соединенными цепью на манер нунчаков, привезенными ей некогда посольством из Инадзумы. Его когда-то покорили и ее глаза, золотые, словно в них налили жидкий кор-ляпис, но от гнева темневшие словно обожженная сталь. Он долго ее добивался, терпел безразличие к своим ухаживаниям, поначалу даже недоумевал, мол, неужели его обворожительной улыбки, неприкрытого флирта и самых сладких речей не хватает… А потом с прискорбием он понял, что да, для такой женщины этого действительно не хватит. Он, к удивлению своему, осознал, что от этого он не потерял к ней интерес, а даже напротив – возжелал ее только еще больше.        Али Йылдырым была как недосягаемая звезда, раскинувшаяся на далеком ночном небосводе – она и правда оправдывала свою фамилию. Ее сердце оттаяло постепенно, как озеро по весне сбросило с себя ледяную зимнюю корку. Кэйа это понял не сразу, но пришедшее затем осознание стало для него слаще неги – язык тела Али говорил громче любых слов: она благосклонно принимала прикосновения к плечам, рукам, поцелуи ее пальцев в привычной манере рыцаря. Сама же почти невесомо касалась его предплечий, улыбалась рядом с ним совсем не дежурной улыбкой и никогда более не отводила взгляд.        Кэйа был искренне счастлив, когда она через какое-то время ответила согласием принять в свои огрубевшие от оружия, но все еще нежные руки его сердце, душу и все остальное, что он только подумал положить к ее ногам. Она взамен – отдавала самое ценное, что было у нее – себя саму. Целиком и полностью. Аль-Хайтам, будучи ее наставником, конечно, был уведомлен о намерении своей подопечной связать себя узами брака с мондшдтадским капитаном. Благословение свое он направил вместе с самым резвым голубем и возжелал затем лично его озвучить уже на церемонии бракосочетания.       Секретарь Академии подоспел вовремя – буквально за несколько дней до радостного события. Он находил Али невероятно счастливой, какой он не видел ее уже довольно давно. Мужчина был немногим старше девушки, но все же на правах наставника позволял себе в очередной раз высказать ей свои опасения, предупредить, предостеречь. Она отвечала ему с самой своей искренней улыбкой, а затем, в жесте полной покорности и уважения, взяла его всегда теплую руку в свои – холодные от волнения, прикоснулась губами к перстню на указательном пальце и прижала к своему лбу.        Их свадьба не была пышной – скорее, закрытое мероприятие и только для самых близких – едва ли их набиралось больше десятка человек. Тогда же они узнали, что пара новобрачных уже ожидала ребенка.        Сейчас, стоя в кабинете Джинн, Кэйа снова почему-то погрузился в воспоминания, вырисовывая в сознании белое легкое платье Йылдырым, почти прозрачную фату, черные как смоль волосы, выглядывавшие из-под нее, и золотые-золотые глаза, которые тогда, в Соборе, под самой статуей Барбатоса, в единственном луче солнца, что пробрался сквозь витраж, блеснули самой чистой и искренней любовью.       Их ребенок, будучи плодом такого же высокого чувства, рос похожим на обоих родителей. И внешне, и даже внутренне – он был одновременно их копией, и кем-то самим собой. Его синие, как у отца, глаза всегда с восхищением смотрели на тренировки отца и с нетипичным для детей усердием бегали по страницам книг, которые он доставал из библиотеки матери. Конечно, иногда он и половины слов понять не мог из содержимого. Тогда он непременно находил чистые листы бумаги, аккуратным почерком выводил интересовавшие его вопросы, а вечером обсуждал их с Кэйей или Али. Идея отправить его через пару лет в Академию обучаться в младших классах не покидала мыслей Йылдырым, но материнское сердце, Альберих знал, каждый раз сжималось от осознания, что ребенка придется отпустить куда-то настолько далеко пусть и под надежный присмотр аль-Хайтама и матр.       - Кэйа, она вернется, все будет в порядке, - глухой голос Джинн вырвал мужчину из мыслей, он кивнул – одновременно и ей, и чему-то своему.       - Да, я знаю. Она не только хороший боец, но и стратег. Точно не подставится под какую-нибудь глупость. Просто… отчего-то неспокойно на душе.       - Это нормально, Кэйа, - женщина покачала головой и вновь обратилась к бумагам, - думаю, это пройдет как только ты увидишь Али. Я даже дам тебе отпуск, проведешь его с семьей, как полагается.       - Благодарю, Магистр Джинн.       Они что-то снова обсуждали – то вновь возросшую активность хиличурлов совсем рядом с ущельем Дадаупа, то прибывавшее через месяц посольство из Ли Юэ, то новую методу Альбериха по муштре рыцарей, находившихся в его прямом подчинении. Его отряд считался элитным во всем Ордо – за долгие годы, что рыцари ходили под ним, лишь несколько человек покинуло отряд, и то потому что вышли на пенсию. Вылазки часто случались жестокими и даже кровопролитными, но раны никогда не были смертельными, и после нескольких дней в лазарете, рыцари вновь возвращались к исполнению своих обязанностей. Мужчина рачительно относился к своим людям и их потребностям, при этом не забывая о долге.       Брат нередко критиковал его, даже бросался обидными комментариями, называя его и его отряд – самыми бесполезными ячейками ордена. Но то было лишь пережитком привычки и желания в отместку уколоть, на деле же он не раз становился свидетелем слаженной командной работы отряда, который беспрекословно подчинялся слову своего капитана. Дилюк помнил, как Кэйа был достаточно смелым и решительным, не позволяя увести в далекий поход своих лошадей. Пятнадцать резвых особей – ровно по числу членов отряда, единственные, кто остался в стенах города. Конюшни опустели более, чем на половину, но денники жеребцов и кобыл элитного отряда продолжали греметь довольным ржанием. Кэйа ездил верхом сколько Дилюк себя помнил.       Разговоры прервались грохотом распахнувшейся двери. На пороге застыл взмыленный и запыхавшийся от бега молоденький рыцарь. Грудь широко вздымалась под кирасой, глаза страшно бегали, а из задушенной глотки вырывались бессвязные слова.       - Отдышись и скажи нормально, - потребовала Джинн, снова опуская перо. Голубые глаза оценивающе скользнули по юноше.       - У главных ворот… Магистр… вернулся, - только и удалось разобрать за сбитым дыханием, как Кэйа тотчас же сорвался с места.       Он бежал, не разбирая дороги, летел по лестницам, перескакивая через несколько ступенек. За ним также неслась Джинн – в такой панике молодой рыцарь не иначе принес грустные вести.        Небо стало еще темнее, где-то вдалеке уже громыхало, но вспышки пока не светились в округе. На улице стало еще душнее, в воздухе витал запах озона.  Кэйа ворвался на главную дорогу, которая вела к огромным воротам. На каменных столбах блестели мрачные гербы Мондштадта, с бойниц свисали алые стяги.       В город медленно и в тихой скорби заходили люди. Рыцари. Из ушедших пятидесяти – всего двадцать два. Лошадей было и того меньше. Их копыта устало перебирали по мостовой, иногда спотыкаясь о выпиравшие камни. Во главе процессии на белом коне восседал Варка. Сквозь золото его волос проступала странная седина, лицо покрыли странные шрамы и мелкие черточки морщин, под глазами – бесконечные тени. Синева их померкла, сталась какой-то безжизненной. Рыцари не приветствовали ни Кэйю, ни Джинн, ни других рыцарей и горожан. Толпа вокруг также не ликовала, а разом захлебнулась в безмолвии. Запах гнили, немытых тел, лекарств смешался с предгрозовой духотой.       Альберих заметил рядом с Варкой мужчину, который казался ему совсем незнакомым. Облаченный в серый плащ, мужчина ссутулился на гнедой лошади, старательно избегал пристального взгляда герцога. Всадник был высоким, довольно крепко сложенным. Фиолетовые волосы ручьем спадали ему на плечи, за спиной болталось длинное копье, на конец которого был подвязан за цепь фонарь, в котором плескалось синее пламя. Мужчина был странным, от него тянуло могильным холодом, буквально разлагавшейся плотью и застывшей в посмертии кровью. Сам он вряд ли представлял для окружающих опасность, но вызывал, мягко говоря, недоверие к своей персоне. Лошади странно косились на него, возмущенно фыркая.       - Приветствуем Рыцаря Борея, Действующего Магистра Ордо Фавониус, Солнце Мондштадта, Варку Ульфрика, - с торжеством произнесла Джинн и привычно по протоколу отдала честь. За ней повторили собравшиеся рыцари, как один вскинув в приветствии руку и прижав ее к груди над сердцем, а затем точным движением опустив вдоль туловища.        Кэйа же нервно продолжал выискивать знакомые золотые глаза. Тучи сгущались. Альберих не досчитывался пяти рыцарей его личного отряда, которых командировал Варка. Забыв о военной субординации, в угоду своему положению герцога Мондштадта, мужчина даже не кивнул Магистру в приветствии, взывая колючим взглядом к ответу.       - Она там, - ответил на немой вопрос Альбериха Варка кивком на повозку. Приветствие он проигнорировал. Повозка была где-то в середине процессии. В нее были запряжены две лошади, бесконечно уже уставшие от ее тяжести. Они гулко фыркали и махали хвостами, отгоняя назойливых мух.        Альберих на деревянных ногах зашагал к повозке, сжал кулаки так, что ногти впились в кожу ладоней, оставляя кровавые следы. В ушах стоял глухой гул от тишины. Только резко где-то гремел лязг закрывавшихся ставней.       - Прости, Кэйа, - прошептал Варка, когда капитан поравнялся с ним.       С ужасом для себя кавалерист отметил, что в повозке сидели лишь два раненых на ноги рыцаря, а на полу лежало прикрытое простыней тело. Мужчина забрался в повозку, сел на жесткую лавку и, взявшись за край покрывала, резко дернул его, не давая себе и шанса на колебания.       Простынь вспорхнула птицей и мертво опала на дорогу. Раскат грома заглушил взволнованный ропот горожан, но, казалось, Кэйа оглох совсем не от этого. Голова его внезапно опустела, мысли куда-то исчезли, мозг расплавился в каком-то вакууме. Вокруг не стало звуков, не стало усиливавшегося ветра, не стало первых капель наконец полившего дождя. Было лишь тело, лишь посеревшее лицо с синими прожилками.        Али совсем не выглядела так, будто она просто уснула и могла бы очнуться от дремоты и неги в любое мгновение, стоило только потормошить за плечо. Она была просто мертвой, глухой к внезапному стону, полному боли, Альбериха.        - Али… - не имя, а сипение рванулось из его горла.       Он коснулся тонкими пальцами серой кожи на ее щеке – ледяная. Такого холода он не чувствовал даже в самой свирепой стуже Драконьего хребта. Холод прошиб до мозга костей и цепкими костлявыми руками пробирался к душе и сердцу.       - Али, нет, - снова шепот, снова сипение. Он стек со скамьи на пол, навис над телом, обхватил Йылдырым за окаменевшие плечи и прижал к себе. Трупное окоченение сопротивлялось движением, но Альберих старательно вжимал почившую супругу в свою грудь, что содрогалось от глубоких задушенных вздохов и судорожных беззвучных рыданиях. Плечи дрожали, глаз, не скрытый под повязкой,был в ужасе распахнут, из него лились градины слез, которые крупными каплями падали на поседевшую макушку женщины. Губами он словно старался сцеловатьхолод, который сковал серое тело. Сбивчивым голосом он что-то бездумно говорил, о чем-то умолял – за гулом толпы было не разобрать.       - Али, милая… мой Парадиз… проснись. Открой глаза, ну…       Он молился. Стоя на коленях, он молился. Не Архонтам, не свободным ветрам Мондштадта, не чему-то другому, чуждому и сверхъестественному, а ей. Женщине, что в безмолвии и смерти продолжала быть столь же отстраненной, но теперь по-новому глухой к его просьбам. Мужчина беспомощно и глупо гладил ее по голове, перебирая потускневшие волосы, касался губами ее синих уст, носом водил по ее щеке, на которой вздулись венки, пытаясь уловить знакомый запах Сумерского шафрана – глубокого и сильного – но в ноздри продолжал прорываться все такой же мерзкий дух тлена.       - А-А-А-А-А! – вопль разрушил скорбный полог тишины. Такой резкий, такой громкий и преисполненный болью, что особенно впечатлительные зеваки даже дернулись в страхе.        Джинн, прикрывшись рукой, позволила себе миг слабости – тихие слезы боли за боль товарища, компаньона, друга. Розария покачала головой и что-то нашептала рядом стоявшей монашке – к похоронам надо готовиться немедля. Атос, Портос и Арамис удерживали Эмбер от необдуманных порывов жалости.        - КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! – снова взревел Альберих, уже окончательно утонув в своем безумии вдовца. Вдовец. Это осознание никак не приходило в его голову, но думать, что это всего лишь чья-то грязная и отвратительная шутка, он уже не мог. Слишком реальным был холод серой кожи, слишком отчетливыми были залегшие под закрытыми веками тени, слишком глухо было рядом с ухом – звука дыхания не доносилось ни на миг.        Варка не решался признаться своему протеже, что, по сути, его оплошность, его недогляд, его позорная самоуверенность привели эту бедную девочку в могилу. Хоть и прямой его вины в том не было, все же с себя ответственности командир не снимал.       Но признаться… о, Архонты, его язык позорно прилип к небу, горло высохло – из него невозможно было вытянуть ни звука. Варке оставалось только смотреть и слушать, как метался в повозке Кэйа с трупом в руках, как он стенал и бился в агонии, обрученный теперь уже со своим горем овдовевшего рыцаря.       Голодный до чьей-нибудь смерти взгляд метнулся к застывшим впереди всадникам. Варку ему хотелось придушить за взгляд, полный бредового сочувствия. Но вот неизвестный ему мужчина… он был отнюдь не равнодушен, скорее даже, напротив – разворот плеч сгорблен, голова все также поникшая. Вдруг блеск моргнул где-то за серебристыми прядями.       Неосторожный поворот головы обнажил серьгу из белого золота, инкрустированную кор-ляписом и адамантами. Альберих захлебнулся в судорожном вздохе, резко провел по правому уху женщины рукой и обнаружил там пустоту. Во второй мочке продолжала болтаться серьга, идентичная той, что снова скрылась за волосами неизвестного мужчины.        Альбериху показалось, что теперь он потерял Али второй раз – ее последние мгновения принадлежали не ему, а какому-то ратнику в сером плаще. Выдумывать причины такого поступка Кэйе не хотелось. Скорее, он был совсем не в состоянии даже мыслить. Просто какие-то обрывки, какие-то почти инстинктивные порывы, полнейший хаос, паника, которая мгновениями позднее оборачивалась бешенством.       Дилюк оставался чуть поодаль. Внутри снова клокотало от ненависти к рыцарям. Он уже однажды сгорел, когда они опоздали, не успев вытащить из глубины Ада его отца, жизнь которого тогда еще совсем юному Рагнвиндру пришлось оборвать собственноручно. Он возненавидел их самой чистой и искренней ненавистью, на которую только способен сирота. Теперь винодел снова тонул в этом чувстве, видя, как ломало его брата в той треклятой повозке. Он не видел, каким стало прекрасное смуглое лицо его невестки, какой она вернулась домой.       Мужчина давал время Альбериху испить чашу горя – не из мести за тот провал, а чтобы легче было потом. Разум не прекращал работать: вертелись мысли о том, что похороны он хотя бы в этот раз возьмет на себя, о том, что надо как-то сказать о смерти матери малолетнему племяннику, который обожал женщину с искренней детской душой. Он думал, как не дать Кэйе слишком рано последовать за Али – с него сталось бы наложить на себя руки или отправиться в одиночку на невыполнимую миссию – наверное, его не смог бы остановить даже отцовский долг.        Он дал ему еще немного времени, когда медленными шагами прошел мимо Варки и его компаньона. Он дал ему еще немного времени, когда остановился у повозки, не позволяя себе ни мгновения праздного любопытства взглянуть на труп в руках рыцаря. Он вообще старался не смотреть на тело, его взгляд напряженно впивался в бледное лицо брата. Он молчал, понимая, что любые попытки утешить будут кощунственными и только замарают память о женщине, что без остатка забрала всю душу Альбериха себе – она ненавидела делиться. Дилюк только тронул его спину ладонью.       Кэйа даже не вздрогнул от прикосновения. Он снова сделался тихим, почти неслышно поскуливал и качал в руках мертвеца. Он умывался дождем, что уже бурным водопадом лил с неба, умывался и своими слезами – солеными, горькими и контрастно горячими.       - Кэйа, - хрипло позвал Рагнвиндр через несколько минут. Голос был низким от долгого молчания и грусти, - вставай.  Ответом ему была нараставшая в громкости и силе новая волна скулежа и боли.        - Кэйа, вставай, - зазвенела стальная нить приказа.        Рыцарь только с новой силой вцепился в руки и плечи женщины, оставаясь в прежнем положении и не двигаясь с места. Ему бы хотелось окоченеть прямо так и тут, обратиться статуей или, быть может, внезапно загореться и забрать прахом с собой на Небеса тело супруги. Но ничего из этого не происходило, а голову продолжали наполнять черные мысли. Дилюк нахмурился, залез осторожно в повозку. С усилием он оторвал каждый палец мужчины от плеч Али. Движения были грубыми, но не жестокими – просто как необходимая ампутация пораженной болезнью конечности, чтобы спасти все остальное тело. Когда последний палец оказался разжат, а собственные руки уже находились в плену других цепких пальцев, облаченных в красно-черные перчатки, Кэйа издал тихий звук, больше похожий на стон раненного зверя, которого уже решили добить, даже загнав в угол.       - Она не проснется, - приговор. Дилюк взял его подмышками, безжалостно тянул на себя. Кэйа неумолимо сопротивлялся, давил собственным весом, мышцами. Он стал по-настоящему тяжелым – будто вся скорбь мира сконцентрировалась в его костях, мышцах, даже в его крови. Он обмяк, пытаясь снова сползти к телу.       - Нет, - прошипел Дилюк, уже поднимая собственный вес и вес брата только на ногах. Мужчина выбрался из повозки, внезапно ставшей гробом для целой семьи, оттащил подальше Альбериха и втиснул его сквозь толпу к какому-то зданию. Кэйа в ужасе взглядом проводил двинувшуюся вновь процессию, но его голову резко и настойчиво повернули, - Нет! На меня смотри! Смотри на меня! Ты сейчас же уйдешь отсюда. Вместе со мной. Уйдешь, а там решишь, что делать дальше. Но здесь ты не останешься. Ты меня понял?       Ответа не последовало: был лишь усталый кивок после того, как Альбериха встряхнули за плечи. Скорбная истерика выжала его словно плод закатника, оставив только помятую жухлую кожуру. Его совсем не держали ноги – Дилюк чувствовал это своими руками, на которые все больше и больше давил вес тела напротив.        Рагнвиндр перекинул руку Кэйи через свои плечи, взял почти весь его вес на себя и поволок прочь – в сторону таверны.        Он обещался выгнать оттуда всех посетителей, закрыть ее хоть на весь оставшийся день, а затем – и на неделю. Кэйе требовалось место, куда он смог бы сбежать от этой сочувствующей лицемерной толпы. Утешения – лишь пустые слова, лишенные всякой души и настоящего искреннего сочувствия. Он позволил бы разбиться окончательно, но не на глазах всего города, а там, в темных гостевых комнатах третьего этажа таверны. Чтобы никто не видел того сокровенного, что рвалось из зияющей дыры в груди, не защищенной ни кольчугой, ни доспехами. Обнаженная грудь, испещренная шрамами и свежими ранами – к ним добавилась еще одна, которая со временем, конечно, зарубцуется, но не исчезнет никогда.  Это спасение было совсем не актом нежности, это было суровой братской обязанностью: вытаскивать даже из бушующего пламени, рискуя всем собой.       «Доля Ангелов» против обыкновения в такой час была почти пуста. Два одиноких посетителя засели у барной стойки, ожидая свои кружки бодрящего кофе. Еще один – только начинавший трезветь после вчерашней попойки бард лежал на столе, уронив голову себе на руки, и громко храпел. На втором этаже тихо хихикали три девицы, потягивая яркие безалкогольные коктейли.       - Всем – вон, - голос Дилюка разрушил эту хмельную идиллию таверны, прогремев сквозь запах древесины и бочек с вином.  Против обыкновения, спорить с ним не стали. Клиенты редко бывают настолько сговорчивыми, когда хозяин заведения их выгоняет с праздников жизни. Однако что-то в его голосе было настолько нетерпеливым и безапелляционным, что легче было согласиться и, оставив причитающуюся мору на барной стойке, спешно ретироваться прочь, прихватив с собой еще и заспавшегося барда.       Дверь за клиентами захлопнулась, бармен покинул заведение через задний вход. Дилюк закрыл двери на плотные засовы. Кэйа уже сидел у бара на стуле. Его стан снова обмяк, плечи забились в сухой дрожи.        Дилюк снова смотрел, снова наблюдал, снова становился свидетелем того, как на его глазах ломался, пожалуй, самый сильный человек, которого он только знал. Кэйа, всегда ироничный, находчивый, непробиваемый перед любой неудачей, обратился в сгусток всепоглощавшей скорби и немого страдания. Он чувствовал пустоту, что постепенно поглощала его брата, забирая с собой, вслед за той, кого уже, наверное, везли в Собор для подготовки к похоронам.        Кэйа вдруг издал звук, походивший на скулящий плач, и поднял голову, впервые посмотрев точно в глаза Дилюка.       - Она была такая холодная, - прошептал он. Казалось, даже облачко пара вырвалось из его рта, как обычно бывает зимой, - такая холодная… я даже не мог… ее согреть.       Глупые слова, даже наивные лились из него с обнаженной болью. Он перевел взгляд на свои ладони – изуродованные шрамами и мозолями – вспоминая, как пытался хоть немного обратить в тепло ледяные плечи супруги. Он, обладатель Крио глаза бога, пытался кого-то согреть.       - Я знаю, - находить правильные слова для Дилюка становилось слишком нерешимым заданием.       - Она же… она же ненавидела холод, всегда куталась в любые накидки, - единственный глаз его словно ослеп, смотрел сквозь Дилюка, постепенно наполняясь слезами, - а я над ней всегда смеялся. Говорил, мол, само солнце Сумеру течет по ее жилам вместо крови. Она… она умер… ум… умерла там… в холоде… она его ненавидела.       Он схватился с криком за волосы, сжал их с такой силой, будто самому себе старался выдрать скальп.       - Я должен был быть рядом с ней! Там! Всегда с ней! Я бы защитил! Но что… что я наделал? Просто дал ей уйти. И теперь она там – в этой повозке – лежит как тюк с пшеном.       Мужчина разразился утробными рыданиями, которые сотрясали все его тело. Он даже упал с высокого барного стула и, поджав под себя колени, заколотил по полу то кулаками, то ладонями. Дилюк морщился от чужих криков, малодушно мечтал закрыть уши руками и не слышать этой боли и вселенской скорби. Однако сердце в переживаниях за брата ныло куда громче. Рагнвиндр взял большую кружку, налил почти до краев крепленого вина, немного разбавленного водой – чтобы угнетенный шоком организм не исторг горячительный напиток вместе с рвотой. На вкус оно точно было безумно горьким и терпким – такое не любил даже его брат-пьяница. Но чтобы заставить его расслабиться, быстро опьянев, необходимо было именно такое.        Дилюк взял его под горло, не надавливая, а только, чтобы приподнять голову, и медленно стал вливать алкоголь. Тонкая струйка стекла из уголка рта, побежала затем по шее и отпечаталась темным багровым пятном на белом воротнике рубашки рыцаря. Он с ненавистью глянул на винодела, но смолчал, только покорно глотал, двигая кадыком под горячей ладонью. Он почти давился, кашлял, впервые расстраиваясь от того, как больно обжигает вино горло и внутренности. Оцепенение от горя уступило месту постепенно накатывавшему опьянению.       - Послушай, Кай, - заговорил Дилюк, отставляя в сторону опустевшую кружку, не дожидаясь, пока Альберих, утерев рот, разразится гневной тирадой, - у тебя в распоряжении сейчас вся эта таверна: можешь хоть все тут перебить и напиться до беспамятства. Но помни: тебя дома ждет твой сын, он пока не знает, но его осознание будет куда хуже твоего. Он ведь не будет знать, что это за чувство, которое будет сжирать его изнутри, пока его папаша будет заливать собственное горе вином, совершенно позабыв о том, что его собственному сыну нужна помощь и поддержка ничуть не меньшая. Так что выбирай: я готов даже позволить тебе совсем в ничто разгромить эту самую таверну. Но принять этот выбор я не смогу. Соберись. Возьми себя в руки. Покуда в тебе еще нуждается человек, которого ты сам привел в этот мир.       Последние слова были сродни пощечине. Слезы резко высохли на уже липких щеках. Только начавший расплываться по телу винный дурман отступил. В глазу заплескалась внезапная ясность и решимость. Кэйа сам весь подобрался, просто уселся, опершись спиной о барную стойку, и колким взглядом вцепился в лицо Дилюка. Дилюк отдавал отчет своим не самым мягким речам, однако он успокаивал истерику так, как умел. Как сам себя научился успокаивать за те три долгие года, что он отсутствовал на родных землях. Он принял на себя этот обет – обезопасить брата и племянника, разделить с ними боль утраты.       - Он утром спрашивал у меня сегодня… когда она вернется, - глухой шепот взвился из самой груди, слова лились прямиком из сердца, - я не знаю, как сказать ему. Кэйа не был похож на себя самого – на того интригана, обманщика и плута. Его ум был острым и быстрым, быстрее, чем у кого бы то ни было. Дилюк, бывало, даже не поспевал за ходом его мыслей – всегда логичных, стройных. Теперь холодный ум будто сломался, подвешенный язык не мог изогнуть звуки в правильные слова. Это было не интеллектуальное бессилие, а экзистенциальный кризис. Он с болью признавался сам себе: быть опорой, единственной опорой для сына, ему вдруг становилось непомерно трудно. Отец должен быть сильным, тем самым щитом от холодного ужаса и несправедливости внешнего мира, позволяя лишь окунаться в него постепенно, только когда придет время. Кэйа понимал: он действительно сильный воин, наверное, один из сильнейших в Мондштадте. О его боевых техниках даже за пределами Города Ветров слагали легенды – конечно, на авторство собственных метод он не претендовал, но с недавних пор обзавелся несколькими учениками из Фонтейна и Сумеру. Но физическая сила обращалась в ничто перед гнетом морального истощения и беспомощности.       - Ты знаешь, - отрезал Дилюк, - все ты знаешь. Тебе стоит только заговорить, для Альрика ты обязательно найдешь правильные слова.       Рагнвиндр редко видел Кэйю в пограничном состоянии. Обычно собранный и хладнокровный, он нередко создавал впечатление глухого к чужим эмоциям человека, но, по правде говоря, лишь скрывал за циничной маской рациональный расчет. Даже попадая в самые сложные ситуации: то срыв переговоров с представителями Фатуи, то теракт накануне Луди Гарпастум, то жадные до денег и недобросовестные поставщики вин – разум его не подводил. Дилюк внутренне был уверен: его брат соберется и в этот раз. Просто на это понадобится чуть больше времени.        - Я не хочу возвращать ее в Сумеру, - после долгого молчания рыцарь снова заговорил. В его словах боль уже не была возведена в абсолют, а перемежалась с думами и желанием найти выход из этого лабиринта и новой реальности.        - Если захочешь, можешь похоронить ее в нашем фамильном склепе, - предложение со стороны Дилюка было отнюдь не сиюминутным порывом. Али для него и правда была частью семьи.       - Нет. Нет, не стоит. У нашего дома есть участок земли, недавно купил, пусть… будет там. Да. Так будет правильно.        Кэйа не сбросил себя саван боли, но новая ипостась решимости взвилась в его разуме. Он попросил Дилюка принести ему перо и бумагу, начал что-то писать аккуратным каллиграфическим почерком: письмо в Собор – назначить отпевание на послезавтра, одновременно с ним – письмо в герцогство – собрать ее вещи: платье, косметику, серебряное колье – подарок наставника; затем – письмо на винокурню «Лично в руки Аделинде» и такое же для Эльзера: коротко оповестить о трагедии, просить забрать на несколько дней сына, присмотреть за ним, только, чтобы детская память не запечатала в себе образ посмертной маски на лице матери.        - Я не хочу, чтобы он был на похоронах, - объяснял Кэйа, передав посыльным срочные письма, - это будет слишком.        - Я понимаю. Я заберу его и отвезу на винокурню. Аделинда будет рада его увидеть, она скучает.       Короткие фразы – просто, чтобы отвлечь. Кэйа не нуждался в пустом участии, ему как воздух нужна была помощь, реальные действия, чтобы он смог сделать все правильно.        Распрощавшись с Дилюком у таверны, Альберих против ожидаемого уверенными шагами направился к Собору, шпиль которого блестел высоко над крышами домов. Тучи несколько разошлись, кое-где даже едва выбивался какой-нибудь скромный лучик солнца, но тут же в стеснении забивался куда-то в небесную хмурь вновь.       В Соборе его встретили ушатом соболезнований и сочувствующими взглядами. Из вежливости он ответил на несколько дежурных фраз такими же измученными дежурными словами, кому-то даже поклонился с почтением. Остальной шквал неприглядного лицемерия он проигнорировал.        В морге Собора было холодно. Он находился не в каких-то Архонтами забытых подземельях, а в отдаленном флигеле. Здесь всегда царила особая тишина – не благоговейная, не умиротворенная, а скорее спертая и пропахшая известью, полынью и какой-то химической дрянью. Стены из белого камня не давили. В главном зале лежало всего одно тело. Мертвым оно было, по меньшей мере, несколько недель, но сохранилось нетленным благодаря странной магии и, кажется, алхимическим зельям, которые вливались в него в нечеловеческих дозах.       По крайней мере, сие следовало из отчета патологоанатома, молодого мужчины, совсем юноши на вид, который пристроился на два шага позади Альбериха и, пока провожал до прощальной залы, рапортовал о результатах вскрытия. Он оставил его также бесшумно, как и настиг, просто в какой-то момент испарился, и на последний в своей жизни эшафот Кэйа всходил уже в одиночестве.       По крайней мере, он так настойчиво желал проститься с женой не при посторонних, коих, наверное, набьется бесчисленное множество во время похорон в Собор, что даже не заметил, как в тени помещения, в дальнем углу шуршала инструментами сестра Розария.       Бледнолицая женщина, облаченная не в монашеские одеяния, а в простое черное платье, с тихим стуком намешивала в склянке какой-то состав, разбивая в проявителе комочки краски. Она была художницей вечного покоя, лучшим гримером и бальзамировщиком в Мондштадте. Своими руками, которые обращались с кистями и скальпелем с той же точностью и изяществом, с каким она сражалась своим копьем, она умела вернуть лицу то умиротворение, которое нередко крала смерть.        Кэйа знал: она была лучшей в своем деле. Мужчина подошел к изголовью стола, едва сдержал порыв коснуться уже завитых в локоны волос. На них явно виднелся состав, скрывший проступившую мертвенную седину, снова возвращая им иссиня-черный цвет. Кожа уже не была такой устрашающе серой, щеки даже были припорошены легким ненавязчивым румянцем.        - Платье доставили, - проговорила Розария без ненужных приветствий, наконец, переставая размешивать краску, - хорошо, с завязками на спине. Можно будет не резать.       - Резать? – как-то глупо переспросил Кэйа.       - Ну да, резать, - женщина в недоумении вскинула тонкие брови, - а как ты думаешь, на трупы одежду надевают? Со спины разрезают и натягивают. Они упертые, руки ты им не согнешь.        Розария подошла, тонкой стеклянной палочкой стала наносить черную гущу на брови и ресницы, немного их подкручивая. Али стала совсем похожей на себя, осталась только трупная угловатость черт лица. Розария действительно была лучшей.        - Мальчик придет? - не отвлекаясь от кропотливой работы посмертного художника, после недолгой паузы спросила она.       - Нет. Я не хочу.        - Это хорошо. Детские глаза видят куда больше, чем следовало бы. Пусть лучше смотрит на ее портреты, если ему вдруг захочется вспомнить. Отпечатывать себе в памяти мертвое лицо матери… не то, что нужно для ребенка.       В другой обстановке Кэйа бы непременно съязвил, мол, Розария так беспокоится о психике чужого ребенка. Но на колкие комментарии совсем не было сил. К тому же, он видел, что монахиня искренне переживала за его сына. Будучи его крестной матерью, она питала к нему самые нежные и искренние чувства, вместе с тем, внешне их никак не проявляя. Она была бойцом – не только со смертью, но и на службе у нее же. Не раз они встревали в битвы: были и несерьезные стычки с какими-нибудь хулиганами в переулках, но были и кровавые бани на грани провала. Она всегда била точно, с размахом, он – отвлекал, обманывал и сплетался с ней в танце смерти, скользя с ней единым организмом по созданному их глазами бога трескучему льду.        - Кэйа, - позвала она мужчину, видя, что он снова погрузился в мучительные воспоминания, - она была красивой. Красивой не той красотой, что создана творцами для услады глаз. А той, которая поражает сердце и проникает глубоко в душу. Я изо всех сил постараюсь ей вновь подарить тот облик, но все же смею тебе сказать… Такой красивой ее делал ты.  Альберих не ответил. Он улыбнулся правым уголком губ, принимая такой странной манеры комплимент.        Они проговорили недолго. Она не просила его держаться или не плакать. Он ведь и так все прекрасно знал без нее – ему было, ради кого держаться и не плакать. Одно успокаивало его душу – тело жены в надежных руках искусного творца, а за ее сохранность он более не переживал – не за чем. Он уже стоял на пороге комнаты, когда она сказала:       - Если будет совсем невмоготу. Приходи. Я и тело, и душу лечить могу. Я умею. Но если захочешь сам – останавливать не буду.        Мужчина не попрощался. Даже не кивнул в ответ. Его шаг немного сбился от такого сложного и одновременно простого откровения от всегда холодной монахини. Ее слова, как он и ожидал, не сквозили приторным сочувствием. Она даже не произносила чертово «Соболезную»… Но между ними был тот самый незримый и понятный только им двоим обет.       Серость дня сменилась вечерней теменью, плавно переросшей в ночь. В Мондштадте продолжали судачить о трагедии, приукрашивая события, как только душе угодно. То говорили, будто Варка вернулся из далекой экспедиции и привез за собой расчлененные тела, одним из которых некогда была супруга великого герцога. Кто-то начинал в красках описывать истерику, случившуюся с вдовцом, конечно, снова привнося какие-то свои странные идеи в рассказ. Однако, в чем точно никто не мог солгать себе – в уважении либо хотя бы равнодушии к чужому трауру. Привычно шумные улицы сегодняшним вечером были погребены под слоем тишины – барды не распевали фамильярные баллады, из таверн и ресторанов не доносилось громкого гогота веселых компаний. Сновавшие патрульные были обычно молчаливы, но молчание то было вовсе не из служебного протокола, а из неспособности произнести вслух хоть слово. Кэйа не старался казаться меньше в такой атмосфере, в поместье он совсем не спешил, решив остаться в служебной квартире. Он почти не бывал в ней после рождения сына, хотя мальчик часто просился пустить его за стол в кабинете, непременно, чтобы поперебирать взрослые бумажки. Оружие: два револьвера, три кинжала и меч – Кэйа, конечно, предусмотрительно прятал в самый долгий ящик. Впрочем, пока Али не видела, он позволял сыну играться с пустыми гильзами.        Кабинет Альбериха в целом был под стать ему – дорогая мебель, расставленная так, что обнажала ни одного ненужно пустого места, но в то же время – любой предмет интерьера стоял ровно так, как нужно и без излишеств. Конечно, ранее он не упускал возможности выставить напоказ все свои трофеи, самые важные и блестящие награды, а также – собственный портрет, на котором был он, моложе лет на семь, в рыцарском мундире и верхом на вороном коне. Однако с недавних пор он осознал острую необходимость соответствовать своему новому, неформальному статусу – мужа и отца.       Трофеи и награды были запрятаны в футлярах на полки в застекленных шкафах, на столе царил исключительный порядок, а самые важные бумаги доставались только в его присутствии. Свой портрет он снял со стены и без сожалений затолкал его в проем за комодом. Теперь же на его месте, аккурат за креслом, висел другой портрет.        Он был написан не в пафосной манере, а с камерной, почти интимной нежностью, хоть и был насквозь пропитан официозом.  На нем был изображен он, уже постарше, в парадном темно-синем мундире герцога из дорогих тканей с капитанскими нашивками, серебром на обшлагах, по краю высокого воротника, конечно, расстегнутого, и эполетах. Двубортный мундир облегал стан мужчины, совсем не скрывая его телосложения, натренированных плеч и широкой груди. Приталенный покрой лишь немного отходил от устава – Кэйа и тут не изменял себе показать свой характер. Матовые серебристые пуговицы хранили в себе гравировку эмблемы Ордо Фавониус. Верхние две – конечно, расстегнуты, добавляя образу законченной небрежности. Подклад кротко выглядывал бордовым отблеском из-под манжет – скрытая капля страсти и опасности, предупреждения. На груди блестело несколько орденов и, конечно, среди них самый почетный – Орден во славу Барбатоса – на голубой ленте подвязанная медаль, от которой во все стороны отходили серебристые лучи. Он стоял чуть расслаблено, немного отогнув правую ногу, рукой опершись о спинку стула, на котором сидела женщина. Его пальцы почти касались плеча женщины – художник тонко передал этот момент своей кистью, но все же они не смели так фривольничать, нарушая ее личное пространство. Другая рука была непринужденно опущена вдоль тела, хоть ему и предлагали тогда опустить ее на эфес меча. Лицо было тронуто едва уловимой, почти растерянной улыбкой. Она вся отражалась в его глазу, не скрытом за повязкой – мастер и тут постарался – его синева искрилась словно иней в морозном солнце.        Женщина на стуле перед ним – дражайшая супруга, облаченная вовсе не в пышное мондштадское платье, а в шедевр сумерского кутюра. Весь ее образ едва балансировал на грани царственной сдержанности и уязвимой нежности, словно вся она – была тоской по ушедшей в туман истории. Йылдырым сидела прямо, но совсем без напряжения, в своей врожденной грации. Плечи были опущены, руки – сложены на коленях в одновременно спокойном и закрытом жесте. Она была облачена в платье цвета пыльного темного кварца, сшитое из тяжелого, но струящегося бархата. Вырез открывал острые ключицы, на груди сверкало витиеватое ожерелье с россыпью драгоценных камней. Длинные рукава тонким шлейфом расходились от локтей словно крылья грациозной птицы и резко контрастировали с четкой геометрией лифа, исшитого серебром. Черные волосы были убраны в сложную, но невысокую прическу с пробором посередине. Она улыбалась той же мягкой и невесомой улыбкой, что и супруг.       Сожалением для Кэйи была, конечно, невозможность мастера передать тот кор-ляпис глаз, что сверкал у Али при жизни. На портрете – лишь насыщенный янтарь, только легким касанием притронувшийся к благородному камню своим отблеском. Вместе с тем, мужчина знал, что ее взгляд на портрете был бесконечно тяжелым, так что всякий раз, когда его посещали не самые желанные визитеры, он видел, как они тушевались под гнетом янтаря. Даже на расстоянии он чувствовал незримую поддержку.        Мужчина молча застыл на некоторое время перед портретом, в безмолвии говоря ей о чем-то своем. Его око бегало по женскому стану, приоткрытые губы что-то проговаривали, но звука в них не было. Казалось, он даже не дышал.       Закончив какой-то свой странный ритуал, мужчина грузно ввалился в спальню, пройдя через узкий коридор и открыв одну из дубовых дверей. Двуспальная кровать была педантично застелена тяжелым покрывалом. Как был, не раздеваясь, только скинув высокие сапоги, рыцарь рухнул на ложе, зарываясь лицом в подушку. Темные брови сошлись у переносицы, грудную клетку сдавливало под собственным весом, хотелось провалиться в сон.        В приоткрытое окно вместе с дуновением ветра уходящего лета ворвался молодой сокол. Кэйа, приоткрыв глаз, обнаружил, что записок в клюве или на привязи у лап не было – значит, Дилюк просто отправил птицу для оповещения – поручение выполнено. Не поднимая головы с подушки, Альберих махнул рукой, приказывая птице лететь прочь.       Сон не шел против биологической потребности. Организм начинал истощаться от стресса. В горле стояла сухость – последний глоток терпкого вина он сделал более пяти часов назад. Внутренности горели в изнеможении.       Сухость во рту была почти изнуряющей. Он попытался сделать глоток прямо из графина – лишь бы смочить пересушенное горло, но только захлебнулся – вода встала поперек горла. Вкус воды почему-то был железистым, совсем как кровь.