Часть 7

      Утром легкий, почти неслышный стук в дверь кабинета магистра Варки был чистой формальностью. Кэйа вошел, не дожидаясь ответа. Воздух в комнате был теплым, пропитанным запахом старого пергамента, хорошего табака и воска для печатей – запахом власти, спокойной и устоявшейся.       Варка сидел за массивным столом, погруженный в рапорт об очередной зачистке поселений хиличурлов близ ущелья Дадаупа. Он поднял глаза, и на его обычно невозмутимом лице промелькнула тень тревоги. Не только из-за неожиданного визита, а из-за того, как выглядел его капитан кавалерии. Кэйа не был в мундире. На нем был простой, темный дорожный камзол, волосы стянуты у затылка в низкий хвост, а единственный глаз смотрел не живым, пронзительным взглядом стратега, а плоским, отражающим свет слюды взглядом человека, чье решение уже принято и выверено до атома.       – Капитан Альберих? Неожиданно. Садитесь, – Варка отложил перо.       – Благодарю, Магистр, постою, – голос Кэйи был ровным, лишенным интонаций. Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист с аккуратной сургучной печатью и положил его на стол, ровно посередине между собой и Варкой. – Мое заявление. На отпуск. С открытой датой возвращения.       Варка не потянулся за листом. Он медленно откинулся в кресле, сложив пальцы перед собой. Его взгляд, умный и проницательный, скользнул по заявлению, по лицу Кэйи, и, казалось, прочитал между строк все, что там не было написано.       – Отпуск, – повторил он безэмоционально, – с открытой датой. В свете последних... событий, это понятно. Но, Кэйа, ты необходим здесь. Ущелье Дадаупа кишит хиличурлами как никогда. Посольство из Ли Юэ – через две недели. Альбедо уже трижды спрашивал о твоем заключении по проекту новых укреплений у Вольфендома. Твоя кавалерия... она тебя слушается, но без тебя она – просто хорошо вооруженная толпа.       – Сержант Мелвин способен провести учения по отработанным схемам. – отчеканил Кэйа. – По поводу хиличурлов – тактика патрулирования утверждена мной месяц назад. Посольством займется отдел протокола, у них есть все инструкции. Чертежи Альбедо лежат у меня на столе, я оставил пометки. Все учтено.       – Я говорю не об учете, а о присутствии! – Варка не повысил голос, но в нем зазвучала сталь. Он встал, обходя стол. – Людям нужен их командир. Городу нужен его герцог. Мальчику... – он сделал паузу, – Альрику нужен отец. А не воспоминание, ушедшее в «отпуск с открытой датой» в неизвестном направлении.       – Направление известно мне, – холодно парировал Кэйа, – и этого достаточно.       – Это безумие, Кэйа! – Варка, наконец, сорвался, ударив ладонью по столу. Звонко звякнула чернильница. – Ты хочешь отправиться туда? В этот ледяной ад? Чтобы что? Умереть там, как она? Оставить сына круглым сиротой? Это не храбрость! Это – бегство! Ты бежишь от боли, подставляя под удар всех, кто от тебя зависит! Я знаю, что там творится, Кэйа! И это совсем не увеселительная прогулка – это Бездна во всем ее абсолюте. Она сожрет, Кэйа! Сожрет тебя и все, что у тебя осталось!       Кэйа слушал, не двигаясь. Слова Варки отскакивали от него, как град от латной брони. Внутри не дрогнуло ничего. Только та самая, ледяная необходимость крепла с каждым словом.       – Вы правы, Магистр, – тихо сказал он, когда Варка замолчал, тяжело дыша. – Это может быть бегством. Или самоубийством. Но это – мое решение. И этот лист, – он кивнул на заявление, – не прошение. Это уведомление.       Варка смерил его долгим, тяжелым взглядом.       – Я могу его не принять.       – Тогда завтра на этом же столе будет лежать мое прошение об отставке со всех постов, – голос Кэйи оставался спокойным, почти бесстрастным, – со всеми положенными по контракту и фамильным договорам компенсациями. За последние пятнадцать лет командования в Ваше отсутствие, за успешные кампании, за внедренные улучшения... Сумма, уверяю Вас, будет солидной. И бюджет Ордо Фавониус, будучи связанными долговыми обязательствами с казной герцогства Альберих, предпочел бы ее не видеть.       Он не угрожал. Он констатировал факт. И Варка прекрасно это понял. Он видел перед собой не сломленного горем вдовца, а расчетливого аристократа и военачальника, использующего все рычаги давления, доступные ему. Герцог Альберих мог гарантированно утянуть в долговую яму немало чужих проектов. В долгах у влиятельного герцога ходить не хотел никто.       Наступила тяжелая тишина. Варка смотрел в упор на Кэйю, ища в его лице хоть трещину, хоть намек на сомнение. Не нашел. Перед ним был монолит.       – Черт возьми, Кэйа, – выдохнул он наконец, отворачиваясь к окну. – Что я скажу рыцарям? Что скажу городу?       – Скажите, что герцог Альберих уехал по личным, неотложным делам, – произнес Кэйа, уже поворачиваясь к выходу, – а капитан кавалерии – в бессрочный отпуск для восстановления после потери. Оба утверждения будут правдой. До свидания, Магистр.       Он вышел, не оглядываясь, оставив Варку стоять у окна с бессильной злостью в глазах и с тем роковым листком на столе. Вернувшись в свой кабинет в поместье, Кэйа запер дверь на ключ. Теперь наступила вторая часть. Холодный, методичный акт подготовки к небытию.        Герцог действовал быстро – как привык, уже просчитав все заранее. Он понимал, контролировать все и сразу, даже имея практически безграничную власть, ему было не по силам – по крайней мере, вскоре сказалось бы дальнее расстояние и, очевидно, не благоволящие праздным думам обстоятельства.        Он сел за свой письменный стол, отодвинул текущие бумаги и достал из потайного ящика лист плотного, дорогого пергамента с водяными знаками рода Альберих. Рядом легла печать с фамильным гербом – вставшим на дыбы ледяным конем.       Он взял перо. И начал писать. Четко, без помарок, на языке юридических формулировок, отточенном веками.       «Сие есть последняя воля моя, Кэйи Альбериха, герцога Мондштадтского, владетеля земель и поместий, нижеперечисленных…»       Перо скрипело, выводя ровные строки. Он не чувствовал ничего. Он составлял инвентарную опись собственной жизни.       Главный дом: центральный донжон (пять этажей, включая смотровую площадку и чердак), два крыла с жилыми и парадными покоями, а также цокольный этаж с арсеналом, винными погребами и древними криптами. Общая площадь замковых строений – пять тысяч квадратных саженей. Обширные родовые владения, обрамляющие замок и простирающиеся до естественных границ: реки Пепельная на востоке и старых Ведьминых холмов на севере. Включают: обширный лиственно-хвойный лесной массив (сто пятьдесят десятин); пастбища для скота и конного завода (восемьдесят десятин); возделываемые поля, огороды и знаменитые виноградники "Серебристый Иней" на южных склонах (семьдесят десятин). Общая межевая площадь владений – ровно триста десятин, что закреплено в королевской жалованной грамоте и фамильных картулях. Конный завод в долине Ржавого Жеребца (поголовье – двадцать семь племенных скакунов шатиньонской породы,крытые конюшни на сорок денников, отапливаемые, три манежа, кузница, квартиры для конюхов). Лесные угодья у Вольфендома (право на охоту, вырубку, сбор грибов и ягод). Доля в доходных домах на улице Висячих Фонарей в городе Мондштадт. Эксклюзивные права на добычу горного нефрита в шахтах горы Аоцзан, Ли Юэ. Семейная библиотека (четыре тысячи двести пятьдесят три тома, включая редкие трактаты по криомантии и военной стратегии). Личное оружие, доспехи, коллекция исторических карт. Денежные вклады в Банке Северного Королевства – сто семнадцать миллионов морой, тридцать тройских унций золота, серебра – сто двадцать слитков. Все долговые расписки (имена, суммы, сроки).       Каждое слово было кирпичиком в стене, которую он возводил между собой и миром. Каждый пункт – гвоздем в крышку своего гроба. Он не оставлял ничего себе. Всепереходило к Дилюку Рагнвиндру. Брату. Человеку, чье чувство долга было столь же непоколебимым, как скалы в Драконьем хребте.        - Он не позволит всему этому пропасть, – мысли текли холодным, ясным потоком. – Он будет управлять, преумножать, отчитываться перед Советом. Он не любит меня, но он уважает порядок. Этого достаточно.       И затем, самый важный пункт. Он вывел его с особой тщательностью: «...а также возлагаю на вышеназванного Дилюка Рагнвиндра, герцога Мондштадтского, опеку и попечительство над моим законным сыном и единственным наследником крови, Альриком Альберихом, вплоть до достижения оным совершеннолетия. Требую и заклинаю честью Рагнвиндров и Альберихов обеспечить ему достойное воспитание, образование, безопасность и содержание, соразмерные его статусу. Всем моим имуществом, перечисленным выше, он вправе распоряжаться исключительно в интересах роста благосостояния герцогства и благополучия моего сына...»       Последний акт контроля. Последнее слово – последний аккорд песни о его прошлой жизни. Последний завет. И последний удар ножом аккурат в истекавшее кровью сердце. Даже уходя в небытие, он выстраивал реальность по своему усмотрению. Он приковывал Дилюка цепями собственности и чести к своему сыну. Альрик будет расти среди чужих, но прочных стен, под присмотром человека, который не станет его баловать, но и никогда не предаст. Это было лучше, чем оставить его здесь, среди призраков и жалостливых слуг. Это была не любовь. Это была стратегия. Последняя, безупречная операция командира, закладывающего минное поле на своих рубежах на случай собственной гибели. Он поставил дату. Прижал печать. Воск, теплый и алый, как кровь, с шипением лег на пергамент, навеки зафиксировав силуэт ледяного коня.       И в этот момент дверь с треском распахнулась.       В кабинет ворвалась Джинн. Ее обычно аккуратные блондинистые волосы были растрепаны, на лице горели пятна гнева и ужаса, а в широко раскрытых глазах стояли слезы.       – Кэйа! Что ты наделал?! Варка только что... он сказал... отпуск? Ты с ума сошел?!       – Кажется, я закрывал дверь на ключ. Тебя не учили стучаться? – вместо приветствия протянул Альберих, устало откидываясь на спинку кресла.       Она подбежала к столу, ее взгляд метнулся к завещанию, к печати, к его лицу – и все поняла. Ужас на ее лице сменился яростью.       – Нет! Нет, нет, нет! Ты не поедешь! Ты не имеешь права! – ее голос сорвался на крик. Она схватила его за рукав, тряся с силой, которой от нее нельзя было ожидать. – Это самоубийство! Чистейшей воды! Ты бросишь Альрика? Ты бросишь нас всех? Ради чего? Ради того, чтобы сгнить в том проклятом снегу?!       Кэйа медленно поднял на нее взгляд. Он не отстранился. Не повысил голос. Он просто взглянул. И в этом взгляде не было ничего от прежнего Кэйи – ни иронии, ни скрытого тепла, ни даже привычной для неевспыльчивой строгости. Это был взгляд герцога. Владельца земель и людских судеб. Человека, чье слово могло возвысить или стереть в порошок. Ее появление – все еще нить, связывавшая с прошлой жизнью, которую он старательно желал оградить от ужаса и тлена, в который ему надлежало погрузиться. И эту нить ему тоже необходимо было разорвать, если надо – зубами.       – Отпусти, – произнес он тихо. Голос был ровным, но в нем звучала такая абсолютная, нечеловеческая холодность, что пальцы Джинн разжались сами собой, будто обожженные морозом.       – Но... Кэйа, послушай... – ее голос дрогнул, ярость стала отступать, обнажая растерянность и страх. Она увидела не друга, не командира. Она увидела силу. Безличную, безжалостную, как ураган или лавина.       – Ты переступила порог моего кабинета без доклада, – продолжил он тем же металлическим тоном. – Ты позволила себе кричать на герцога. Ты подвергаешь сомнению его решения и разумность действий. Джинн Гуннхильдр. Ты – талантливый офицер. Но ты – всего лишь офицер. А я – герцог. Я могу одним словом сломать твою карьеру. Не забывайся, перед кем ты сейчас стоишь.       В ее памяти, поверх волны паники, мелькнул острый, болезненный образ. Совет после ухода Магистра Варки в далекую экспедицию. Тогда никто не знал, что она затянется на долгие двенадцать лет. Джинн – одна из главных кандидаток, пользующаяся доверием и авторитетом. Он – герцог Альберих, герой битвы у Ущелья Дадаупа, чей стратегический гений и влияние могли бы легко сделать его первым лицом Ордо Фавониус. Но он поднялся на том заседании и, с той же ледяной вежливостью, отказался от рассмотрения своей кандидатуры. «Я – солдат, а не администратор. Мое место – в седле, а не за бюрократическим столом». И его поддержали. Поддержали его лукавство. И пост, к ее гордости и ужасу, достался ей. Он сам уступил ей эту высоту. И сейчас, глядя в его плоский, безжизненный глаз, она с леденящей ясностью осознала: то, что он однажды дал, он с той же легкостью может и забрать.       – Одно мое слово, Джинн, – продолжил он, и каждый слог падал, как увесистая гирька, на весы ее будущего, – одно письмо в Совет с описанием твоего сегодняшнего «эмоционального срыва», твоего неуважения к сюзерену и сомнений в решениях вышестоящего офицера… И ты не просто лишишься капитанского штандарта. Ты будешь отстранена от оперативного командования. Навсегда. Тебя переведут в архив. Или в снабжение. Или – что ещевероятнее – отправят в «почетную отставку» по состоянию психического здоровья. Твоя карьера, все, чего ты добилась… рассыплется в пыль. Потому что я – герцог. И моего слова, моего намека будет достаточно. Все твои заслуги померкнут перед одним лишь слухом о твоей «неустойчивости» и «неспособности держать удар».       Он не повышал голос. Он просто излагал факты, как инженер описывал принцип действия ловушки. И от этой бесстрастности по спине Джинн пробежал ледяной пот, заглушая жар ярости. Ее пальцы разжались сами собой, будто обожженные морозом. Она отступила на шаг, ощущая, как почва уходит из-под ног.       Она боролась за свое место, свой авторитет каждый день, в мире, где женщине-командиру и так приходилось вдесятеро тяжелее. И он… он знал, куда нанести удар. Самый точный. Самый беспощадный.       – Ты… не сделаешь этого. – выдохнула она, но в ее голосе уже не было уверенности, только отчаянная, детская надежда. – Мы же… мы команда.       – Команда распалась месяц назад, – парировал он безжалостно, – когда погибла Али. Теперь есть приказы. И есть неподчинение. Выбор за тобой, капитан. Уйди сейчас – и я забуду этот инцидент. Останешься и продолжишь эту истерику – и завтра же начнется разбирательство.       Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни злобы, ни удовлетворения. Только та же пустая, всепоглощающая необходимость устранить помеху. Любую помеху на своем пути.       Джинн замерла. Гнев, забота, отчаяние – все было раздавлено холодным прессом этого простого выбора: его сумасшедшая экспедиция или вся ее жизнь, выстроенная с таким трудом. Она увидела в его глазах окончательную правду: для человека, который добровольно отказался от высшей власти в Ордо, сломать карьеру одного капитана – дело пяти минут и одного письма. И он сделает это. Не со зла. А потому, что она стоит на его пути.       – Я... я просто... не хочу, чтобы ты погиб, – прошептала она, и в ее голосе слышалось отчаянное, детское непослушание сквозь нарастающий ужас.       Кэйа встал. Он был выше ее, и сейчас эта разница в росте ощущалась как пропасть в статусе, в силе, в самой сути. Он стоял с достоинством, как обычно стоят императоры на больших приемах в свете своего благословения.       – Ты хочешь, чтобы я остался? Чтобы я продолжал сидеть здесь, – он обвел рукой кабинет, – и гнить заживо? Чтобы я каждый день смотрел на сына и видел в нем ееглаза, и чувствовал, как мне нечем дышать? Чтобы я командовал рыцарями, будучи пустым местом в доспехах? Это – не жизнь. Это – отсроченная смерть. Медленная. Унизительная. Для всех.       Он сделал паузу, и его следующий удар был точным, выверенным, страшным в своей простоте и правде.       – Чтобы что-то построить заново, – сначала нужно сжечь старое дотла. Чтобы лед растаял и дал жизнь чему-то новому, нужно сперва пережить потоп, который смоет все. Я не еду умирать, Джинн. Я еду – разрушать. Рушить тот ледяной ад, что она построила внутри меня. И если для этого мне нужно пройти через ее настоящий ад, через тот самый холод, что ее убил... то я пройду. И либо я сгорю в этом огне, и тогда все кончено. Либо... – он впервые за весь разговор чуть дрогнул, но голос не сдал, – либо я выйду из него. Очищенным. Или тем, что от меня останется. Но стоящим. А не этим... призраком, которым я являюсь сейчас.       Он замолчал. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Джинн смотрела на него, и в ее глазах больше не было гнева. Было понимание. Страшное, безрадостное понимание того, что его не переубедить. Что этот путь для него – единственный. И что он, возможно, ведет в никуда.       Она молча повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.       Кэйа остался один. Он посмотрел на завещание, на аккуратный оттиск печати. Затем взял его, положил в прочный кожаный футляр и спрятал во внутренний карман пальто. Все было готово.       Он подошел к окну. На востоке уже бледнела полоса зари. Скоро рассвет. Скоро – дорога в холод. Оставались сутки.         Утром завтрак непривычно растянулся. Альберих по-прежнему не ощущал вкуса еды, но смаковал уходящие моменты рядом с сыном. Мальчик спокойно сидел, понурив голову и возил кашу в тарелке. Он будто делал это специально, нарочито царапая дорогой фарфор металлом ложки, но этот звук, казалось, даже не долетал до слуха мужчины, что продолжал рассматривать сына. Черты Али легко угадывались в разлете бровей, в точеном подбородке и в носе с горбинкой.        Вообще, Кэйе и не надо было так рачительно стараться запомнить облик сына – нередко на особо тягомотных совещаниях он в уголке раздаточных бумаг царапал ручкой его лицо – он знал каждую родинку – одна над верхней губой, другая – на виске под густыми волосами. Но мужчина продолжал вдалбливать это лицо себе в сознание, звук его дыхания, какого-то даже пыхтения – в сердце.        Эти мгновения все еще оставались самыми дорогими всему его существу. Он шел на сознательный отказ от них и капитальное разрушение в надежде построить на руинах этой бездны что-то, за что ему не будет стыдно перед своим наследником. Как он собирался строить, он еще не представлял, зато четко понимал, как будет ломать. Быстро, четко, резкими ударами и без промедления.        Альберих проводил задумчивым взглядом сына, вставшего из-за стола, оставив кашу так и не съеденной.        - Молодому господину не по нраву завтрак? - осторожно поинтересовалась горничная, прислуживавшая Альрику.       - Иди собери его. Сегодня поедем на винокурню. – мужчина проигнорировал переживания служанки, снова четко раздавая указания.       Поместье Рагнвиндра, возвышавшееся алыми крышами где-то у реки, бравшей свое начало из грохотавшего водопада таявших ледников Драконьего хребта.       Огромный пятиэтажный особняк в своем величии совсем не пугал прибывших внезапных гостей, а напротив – словно нарочно дарил атмосферу семейного успокоения и безмятежности.       Белокаменные стены дома уже давно поросли лозами, которые зеленой вуалью накрывали их словно фата – лицо невесты. Задний двор поместья заканчивался виноградниками – стройными рядами кустов, которые едва не гнулись под весом крупных гроздьев красного и белого винограда. К реке выходила пристань, у причала уже лежали перевернутые лодки – скорые заморозки обещали очень быстро сковать льдом строптивую реку и неумолимо побили бы деревянные судна.       Карета остановилась у главных ворот, Альрик в нетерпении выбрался из нее и засеменил к дому, на крыльце которого его уже дожидалась Аделинда. Женщина наклонилась к нему, со всей доступной ей нежностью прижала к своей груди, ласково огладила по волосам. Степенно подошедшего Альбериха, как-то грустно ей улыбнувшегося, она поприветствовала сначала по этикету, а потом – с той почти материнской заботой, какой она окутывала его несмотря на статусы и привилегии.        - У него посетители, решают вопросы с поставками вина, скоро должны закончить, - отрапортовала Аделинда, пропуская визитеров в дом.        - Я подожду.        Он опустился в кресло в гостиной – у немного закопченного камина, позволяя себе расслабиться – впервые за долгое время. Ему казалось, что вся усталость разом рухнула на него, на его плечи, кандалами сковала ноги, руки окунула в кипяток. А потом – будто схлынула, оставляя после себя вожделенную пустоту и изможденность. Мужчина кивком поблагодарил Эльзера, оставившего на столике по правую руку бокал и откупоренную бутылку виноградного сока, все еще помня о строжайшем запрете господина Рагнвиндра наливать Кэйе что-либо крепче яблочного сидра. Лет десять назад Альберих бы разразился гневной тирадой, что ему непременно должны сию минуту подать выдержанного одуванчикового вина.       Вспыльчивый норов Альбериха обрел форму аристократичного благородства и сдержанности лишь с годами. Кэйе даже бывало стыдно за несдержанность, излишнее бахвальство, праздность и фривольность. Остепенился он, пожалуй, только связав себя узами брака с Али Йылдырым. Пустынная иностранка, как помнил Эльзер, характером была полной противоположностью Кэйи, раз за разом поражая окружающих выдержкой, умом и присущей светской даме – холодностью. На людях она была отстраненной даже по отношению к мужу и собственному ребенку, вела с ними себя с подчеркнутым официозом, обращаясь только на «Вы». Нередко это проскальзывало и в неформальной обстановке, но Альберих расценивал это больше как какую-то странную, понятную только им, форму флирта.        Эльзер помнил, насколько были страшны их светлости в гневе. Поместье Рагнвиндра года три назад едва не стало местом кровавого убийства во время торжественного аукциона. Эльзер окунулся в воспоминания того дня. Где-то его собственные, где-то те, которые с ним разделил Дилюк.       Али Йылдырым, кажется, в честь своего фамильного праздника пожелала устроить благотворительный аукцион – ей как раз навезли десятки диковинок из Сумеру и Ли Юэ: от дорогих и редких пряностей, до нефритовых заколок, а также картин кисти известных на весь Тейват художников. Дилюк любезно предоставил свое поместье в качестве места проведения мероприятия и, признаться, даже не пожалел об этом ни на мгновение. Стены его дома словно вновь задышали жизнью. Коридоры, будто очнувшиеся после долгого сна – со дня смерти Крепуса этот дом редко посещали гости, особенно в таком количестве – сначала утонули в гомоне сновавших слуг, а затем – в гуле гостей.       Казалось, весь свет Тейвата собрался в его уединенной обители. Женщины, в платьях последнего кутюра, обмахиваясь веерами, обсуждали последние столичные сплетни. Мужчины, облаченные во фраки, мундиры, национальные одежды, непременно разговаривали то о бизнесе, то о военных кампаниях. И всем, как стройным отлаженным механизмом, руководила Али, уделяя каждому гостю ровно столько внимания, сколько каждый из них заслуживал, оставаясь при этом в меру учтивой, но также подчеркнуто держа дистанцию. Кэйа, Дилюк видел, наблюдал за ней издалека, не вмешиваясь в ход ее первого крупного публичного мероприятия, о чем-то толкуя то с рыцарями, то с давними знакомыми из самых далеких уголков Тейвата. Особенно надолго его увлек разговор с Томой из комиссии Ясиро. Уроженец Мондштадта смаковал какую-то особую ностальгическую любовь к свободным ветрам этого региона и с грустью вспоминал практически военную муштру в Инадзуме. «Издержки времени», - непременно оправдывал он.       Для детей предусмотрительно выделили отдельные комнаты – их совсем не интересовали взрослые разговоры. А чтобы в скуке они не разгромили главный зал, отпрысков всех собравшихся семей органично распределили по отдаленным салонам, напичкав их сладостями и приставив к тем шутов. У детей, определенно, были и свои секреты.       Две графини, давние подруги Йылдырым, вдруг пожелали непременно справиться о своих детях, оставив супругов на празднике. Дилюк и Али, составив им компанию, повели дам по темным, едва освещенным свечами коридорам, снова заводя ни к чему не обязывавшие разговоры. Сплетни Дилюк не приветствовал, больше считая их суррогатом информации, но охотно поддерживал диалог, поглядывая на уже порядком уставшую невестку.        Йылдырым внезапно остановилась как вкопанная напротив приоткрытых дверей, за которыми слышались детские голоса и обрывки фраз странного содержания.       - Альрик… смешно даже! – говорил писклявый девчачий голосок. – Как прокаженный все время всех сторонится.        - Да, да. Смотреть аж тошно, - вторил ей другой голос, - противный он какой-то. И смотрит так, что жуть пробирает. Отец его такой же безумный.       - Так и не только отец, - в комнате оказался третий ребенок, - мать тоже не из приятных. Видел ее, когда она приезжала забирать его из Академии. Как простолюдинку в герцогские наряды не ряди, она все равно ею останется. Мне так отец говорит.       - Пф. Говорит. И что с того? Мои родители тоже много чего говорят, - снова раздался голос девочки, полный презрения и детской обиды, - да только как приглашение на вечер получили, тут же сюда ломанулись. И что им только тут понадобилось?       - Твой отец – министр в Правительстве. Конечно, он должен был явится сюда, - отрезал третий голос, - а мои-то зачем сюда поперлись, еще и меня притащили? Мы из-за этого аукциона отменили поездку в Фонтейн!!! Бездна бы побрала этих Альберихов, они только все портят!       - Ха! А каков позор-то! – взвизгнул радостно кто-то из детей. – Герцогиня ведь даже не пожелала менять фамилию, так и осталась при своей. Что, ее муж даже для нее не авторитет?       Дилюк видел, как изменилась в лице Йылдырым. Спокойная маска дежурной отстраненности сменилась лицом праведного гнева. Жевалки задвигались под натянутой кожей, глаза опасно блеснули. Такого бесстыдства она в жизни своей не слышала. Графини, которых они сопровождали, даже смутились, услышав то, что явно не предназначалось для их ушей, поникли, уставившись в пол. Делать вид будто они ничего не слышали, было бы верхом глупости и неуважения.        - Мы… мы, пожалуй, пойдем, - поторопила одна из них, на пробу нарушив молчание.       - Прошу простить за столь неприглядную сцену, - проговорила в деланном спокойствии Али, - Его светлость, господин Рагнвиндр проводит вас. Я вас оставлю, с вашего позволения.       Ответа она не дождалась. Только развернулась и что-то проговорила секретарю, удалившись из темной галереи. Дилюк долго разыскивал ее по поместью. Оставлять невестку в таком положении, пожалуй, было весьма опрометчиво. Конечно, он не сомневался в ее здравом уме и в том, что глупостей она, конечно, не наделает. Но слышать эти отвратительные разговоры чьих-то отпрыском было хуже, чем испытывать самый жаркий стыд. Это было оскорблением. И что еще хуже – эти дети лишь транслировали то, что в их семьях обсуждалось взрослым поколением, а значит, то самое взрослое поколение ставило под вопрос честь и достоинство семьи его брата.        - Вы хотите использовать наших детей, чтобы давить на нас?! – это было тем, что Рагнвиндр услышал, проносясь по коридорам своего дома. Не медля ни секунды, он зашел в гостевую комнату, почти вырывая дверь из петель. Распалялся министр Мондштадского Правительства, вступивший в должность относительно недавно и довольно быстро – быстрее, чем то предписывала буква закона. Пухлая маркиза, нервно обмахиваясь веером, говорила что-то об излишней мнительности герцогини, требуя немедля принести ей и ее дражайшей дочери извинения. Поддакивал и граф, облаченный в странного вида и кричащего цвета камзол с нелепым платком у шеи. Кричали и чета барона и баронессы, уже переходя к открытым угрозам и оскорблениям.       - Вы – лишь рабыня, привезенная из дальних земель. Конечно, наши дети не могут относиться с желаемым Вам почтением к Вашему сыну! Вы должны это понять, герцогиня! – встряла маркиза Блант.       - Да какая она герцогиня? Даже слушать тошно. – фыркнул министр. – Смехотворно! Еще и собрала нас здесь всех тут, кидаясь голословными обвинениями. Не аукцион, а цирк какой-то. Только время потратили! А Вы бы, гер-цо-ги-ня, постыдились бы! Использовали положение своего супруга и его брата, чтобы организовать этот пошлый праздник. Невероятно!       - Вы закончили? – холодно проговорила Али, и этот холод был жарче и тяжелее любой глыбы льда, что так опасно грозилась рухнуть с вершины Драконьего хребта. – Я собрала вас всех здесь не для того, чтобы говорить о моем положении или о статусе семьи. Я здесь для того, чтобы обсудить непочтительность детей по отношению к моему сыну. Этот вопрос меня волнует больше других.       - Да какая непочтительность?! – воскликнул граф. – Только констатация фактов.       - Тогда Вы сможете констатировать и тот факт, что над моим сыном издеваются в Академии.        Дилюк был до глубины души шокированным происходившим. Земля грозилась разверзнуться под ним, в душе распространилась бездна – его племянник… его дражайший племянник стал объектом детской жесткой травли, а об этом узнали лишь сейчас. И то – по нелепой случайности, из-за того, что у каких-то наглых и беспринципных отродий оказались слишком длинными языки… Немыслимо!       Эльзер, вдруг осознавший, что конфликт разразился до невероятных масштабов, поспешил в главную залу – этому ужасу должен положить конец глава семьи, на честь, достоинство и даже жизнь ребенка которой, кто-то посмел покуситься.       - Чушь собачья!        - Как же ловко Вы манипулируете фактами, уважаемая! – крикнула баронесса. – А что если мы уличим Вас во лжи? Вы сможете как-то оправдаться? Вы сможете?!       - Да ничего она не сможет! – воскликнул в аккомпанемент ей министр. – Только и будет горазда, что сыпать обвинениями и прикидываться жертвой. Я на нее в суд подам!       - Довольно. – Йылдырым проговорила спокойно, без крика, но все разом умолкли. – Властью данной мне я временно отстраняю Вас от должности министра, господин Рихтер. До выяснения всех обстоятельств Вы более не можете пользоваться ни служебной охраной, ни служебным транспортом, ни служебной квартирой. Ваши счета будут арестованы. Об остальном я сообщу каждому из вас в личном письме.       Йылдырым встала с кресла. Ее осанка была настолько прямой, будто к ее спине привязали стальное копье. В глазах, в жестах, во всем ее существе не было ни грамма сомнений. Она, как и ее супруг, была частью этой семьи, а значит должна была нести ответственность.       - Лучше бы подумала о последствиях! – крикнул ей вслед министр.       - Мне все равно.       - А Ваш сын-то в курсе, что Вы его используете, чтобы упрочить свое положение?!       Али более не слушала, вернее, не подавала виду, что слушала крики, летевшие в гневе в ее спину. Она прошла мимо Дилюка, оставляя того молчаливо сгорать в ярости. Лишь тронула его за локоть, предупреждая, чтобы он не смел ничего предпринимать. Все, что требуется, она сделала бы сама. И в тот самый момент, когда она уже хотела взяться за ручку двери и покинуть ставший ее одним из самых непростых испытаний салон, она столкнулась с ним.              Кэйа Альберих в полумраке коридора казался еще более страшным. Он стоял, прислонившись к косяку двери,он слышал все. Он не просто слушал. Он впитывал каждое гнусное слово, сказанное о его сыне, о его жене. Все, что Али парировала ледяным разумом, в нем проросло ядовитым, бурлящим льдом иного рода. Его лицо было маской абсолютного шока и гнева. Глаз искрился льдом, он словно даже метал молнии. На поясе опасно сверкнул глаз бога. Дилюк заметил, как на виске Кэйи вздулась пульсировавшая венка – он совсем завелся.       Он вошел.       И с его появлением в дверном проеме температура в салоне, и без того прохладная, упала резко и ощутимо. Все замолчали, застигнутые врасплох. Вид капитана Альбериха был… неправильным. На нем не было привычной насмешливой маски. Была только голая, первозданная опасность. Его синий глаз скользнул по родителям-обидчикам и остановился на министре Рихтере. Тот попытался изобразить деловую озабоченность.       - Ваша светлость, это недоразумение, мы…       Кэйа не дал ему договорить. Он даже не смотрел на него. Он посмотрел на рыцаря Ордо Фавониус, стоявшего у стены в парадной форме. И шагнул к нему.       Все замерли в непонимании. Но тягучие мгновения не длились долго.        Рука Кэйи молниеносно метнулась к эфесу длинной пехотной шпаги на поясе рыцаря. Механизм пряжки щелкнул. Лезвие, длинное и узкое, с жутким, поющим звуком выскользнуло из ножен.              Рыцарь остолбенел, даже не успев среагировать.       И тогда Кэйа обернулся.       Это не было воинственной стойкой. Это была инстинктивная атака. Один стремительный, неотразимый шаг вперед – и острие шпаги, холодное и смертельное, уже остановилось в сантиметре от горла господина Рихтера. Холод от лезвия, усиленный крио-энергией, которую не сдерживали перчатки Кэйи, был физически ощутим.       - Твоя… дочь… – прошипел Кэйа. Его голос был низким, хриплым, лишенным всякой интонации, будто его выскребали со дна ледяного колодца. В нем не было угрозы. Была констатация. Констатация того, что жизнь этого человека сейчас висит на волоске, и этот волосок – его собственная воля. – …коснулась… моего сына… своим гнилым… языком.       Господин Рихтер, бледный как полотно, отшатнулся, споткнулся о край ковра и с глухим стуком грохнулся на пол, задрав вверх ноги в лакированных туфлях. Он лежал, беспомощно уставившись в заостренный конец стали, направленный теперь прямо в его лицо. По ткани его камзола пополз иней.       В салоне кто-то вскрикнул. Но никто не двинулся. Их сковал не просто ужас, а шок. Это был не расчетливый капитан, не светский льстец. Это было нечто древнее и страшное – отец, чьего детеныша тронули, и все его цивилизованные оболочки рухнули, обнажив зверя.       Именно в этот момент схватили его. Не охрана гостей – свои же. Два ветерана из кавалерии Ордо Фавониус, почуявшие неладное еще у дверей, ринулись вперед. Они не осмелились ударить или оглушить капитана. Они обхватили его с двух сторон, вцепились в его руку с мечом.       - Ваша светлость! Ваша светлость, опомнитесь! Ради всего святого!       Они не боялись, что их постигнет гнев господина – за непослушание и такое неприкрытое проявление неуважения – как только посмели они остановить руку его праведного гнева? Они лишь боялись, что этот вечер закончится трагедией, за которую уж точно господин Альберих так просто не отмоется.       Кэйа не сопротивлялся сразу. Он просто стоял, дрожа от сдерживаемого напряжения, его взгляд, полный абсолютной, немой ненависти, был вбит в трясущегося на полу министра. Меч в его руке дрожал, и с лезвия сыпалась изморозь.       Потом он резко, с силой дернул руку. Рыцари едва удержали. Он обернул на них тот же ледяной, безумный взгляд. Он разжал пальцы. Шпага с глухим лязгом упала на паркет.       Тишина в салоне была абсолютной. Слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание Кэйи и сдавленный стон министра на полу.       Кэйа открыл глаз. Безумие в нем потухло, оставив после себя пустоту, усталость и… стыд. Он больше не смотрел на гостей. Он посмотрел поверх их голов, его голос, сорванный и тихий, прозвучал на весь зал:       - Вы все. Покиньте этот дом. Немедленно.       Он не стал ждать реакции. Развернулся и, шатаясь, словно пьяный, вышел в коридор, где его ждала Али. Он прошел мимо нее, не в силах встретиться с ее взглядом, и исчез в полумраке особняка, оставив за собой салон, полный раздавленных, перепуганных людей, и лежавший на полу меч – немой, жуткий памятник той цене, которую отец готов заплатить за честь сына.       Аукцион не прекратился на этом, как помнил Эльзер. Герцогская чета как ни в чем не бывало вернулась в главную залу. Гости, казалось, даже не заметили их отсутствия, поглощенные своими шкурными интересами, уже изнывая в предвкушении, когда они смогут урвать тот самый лот. Кто-то, конечно, задался вопросом, куда делись высокопоставленные гости, в числе которых, разумеется, был министр, но быстро забыл о своем праздном беспокойстве в азарте и пучине новых впечатлений.       Прошло уж несколько лет со дня того злополучного вечера, но Эльзер помнил каждое мгновение как наяву. Впрочем, он совсем не боялся такого проявления характера Кэйи Альбериха – ведь он-то совсем не желал чего дурного ему и его семье.       Дилюк с переговорами закончил скоро и, заметив, в гостиной брата, спешно распрощался с партнерами, пожав им руки и любезно выпроводив из дома. Он подошел к герцогу, отмечая про себя нетронутую бутылку и чистый бокал, тронул его за плечо. Альберих, будто очнувшись от своих каких-то воспоминаний, кивнул ему, сжал в приветственном жесте протянутую ладонь и снова уставился куда-то в пустоту.        - Ты… здесь, - именно сейчас слова стали подбираться особенно тяжело, - почему?       - Надо поговорить. Без лишних ушей. Времени мало. – Слова отточенными командами срывались с искусанных губ.       Рагнвиндр молча покинул гостиную, поднялся по лестнице к своей личной комнате – в отдалении второго этажа, оставляя дверь открытой в приглашающем жесте. Альберих появился на пороге лишь спустя десять минут. Словно обдумывал свое последнее желание перед казнью. По крайней мере, Дилюк видел на его лице опустошение, свойственное приговоренным к смертной казни преступникам.        Тень от гигантского камина плясала по стенам, покрытым гобеленам с изображением феникса. Воздух пах старым деревом, воском и слабым, устоявшимся ароматом виноградной лозы, принесенным с террасы. Атмосфера была самой что ни на есть семейной, умиротворяющей – и от этого каждое слово, которое предстояло сказать, казалось Кэйе святотатством.              Дилюк сидел в глубоком кожаном кресле у камина. Его красные волосы, словно тлеющие угли, отбрасывали медные блики. Лицо, обычно столь же непроницаемое, как скалы родного ущелья, сейчас было слегка расслаблено, в уголках глаз залегли морщинки усталости, но не гнева. Он кивком пригласил брата сесть.       Кэйа стоял посреди комнаты, чувствуя себя не гостем, а захватчиком, пришедшим осквернить это святилище покоя. Плащ с него был снят, но тяжесть на плечах никуда не делась. Она сменила качество: из давящего груза горя превратилась в холодную, отполированную необходимость.       - Я не надолго, – начал Кэйа, и его голос прозвучал чужим даже в его собственных ушах. – Мне нужно кое-что обсудить. Без свидетелей.       Дилюк узнал этот тон – плоский, лишенный интонаций, тон человека, отдающего приказ перед самоубийственной атакой.       - Говори.       Кэйа не сел. Вместо этого он расстегнул свой дорожный камзол и вынул из внутреннего кармана кожаный футляр. Действие было неспешным, почти ритуальным. Он положил футляр на низкий столик между ними, аккуратно, как самую древнюю и самую редкую реликвию.       - Это – последняя воля моя. Это мое завещание, – произнес он, и слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.       Дилюк не двинулся. Он смотрел то на футляр, то на лицо брата. В его глазах сначала промелькнуло недоумение, потом – холодная, нарастающая волна понимания. Он не потянулся за документом.       - Объяснись, – потребовал Дилюк, и в его голосе впервые зазвучала сталь.       - Все объяснения – внутри, – Кэйа кивнул на футляр. – Имущество, титулы, обязательства, долги. Мои виноградники, конный завод, доли в шахтах Ли Юэ, библиотека, капиталы. Все. Переписано на тебя. Временная опека, а в случае моей гибели – полное право наследования и попечительство над Альриком до его совершеннолетия. По обязательствам я уже расплатился. Проблем не возникнет.       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Треск поленьев в камине звучал как ружейные залпы. Дилюк медленно поднялся с кресла. Он был выше Кэйи, шире в плечах. В этот момент он казался не братом, а воплощением самой земной, каменной твердыни, которую Кэйа пытался взорвать изнутри.       - Ты… что ты сейчас сказал? – голос Дилюка был тих, но в нем дрожала глухая, сдерживаемая ярость.       - Ты все расслышал. Я уезжаю. На неопределенный срок. Возможно, навсегда. Мои дела в порядке. За Альриком присмотрят. А ты… ты получишь все, что я не смог удержать.       В момент произнесения этих слов он не чувствовал горя. Он чувствовал страшное, ледяное облегчение. Как будто с его души сняли тяжелую, окровавленную броню, под которой плоть уже сгнила. Он избавлялся не от богатства, а от самого себя – от Кэйи-отца, Кэйи-герцога, Кэйи-брата. Он превращал свою жизнь в юридический акт, в опись, и передавал ее тому, кто, как он знал, не сломается под ее тяжестью. Это была не передача ответственности. Это был акт самоубийства личности, и в нем была извращенная свобода.       Дилюк не взорвался сразу. Он подошел к столику, взял футляр. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, были удивительно точны и аккуратны. Он вынул пергамент, развернул его. Его глаза скользили по строчкам, написанным четким, безличным почерком. Он читал не слова, а приговор.       На первых строках читался просто шок. Это невозможно. Это дурной сон. Его мозг отказывался складывать эти сухие перечни земель, цифры, юридические формулировки в картину происходящего.         С каждой строкой «передаю», «завещаю», «возлагаю» в его горле поднимался ком. Это был не документ. Это был акт дезертирства, облаченный в кружева законности. Кэйа не просто сбегал. Он навязывал Дилюку свою бегство, свою смерть, свою разрушенную жизнь как новое бремя. Он закатывал в свинец собственный труп и бросал его к его ногам.       Когда он дошел до пункта об Альрике, до этих слов «опека и попечительство», «заклинаю честью», что-то в нем лопнуло. Честь? Какая честь может быть в том, чтобы бросить сына и подсунуть ему вместо отца дядю с бумажкой? Это было не доверие. Это была цепь. Кэйа приковывал его, Дилюка, к развалинам своей семьи, лишая его даже права на гнев, потому что гнев теперь будет направлен на того, кто «не справился с доверенным». В этом была чудовищная, расчетливая жестокость. Он использовал его чувство долга как ошейник.       Самое острое чувство. Они были разными – огонь и лед, – но они были братьями. Они теряли отцов, несли груз фамилий, сражались за один город. И теперь Кэйа, этот эгоистичный, надменный, безумный ледяной дурак, одним махом перечеркивал все. Он не просто уходил умирать. Он заставлял Дилюка смотреть, как он это делает, и затем прибираться за ним. Это было хуже, чем удар в спину. Это было плевком в душу.              Дилюк закончил читать. Он не швырнул пергамент в огонь. Он медленно, с невероятным самообладанием, положил его обратно на столик. Затем он поднял на Кэйювзгляд. В его карминовых глазах не было ни капли тепла. Только пылающий, абсолютный нулевой холод ярости.       - Подними это, – тихо и с отвращением сказал Дилюк. – Сожги. И никогда, слышишь, НИКОГДА не произноси при мне таких слов снова.       - Это не обсуждается, – Кэйа не моргнул. – Все оформлено законно. Печать стоит. Ты – исполнитель.       Это было последней каплей.       Взрыв.       Он взорвался. Как тогда – восемнадцать лет назад.       Дилюк двинулся с нечеловеческой для его комплекции скоростью. Не крича, не произнося больше слов. Просто взрыв тихого, концентрированного бешенства. Его кулак, сжатый в камнеподобную громадину, со всей силы врезался Кэйе в челюсть.       Звук удара был приглушенным, влажным, страшным. Кэйа даже не успел сгруппироваться. Он понесся назад, снес на пути низкий столик, который с грохотом разлетелся на куски, и рухнул на каменный пол гостиной. В ушах зазвенело, в глазах потемнело, по лицу разлилось тепло –кровь из разбитой губы и, возможно, сломанного носа.       Но он не издал ни звука. Не попытался встать. Он просто лежал, смотря в резной плафон люстры на потолке, чувствуя, как сладковатый вкус металла наполняет ему рот. Физическая боль была благом. Она была простой, честной, заслуженной. Дилюк навис над ним. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Ярость не утихла – она перешла в другую, более страшную фазу. Он упал на колени рядом с братом, его огромные руки впились в воротник его рубашки, приподняли, а потом обхватили его горло.       - Ты… эгоистичное… чудовище… – слова вырывались у Дилюка сквозь стиснутые зубы. Его пальцы впились в шею Кэйи, сжимаясь. – Ты думаешь, ты единственный, кому больно? Ты думаешь, ты можешь просто… выйти из игры? Возложить все это… на МЕНЯ?!       Кэйа не сопротивлялся. Он смотрел в пылающие глаза брата сквозь набегающую пелену. Воздуха не хватало. Темнело в глазах. Где-то внутри, в последнем уголке не выжженной боли, шевельнулось что-то похожее на благодарность. Да. Сделай это. Закончи то, что я не могу закончить сам.       Дилюк тряс его, его лицо исказила гримаса не только гнева, но и невыносимой, задушенной боли.        Ноги Кэйи инстинктивно забились по полу. Руки, сдерживаемые силой, взметнулись к шее, обхватывая пальцы, остервенело впившиеся в горло. Казалось, еще немного, еще немного усилий и Дилюк вырвал бы ему трахею.       - Ты бросил его! Ты бросил его, как бросил бы ненужную вещь! Ты даже не спросил! Ты даже не подумал, что будет с НИМ!       И в этот момент, когда мир для Кэйи сузился до точки боли в горле и бешеного биения крови в висках, дверь в гостиную с треском распахнулась.       На пороге стоял Альрик. Бледный как полотно, еще более бледный в отблеске белой выходной рубашки. Его огромные, полные ужаса глаза перебегали с окровавленного, задыхающегося лица отца на фигуру дяди, душившую его. Мальчик замер на секунду, и в тишине комнаты прозвучал его сдавленный, разбитый всхлип.       Затем он бросился вперед. Не раздумывая, с тихим, отчаянным воплем, он налетел на Дилюка, слабыми кулачками стал бить его по спине, по рукам.       - Отпусти! Отпусти его! Дядя Дилюк, ОТПУСТИ! – мальчик захлебнулся в рыданиях. Недетская сила и ярость в одном только порыве – защитить и не дать убить – взорвались под почти предсмертные хрипы.        Дилюк вздрогнул, как от удара током. Его хватка ослабла на миг – и этого было достаточно. Альрик вцепился в его руку, пытаясь оттащить, задыхаясь от криков, в которых не было ни детской обиды, ни каприза – только чистейший, животный ужас потери последнего, что у него осталось. Рагнвиндр разжал руки и рухнул на пол.       И тогда Кэйа, собрав последние силы, сделал движение. Не для защиты, не для атаки. Он слабым, дрожащим жестом обнял сына, притянул его к своей груди, прикрывая своим телом, пряча его заплаканное лицо у своего плеча. Его окровавленная рука неуклюже легла на темные волосы мальчика, гладя их судорожными, беспомощными движениями. Шок, пронзивший Дилюка, был сильнее ярости. Он отпрянул еще дальше, отполз на коленях, его руки безвольно опустились. Он сидел на полу, глядя на эту картину: окровавленный, полузадушенный брат, прижимавший к себе плачущего сына, пытаясь его укрыть, успокоить… тем самым телом, от которого только что так легко отказался.       В глазах Дилюка погас огонь бешенства. Его сменила леденящая, всепроникающая пустота понимания. Он увидел не просто ссору. Он увидел распад. Разрушение, которое Кэйа нес с собой, уже коснулось мальчика.       Его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым, полным бездонного отчаяния и укора.       - Видишь?.. – прошептал он, глядя на Кэйю. – Видишь, что с ним будет, если тебя не станет? Видишь, во что ты его уже превратил?       Эти слова ударили Кэйю сильнее любого кулака. Он закрыл единственный глаз, прижимая к себе содрогающееся от рыданий тельце Альрика. В его ледяном коконе, в его выстроенной цитадели из решимости и отречения, появилась трещина. Не раскаяния – для него было уже поздно. А осознания цены. Цены, которую заплатит не он, а этот маленький, беззащитный человек у него на груди. Дилюк медленно поднялся. Он стоял над ними, не палач, не мститель, а свидетель катастрофы. На его лице не было больше гнева. Была только тяжелая, каменная скорбь и принятие неизбежного.       - Убирайся, – сказал он глухо, не глядя на брата. – Делай, что хочешь. Но знай: если ты не вернешься, я выращу из него человека. Не ради твоего завещания. Не ради твоей печати. А вопреки тебе. Вопреки твоему бегству. Он будет знать, что его отец предпочел ледяную пустоту –ему. И я сделаю так, чтобы он с этим жил. Чтобы он стал сильнее этого. Это – единственное, что я могу тебе обещать. Я взращу в нем ненависть к тебе – я клянусь.       Он повернулся и вышел из комнаты, оставив Кэйю на холодном полу, с плачущим сыном на руках, с кровью на губах и с новым, еще более страшным холодом внутри – холодом осознания, что даже своей последней, «безупречной» стратегией он нанес самую глубокую рану тому, кого больше всего хотел… оградить.       Весь день они с братом не пересекались.        Кэйа долго разговаривал с сыном, давая лицемерные обещания вернуться. Уговаривая его отпустить и просто продолжать жить. Рыдания Альрика то сходили на нет, то распалялись с новым жаром, почти превращаясь в абсолют трагедии. Голова Альбериха уже разрывалась от этих звуков, он морщился от каждого нового всхлипа, но продолжал стоически баюкать в своих руках того, кого породил и кого сам же обрекал на бесконечные муки и страдания. Кэйа понимал: его брат был нескончаемо и безоговорочно прав. Но своему эгоизму – теперь Альберих понимал, что им двигало – он противопоставить ничего не мог. Поэтому ему лишь оставалось жалостливо просить у сына прощения за скорое долгое отсутствие, в сотый раз ему что-то обещать, целовать в лоб, в опухшие глаза, гладить по голове и вдыхать, стараясь надышаться на всю жизнь вперед, его запах.       Глухая ночь опустилась на поместье Рагвниндров. В доме царила тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым дыханием Альрика. Сон, смешанный со слезами и нервным истощением, наконец сковал мальчика, укрыв его от ужаса дня.        Аделинда, сидевшая в кресле у его кровати, лишь кивнула вошедшему Кэйе – все в порядке, можешь оставить все на нас. Они уже поговорили с ней днем, когда она обрабатывала его разбитый нос и губу каким-то шипучим раствором. Он не морщился как в детстве, не просил «подуть на ранку». Просто, как только она отложила ватку, молча стиснул ее в объятиях. Женщина вцепилась в его камзол, сжала на плечах ткань и глухо разрыдалась ему в плечо. Она что-то нашептывала ему в ухо, говорила о смелости, о силе, которая была присуща только ему, ее милому мальчику, а он пускал горячие слезы ей в ответ.        Альберих вышел через стеклянные двери на террасу, которая вела в сад. Осенний воздух был холодным, прозрачным, пахшим влажной землей и увяданием – через два дня вступал в полноценные права октябрь. Лунный свет, бледный и печальный, серебрил контуры спавших деревьев и каменных дорожек. Али полюбила этот сад с первого взгляда. Говорила, что в Мондштадте слишком ветрено и неуютно, а здесь, в долине, под защитой гор, можно создать островок тепла. Половину растений – те самые, что не боялись осенних холодов, с серебристой листвой и поздними, стойкими цветами – она посадила сама. Теперь они стояли в ночи, призрачные и молчаливые, хранители ее давнего, беззаботного смеха.       Кэйа нашел Дилюка там, где и ожидал – на каменной скамье под старой яблоней, чьи ветви уже обнажились наполовину. Брат сидел, слегка склонившись, с бокалом недопитого вина в руке. Рядом на столике стояла почти полная бутылка и второй, пустой бокал.       Кэйа подошел, и его шаги по гравию прозвучали оглушительно громко в ночной тишине. Дилюк не обернулся.       - Он спит, – просто сказал Кэйа, останавливаясь в двух шагах и не зная, что еще говорить.       - Знаю. Аделинда сказала. Его сон… неспокойный.       Кэйа кивнул, хотя Дилюк этого не видел. Он смотрел на клумбу с сумерскими лунниками, которые Али когда-то привезла в подарок хозяину поместья. Их фарфоровые чашечки поблескивали в темноте, как слепые глаза.       - Сегодняшнее… прости – произнес Дилюк после долгой паузы, и это прозвучало не как просьба о прощении, а как констатация факта, - я потерял контроль.       - Мне нужен был этот удар, – тихо ответил Кэйа, присаживаясь рядом на скамейку, касаясь плеча Дилюка своим, - и эта… твоя рука на моем горле. Это было честно. Более честно, чем мой пергамент с печатью.       Холодный ветер поднимал опавшую листву. Рагнвиндр отстраненно подумал, что необходимо сказать Таннеру, чтобы тот прибрался по утру.       - Я пришел, потому что должен сказать тебе кое-что. Без гнева. Без… этих наших масок, которые мы носим – герцога, капитана, старшего брата. Я не был с тобой честен долгие годы. Но сейчас… сейчас я должен.       Дилюк наконец поднял на него взгляд. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора – усталым, строгим, но без дневной ярости. Там была только глубокая, неподвижная усталость.       - Говори.       Рагнвиндр давал ему время. Не торопил – смиренно ждал, когда в Кэйе будет достаточно сил и ответственности произнести то, что он так долго в себе баюкал – ту неприглядную и грязную боль, то, что мучило его еще до дня смерти Али. Кэйа вздохнул. Пар от его дыхания повис в воздухе белым облачком и растаял.       - Я – эгоист, Дилюк. Чудовищный, законченный эгоист. Всю жизнь я строил из себя опору, стратега, человека, который все контролирует. Но это был фасад. Внутри всегда была только одна правда – я делаю то, что хочу. И сейчас я хочу одного – покоя. Не забвения. Не смерти. А просто… чтобы внутри перестало выть. Чтобы я мог смотреть на сына и не видеть в нем ее пустующее место. Чтобы я мог дышать, не чувствуя, что каждый вдох – это лезвие.       Он замолчал, собираясь с мыслями. Признание давалось ему тяжело, как движение против течения собственной гордыни.       - Ты сильнее меня, – продолжил Кэйа, и голос его дрогнул, – не физически. Душевно. Ты можешь нести боль, не ломаясь. Ты можешь смотреть в лицо пустоте и продолжать сажать виноград, вести счета, быть… скалой. Я – нет. Я – лед. Я либо стою, неподвижный и целый, либо трескаюсь и разлетаюсь на тысячи острых осколков, раня всех вокруг. Как сегодня. Как… с ним.       Он кивнул в сторону дома. Дилюк молча слушал, его пальцы медленно вращали ножку бокала.       - Я знаю, – заговорил Кэйа после недолгой паузы, которую он взял, чтобы снова собраться с мыслями, отсрочив неизбежное признание. И теперь его речь потекла ровнее, словно он добрался до самой сути, до того, что вынашивал в тишине своих бессонных ночей. – Я знаю, что для тебя это завещание – это мой побег. Это моя слабость. Это мой грех. Я понимаю. Ты абсолютно прав. Но на самом деле…       Он снова сделал паузу, переводя дух.       - …я должен был составить этот документ еще очень давно. Когда Альрик только родился. Мне должность обязывает быть все время на передовой, а там смерть настолько близко ходит рядом, что ее можно даже спутать со своим соратником. Она дышит тебе в спину, ее холод чувствуешь сквозь доспехи. Я все время думал, что я вечен – буду с ним всегда, защищать, оберегать, воспитывать, поднимать на ноги. Наивная, глупая, детская уверенность в собственном бессмертии. Но теперь я осознал, что это совсем не так».       Кэйа отвернулся, глядя в темноту сада, но видел не его.       - Я вовсе не собираюсь умирать, нет. И эта поездка – вовсе не самоубийственная экспедиция, как многие думают. Варка, Джинн… они видят только порыв отчаяния. Я лишь… хочу все предусмотреть. Есть незаконченное дело. Рана, которая не дает жить. И пока она открыта, я не могу быть ни отцом, ни братом, ни командиром. Я – просто ходячая боль. И я должен отправиться туда, чтобы либо зашить эту рану, либо… чтобы она меня окончательно съела. Но я буду бороться. Бороться за право вернуться. Не к титулам. К нему.       Дилюк долго молчал. Потом медленно протянул руку к бутылке, налил вина во второй, пустой бокал. Бордово-рубиновая жидкость, густая, как кровь, наполнила хрусталь. Он протянул бокал Кэйе. Это был не просто жест. Это был мостик. Признание его слов, его боли. Возможность разделить тяжесть молчания, как когда-то делили тяжесть утраты отцов. Кэйа посмотрел на протянутый бокал, на брата, сидевшего в лунном свете. И тихо, почти беззвучно рассмеялся. В этом смехе не было ни иронии, ни веселья – только горькая, кристальная ясность.       - Нет, – сказал он мягко, но твердо, - сегодня этот бокал из твоих рук я не приму.       Дилюк замер, бокал все еще был протянут. Он посмотрел прямо Кэйе в глаза. И увидел…       … старую, знакомую Дилюку искру – не высокомерия, а решимости. Ту самую, что вела его в безнадежные атаки и выводила живым. Искра не потухла через мгновение, казалось, она только сильнее разгоралась в отблеске лунного света.        - Нальешь мне, когда я вернусь, – произнес Кэйа, и каждый слог звучал как клятва, высеченная на камне. – Это мой тебе обет. Я вернусь. И мы выпьем. За нее. За него. За нас. За то, что выстояли. Но не сегодня. Сегодня этот бокал – как моя расписка в слабости. А я должен уйти отсюда сильным. Хотя бы в своем воображении.       Он улыбнулся, и в этой улыбке впервые за месяц было что-то от прежнего Кэйи – вызов, брошенный самой судьбе.       Дилюк медленно опустил руку. Он поставил бокал обратно на столик. На его лице не было обиды. Был тяжелый, безрадостный кивок понимания. Он принял его условия. Принял этот странный обет. Им не нужно было бумаг, чтобы скрепить его. Им не нужно было крови, чтобы засвидетельствовать его перед богами. Им достаточного было молчаливого принятия с обеих сторон, и такого же молчаливого согласия хранить его и с всем упорством его соблюдать.       - Тогда я буду ждать, – глухо сказал Дилюк. – И когда ты вернешься, я непременно налью тебе вина. Самого лучшего. Из личного погреба отца.       - Согласен.       Они снова замолчали. Ночь, сад, тени. Двое братьев, разделенных стихией и характером, но на миг соединенных тишиной, в которой не было нужды в словах. Они оба смотрели на клумбу Али, на ее лунники, хранившие тепло ее рук в холодной земле.       - Позаботься о нем, – наконец произнес Кэйа, уже вставая с лавки. – Не как о наследнике. Как о мальчике, который очень боится остаться один.       - Я буду стараться. – ответил Дилюк. Не «я сделаю». Не «я обещаю». «Я буду стараться». Это была единственная честная клятва, которую он мог дать. Кэйа кивнул и медленно зашагал по гравийной дорожке обратно к дому, к коротким часам сна перед рассветом, перед дорогой. Он не оглядывался.       Дилюк сидел на скамье, глядя ему вслед, а потом перевел взгляд на полный бокал, стоявший рядом с его собственным. Два бокала. Два брата. Между ними –пропасть потери, льда и огня, и хрупкий, невысказанный мост из обета, данного в лунном свете в саду, который когда-то посадила женщина, любившая их обоих. И которую любили они в ответ.