Часть 6

      Утром, глядя в зеркало на свое исхудавшее, осунувшееся лицо с темными кругами под единственным глазом, Кэйа вдруг понял: так продолжаться не может. Он ломался. Потихоньку, но неуклонно. И если он сломается окончательно, что будет с Альриком? С отрядом? С поместьем?        Внезапно взваливать еще и эти обязательства на плечи брата ему отнюдь не улыбалось – все же последние крупицы совести он еще не пропил в ночи.       Мысль о шарлатане вызывала отвращение. Но мысль о полном крахе – была страшнее.       Он действовал скрытно, как на вражеской территории. Через доверенных людей, без упоминания титулов, была назначена встреча. Анонимный клиент. Поздний вечер того же дня. Кабинет «Спасителя душ людских» находился не в богатом квартале, и не в бедном. В нейтральной, тихой части города, над аптекой. Лестница была узкой, деревянные ступени скрипели. Кэйа, в простом темном плаще с поднятым капюшоном, чувствовал себя идиотом. Простая свободная черная рубашка, такие же темные брюки, ботинки – взамен привычным высоким сапогам. С пальцев были сняты обручальное кольцо и фамильный перстень-печать. Он даже немного сгорбился, шаг сделал более неуверенным, шаркающим – словом, совсем обратился в самого тривиального обывателя, не выдавая в себе ни жестом, ни словом аристократа.        Дверь открыл сам хозяин. Доктор Вильгельм, как гласила потертая табличка у самой двери. Мужчина лет пятидесяти, с аккуратной седеющей бородкой, умными, спокойными глазами цвета старого дерева и голосом, в котором была удивительная смесь теплоты и беспристрастности. В кабинете пахло старыми книгами, сушеными травами и воском. Ничего лишнего, ничего мистического. Просто книги, кресла, письменный стол.       – Прошу, садитесь, – сказал Вильгельм, указывая на глубокое кожаное кресло напротив своего. – Чай?       Кэйа молча покачал головой, сел, не снимая плаща. Он чувствовал, как каждое его движение скованно, неестественно.       – Вы сказали моему помощнику, что потеряли близкого человека и не можете справиться с болью, – начал Вильгельм, садясь напротив. Он не суетился, не пытался установить контакт взглядом. Просто констатировал факт. Против ожиданий, он не достал блокнот, чтобы «конспектировать» все, что скажет клиент. Весь он был соткан из непринужденности, поглощая визитера в атмосферу обычного посещения старого доброго друга – без протоколов, без записей, без фиксации, просто беседа, – это очень тяжело. Особенно, если смерть была… неожиданной. Несправедливой.       Кэйа кивнул, не в силах вымолвить слово. Стыд душил его. Он, привыкший командовать тысячами, сидел здесь и ждал, когда какой-то ученый муж скажет ему волшебные слова.       – Боль – это естественно, – продолжил Вильгельм. – Вы чувствуете ее? Чувствуете несправедливость?       Кивок.       – Поверьте, гнев тоже естественен. Гнев на себя, на человека, которого потеряли. Гнев порождает обиду, что Вас неправильно покинули. Я прав?       Снова кивок.       – Это часть процесса. Но я чувствую, что ваша боль… застряла. Она не течет, не трансформируется. Она замерзла. И гнев, смешанный с ней, стал похож на осколки льда у вас внутри. Они режут при каждом движении души. Простите мне мою метафоричность, попробую выразиться чуть яснее, - врач кашлянул, немного откинулся в своем кресле, оглядел сгорбленную фигуру пациента и продолжил, - Вам больно и гневно не от того, что Ваша супруга почила, а от того, что оставила Вас вместе с Вашими обязательствами, пустотой наедине. Вам кажется, будто все навалилось на Вас разом, справляться, конечно, с этим трудно, это факт, ведь ранее все тяготы Вы делили с ней на двоих. Я прав?       Кэйа непроизвольно сжал кулаки на коленях.       – Я… пытаюсь делать то, что должен, – хрипло выдавил он. – Обязанности. Сын. Работа. Но это… не помогает. Это просто фон. А внутри…       – Пустота, – закончил за него Вильгельм. – Или шум. Белый шум ярости. Вы пытаетесь заглушить его деятельностью, но он всегда возвращается. Особенно ночью. Как Вы спите по ночам? Кошмары мучают?       Кэйа снова кивнул. У этого человека была пугающая проницательность. По сути, Альберих еще не сказал ничего конкретного, скорее не из-за того, что ему нечего было сказать, а больше потому, что он сам изучал человека, сидевшего напротив. Как бы ему ни было гадко, выворачивать душу перед малознакомым мозгоправом ему совсем не улыбалось, да и скорбь траура еще не совсем отключила ему мозг. Он все еще был герцогом, разум которого перманентно кипел в делах поместья, он был и капитаном Ордо Фавониус, чей ум был средоточием тайн государственной важности – он не мог себе позволить упустить это ни на миг. Его самоконтроль был поистине поразителен.       – Вы вините себя? – спросил Вильгельм мягко.       – Да.       – И вините других?       Пауза.       – Да.       – Но наказать других Вы не можете. По закону. По долгу. По каким-то внутренним… обетам, – Вильгельм сделал легкий жест рукой, словно ощупывая невидимые нити. – И эта невозможность действия, эта связанность – они и превращают гнев в яд. Вы травите себя сами, потому что не можете выплеснуть яд наружу, на того, кто его заслуживает.       Кэйа напрягся. Это звучало опасно близко к правде.       – Что Вы предлагаете? Медитировать? Или, быть может, простить? – грубость не была защитной реакцией, скорее – привычной провокацией.       Вильгельм тихо усмехнулся – не насмешливо, а с легкой грустью.       – Прощение – это не акт слабости. Это акт высшей силы. Но чтобы по-настоящему простить, нужно сначала пройти через справедливость. Или через ее иллюзию. Человеческая психика устроена так: невыплаканные слезы превращаются в камни в почках. Невысказанные обвинения – в раковые опухоли души. Несовершенная месть… в вечного, неумолимого палача внутри.       Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.       – Вы говорите о сыне. Вы хотите быть для него опорой. Но как Вы можете быть опорой, если внутри Вас – такая смута? Если Ваш фундамент дал трещину? Ребенок чувствует это. Он видит не сильного отца, а человека, который из последних сил играет роль, в которую он сам себя заковал. И однажды эта роль надоест Вам. Или Вы не выдержите. И тогда что? Вы сломаетесь на его глазах. Или, что еще хуже, Ваша невыплаканная ярость, Ваше несовершенное правосудие – обратятся против него. Не физически. Эмоционально. Вы станете холодным, отстраненным, потому что все ваши эмоции будут связаны с тем, что было, а не с тем, кто есть. Разве уже сейчас Вы не отстраняетесь от него?       Слова били точно в цель. Кэйа видел, как Альрик и сам начал отдаляться, как в его глазах все реже вспыхивало доверие. Страх сделать что-то не так, ранить его –парализовал.       – Я… дал обет, – шепот Кэйи не был судорожным или неуверенным. Скорее звучал как опровержение ранее обозначенным доводам. Самовнушение продолжало работать безотказно.       – Вы дали обет быть ему отцом, – продолжил Вильгельм, – и Вы его сдерживаете. На биологическом уровне – обеспечиваете безопасность, кров, пищу. Но отцовская функция, особенно в ситуации утраты матери, включает в себя еще и эмоциональную контейнирующую способность. То есть – способность принять, выдержать и помочь переработать его боль, его страх, его гнев. В Вашем текущем состоянии Ваша собственная «емкость» переполнена. Вы не можете обуздать его эмоции, потому что Ваши собственные находятся в состоянии неконтролируемого химического и неврологического шторма. Попытки делать это приводят к вторичной травматизации – и его, и вашей.       – Что Вы предлагаете? – хрипло спросил Кэйа. – Таблетки? Дыхательные упражнения?       Бессмысленный диалог и повторение одних и тех же сухих фактов про его боль, катарсис, экзистенциальную несостоятельность и прочую ересь, порядком начали напрягать Альбериха. Обычно холодный, выверенный в движениях и словах, он, конечно, сделался уже совсем нервным и дерганным, проявляя себя в защитной реакции передразнивания и словесных нападок. Вильгельм совсем не вызывал у него доверия. Заумные термины, конечно, не были для мужчины пустым звуком, но с болью утраты, конечно, помочь справиться совсем не могли. Он понимал, отчасти его состояние обусловлено необратимыми химическими процессами в его мозге – ему об этом уже когда-то намекали. Но позволить себе блажь в виде спасительных пилюль он не мог – ясность ума для него, герцога, воина, отца оставалась приоритетом самой высокой важности.       – Я предлагаю рассмотреть патогенез Вашего состояния, – невозмутимо ответил Вильгельм. – Доминирующий симптом – застывшая, не находящая выхода агрессия, смешанная с чувством глубокой несправедливости. Психофизиология говорит нам: такая агрессия, если ей не дать контролируемого канала разрядки, будет искать выход перверзно и более извращенно. Либо через психосоматику – язвы, гипертонию, аутоиммунные сбои, что мы уже, возможно, наблюдаем. Либо через смещение объекта – раздражительность, холодность, эмоциональное отдаление от тех, кто рядом, в том числе от сына. Либо через аутоагрессию – что, судя по состоянию Вашей правой ладони, тоже не исключено.       Кэйа невольно сжал забинтованную руку. Вильгельм заметил это, но не прокомментировал.       – Классическая терапия в таких случаях предлагает катарсис в безопасной обстановке, сублимацию через деятельность, когнитивную переоценку. Но в случаях, связанных с нарушением базового чувства справедливости и реальной, а не надуманной виной другого лица, эти методы часто дают лишь временный, поверхностный эффект. Очаг инфекции остается.       Он сложил пальцы рук.       – Есть другая школа мысли. Она рассматривает психику не как абстракцию, а как систему, стремящуюся к гомеостазу. Иногда для восстановления баланса необходимо завершить незавершенное действие. В вашем случае – действие возмездия, восстановления личной справедливости. Это не про «месть» в архаичном смысле. Это про неврологическую необходимость закрыть гештальт, который в текущих условиях остается зияющей раной, постоянно оттягивающей на себя все ресурсы.       – Вы предлагаете мне стать убийцей, – глухо сказал Кэйа. – Ради «гомеостаза».       – Я предлагаю Вам рассмотреть гипотезу, – поправил Вильгельм. – Ваш обет отца в его полноте сейчас невыполним. Вы пытаетесь выполнять его, игнорируя критическую рану. Это равноценно попытке вести роту в бой с открытым перитонитом. Вы подведете и роту, и себя. Иногда командиру необходимо отступить на перевязочный пункт, чтобы остановить кровотечение, пусть даже временно оставив поле боя. Да, это риск. Но больший риск – рухнуть на глазах у своих людей. Или у своего сына.       Его логика была беспощадной и железной. Как у профессионального хирурга, уже потерявшего всякое чувство гуманности к своему пациенту, предлагающего ампутацию как единственный шанс спасти организм. А огласить окончательный приговор ему так, чтобы пациент не сошел с ума от горя и жалости к себе, дело уже десятой важности.       – Вы говорите о временном отречении от обета, – парировал Кэйа.       – О временной приостановке его эмоциональной составляющей, – уточнил Вильгельм. – Чтобы направить все ресурсы на решение ключевой, блокирующей все остальные функции задачи. После ее решения – а речь именно о решении, о сознательном, контролируемом акте, а не о слепой ярости – психоэмоциональные ресурсы высвободятся. И тогда Вы сможете полноценно вернуться к роли отца, - мужчина особенно подчеркнул слово «полноценно», прозрачно намекая Кэйе о том, что он таковым совсем не являлся, – не из-под палки, не через силу, а потому что внутреннее препятствие будет устранено. Ребенку нужен не мученик, цепляющийся за обет через силу. Ему нужен цельный человек. Даже если путь к цельности лежит через темную долину, которую ему, ребенку, знать не нужно.       Он сделал паузу, дав Кэйе переварить.       – Альтернатива – статус-кво. Постепенная деградация когнитивных функций, усиление психосоматики, углубление эмоциональной пропасти между Вами и сыном. Вы будете механически исполнять долг, но душа Ваша будет умирать, и он это увидит. Дети видят такие вещи. И тогда Ваш обет будет соблюден лишь формально, по букве, но не по духу. Вы дадите ему крышу над головой, но отнимете эмоциональную опору. Что, с клинической точки зрения, часто оказывается более разрушительным.       Кэйа закрыл глаз. Врач говорил на языке фактов, причин и следствий. Не было «справедливости богов», «тьмы в душе», «льда в сердце». Были: «хронический стресс», «неврологический шторм», «смещение объекта агрессии», «незавершенный гештальт». И прогноз: медленное самоуничтожение и неизбежное причинение вреда сыну. Это было ужасающе убедительно. Это звучало не как зло, а как жесткая, неприятная медицинская правда. Как диагноз «гангрена» и рекомендация ампутировать, чтобы жить.       – Я… должен обдумать, – сказал Кэйа, вставая. Его голос был лишен всякой интонации, сеанс был окончен.       – Разумеется, – кивнул Вильгельм, также поднимаясь. –Это Ваше решение. Моя задача – предоставить Вам полную картину возможных патологий и методов лечения, какими бы радикальными они ни казались. Иногда сохранение целого требует временной жертвы части. Желаю Вам ясности, сэр.       Альберих не попрощался, даже не взглянул на врача, погружаясь в невеселые думы.        Выйдя на улицу, Кэйа не чувствовал ни облегчения, ни соблазна. Он чувствовал холодный ужас человека, которому только что объяснили, что он смертельно болен, и предложили в качестве лекарства яд, приняв который, он имеет шанс выжить, но уже никогда не будет прежним. И этот яд назывался не «месть», а «завершение незавершенного действия для восстановления психоэмоционального гомеостаза».       И самое страшное было в том, что это звучало абсолютно разумно.       Домой он не торопился – Альрик был под присмотром нянек и дворецкого, темной глухой ночью совсем не хотелось садиться в седло и куда-то нестись по темным лесам – лошадь бы точно переломала себе все ноги.        Ночью Мондштадт, в отличие от своих дальних соседей гавани Ли Юэ или Порта Ормоса, совсем не был средоточием жизни и праздника. Горожане встречались на улицах за редким исключением, не горели дико фестивальные огни, не разносился грохот почти никогда не стихавшей музыки. Только рыцари патруля сновали по освещенным фонарями переулкам и бульварам. Скорее из безопасности ради, а не в нескончаемом поиске нарушителей.  В своем образе обычного прохожего Альберих совсем не привлекал к себе внимания, но продолжал двигаться без былого аристократизма, продолжая скрываться под сенью ночного неба. Гулять по городу для него было занятием весьма утомительным, ноги сами несли его к задним воротам. Он знал в городе каждый проулок, каждый тайный ход, каждую развилку, чем пользовался довольно часто в последнее время. Прошло не более четверти часа, когда мужчина оказался за пределами Мондштадта, уже вышагивая в темноте деревень Спрингвейла. Низкие каменные домишки сверкали хищными глазами-окнами, в которых ярко-ярко горел свет. Приглушенно раздавался чей-то смех – то детский, то женский, то заливистый мужской. Взрослые гнали с улицы загулявшуюся ребятню по домам, ожидая тех с горячей дымящейся едой, теплыми родительскими объятиями и безопасным кровом. Невольный укол совести пронзил Альбериха где-то в груди – его сына некому было обогреть, приласкать и утешить в эту сентябрьскую ночь. Мальчик находился дома среди прислуги, которая, конечно, души в нем не чаяла и любила его как-то по-своему. Но такая любовь не шла ни в какое сравнение с родительским обожанием – почти священным и древним как сам Тейват.       Альберих раздраженно фыркнул, развернулся и зашагал куда-то вглубь леса – отчего-то переломать в темноте ноги самому ему не казалось дурной идеей.       Однако, против собственного мазохистичного желания, ноги свои он не переломал, а вполне благополучно добрался до скалистого обрыва утеса Звездолова. Ясная ночь обнажила не небе звезды – мириады сверкающих крупиц наблюдали за одиноким путником, лаская и баюкая его боль в своей утробе. Шаг герцога не сбился ни на миг – каждое движение ноги было выверенным, словно он вел хрупкую партнершу в красивом и резком танце. Ноги сами несли его по знакомому выверенному за эти годы маршруту – Йылдырым находила утес безгранично привлекательным в его величии и неотвратимой природной стати.        И тут, на самом краю, где камень обрывался в звездную пустоту, он увидел силуэт.       Кэйа остановился, дыхание перехватило. Не от страха – от стремительного, удушающего всплеска ярости. Чистой, белой, почти физической. Опять. Он. Здесь. Сейчас. Казалось, сама вселенная, насмехаясь, подкидывала ему эту серую, немую тень на пути. Месяц тоски, месяц ледяного ада – и вот он, живое воплощение всего кошмара, стоял и смотрел в пропасть, будто размышляя, не спрыгнуть ли. Желание толкнуть его сзади, увидеть, как это ничтожество наконец исчезнет, вспыхнуло таким ослепительным импульсом, что пальцы сами сжались в кулаки.       Но тут, поверх этого животного порыва, всплыло другое. Четкое, леденящее, как диагноз. Слова Вильгельма, сказанные всего несколько часов назад: «Незавершенный гештальт... Неврологическая необходимость закрыть рану... Иногда для восстановления баланса необходимо завершить незавершенное действие».       Мысль ударила не в разум, а прямо в душу, в тот самый темный очаг, где тлела его боль. Она материализовалась, обретя форму единственного, бесспорного решения.       Кэйа заговорил. Его голос прозвучал не как его собственный, а как голос того «ледяного монумента», в которого он превратился. Ровно, без эмоций, с убийственной, не терпящей возражений ясностью.       – Ты отведешь меня туда.       Флинс вздрогнул и медленно обернулся. В лунном свете его лицо было маской изможденного спокойствия, но желтые глаза расширились, за ними метнулась тень страха. Он понял сразу. Без слов. И тем страшнее была решимость рыцаря, чей голос был громче грохота молнии в бесшумной долине.       – Ваша светлость... –сиплый шепот был едва слышен над ветром. – Не надо. Там ничего нет. Только... пустота.       – Я сказал: ты отведешь меня туда, – повторил Кэйа, делая шаг вперед. Теперь их разделяло лишь три шага. Он чувствовал, как его собственная кровь стучала в висках, как холодный воздух обжигал легкие. Внутри не было сомнений. Была только необходимость. Острая, как голод, властная, как инстинкт, - в Нод-Край. На то самое место. Я должен его увидеть.       – Вы не должны этого видеть, – выдохнул Флинс, и в его голосе прозвучала не мольба, а странная, отчаянная убежденность. – Это не вернет ее. Это только... убьет что-то… в Вас. Окончательно.       Эти слова – «убьет что-то в Вас» – стали спичкой, брошенной в горючее масло. Все, что копилось неделями: унизительная беспомощность, ярость, запертая в ледяной клетке приличий, осознание, что последние минуты еежизни все еще принадлежали этому чужаку – все это вырвалось наружу в одном, совершенном, очищающем всплеске гнева.       – Ты – последний, кто будет решать, что убьет во мне что-то! – голос Кэйи сорвался, превратившись в низкий, рычащий звук. Он не кричал. Он изрыгал слова, каждое – как удар хлыста. – Ты теперь будешь мне указывать, что я должен, а чего не должен?! Да у меня даже мысли все крутятся лишь вокруг твоего тела в могиле – ты должен быть там, слышишь?!       Он сделал еще шаг, оказавшись так близко, что видел, как дрогнула веко Флинса, как напряглись мышцы его челюсти. От него пахло дымом, потом и чем-то чужим, горьким – запахом дальних дорог и вечного холода.       – Ты будешь моим проводником, – прошипел Кэйа, и в его единственном глазу вспыхнул тот самый, старый, ледяной блеск, от которого цепенели новобранцы. –Послезавтра на рассвете. У винокурни. На двух конях. Со всем, что нужно для перехода. Если тебя не будет... Он наклонился еще ближе, и его следующий шепот был страшнее любого крика. В нем слышалось не теплое дыхание, а стужа вымерзшей тундры.       – ...я найду тебя. И это будет медленно. Очень медленно. Представляешь, я ради тебя перестану быть герцогом и капитаном кавалерии! Я буду просто человеком, которому ты отнял все. И у меня будет время. Много времени. Чтобы ты пожалел, что не лег в тот снег вместе с ней. Понял меня? ТЫ ПОНЯЛ?!       Он ждал. Ждал сопротивления, попытки бежать, хоть какой-то искры борьбы в этих потухших глазах. Ему нужно было, чтобы эта тварь боялась. Чтобы ее страх стал хоть каким-то, уродливым, но возмездием. Флинс смотрел на него. Прошло несколько бесконечных секунд. Потом его взгляд потух окончательно. Все напряжение ушло из плеч. Он не кивнул. Просто опустил голову в том же безвольном, покорном жесте, который сводил Кэйю с ума в Соборе. Он мог бы даже пасть перед мужчиной на колени – ноги уже подгибались от напряжения, но все же оставался стоять подвешенной за веревки марионеткой, просто потому что ее хозяин еще не решился перерезать нити.       – Я буду там, Ваша светлость, – сказал он тихо. – Я буду Вашим проводником.       Это была не капитуляция. Это было самоуничтожение. И в этой готовности, в этой полной, ошеломляющей покорности, заключалось новое, еще более горькое унижение. Даже угрожая, даже пытаясь причинить боль, Кэйа натыкался не на стену, а на бездонную трясину принятия. С ней невозможно было бороться. Ее можно было только заполнить собой – и утонуть. Ярость внутри него не утихла. Она кристаллизовалась. Превратилась в нечто твердое, острое и бесчувственное, как алмаз. Он отступил на шаг, чувствуя, как эта новая, холодная сущность занимает место выплеснутой злобы.       – Не опоздай, – бросил он через плечо, уже отворачиваясь. И зашагал прочь, в ночь, оставляя фигуру на краю утеса сливаться со скалой.       Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал облегчения. Он чувствовал лишь неизбежность. Словно огромная, невидимая шестерня провернулась, втягивая его в механизм, ход которого он уже не мог остановить. Он шел навстречу призраку, чтобы либо изгнать его, либо навсегда стать его частью.       А звезды над головой продолжали холодно сиять, безучастные к выбору одного человека между окончательной гибелью и той, другой, страшной свободой, что ждала его в снегах Нод-Края.