Часть 10

      Утро в Ли Юэ сочилось тягучим сладким соком закатников. Медленный, водянистый свет пробирался сквозь туман, застрявший между пиков, и гавань просыпалась нехотя, с кашлем прогнивших снастей и мокрым шепотом волн, лизавших каменные ступени причалов.       Кэйа стоял у коновязи, положив ладонь на шею Эфеса. Конь дышал ровно, тепло, и это тепло обжигало ледяные пальцы сквозь перчатку. Рядом Флинс молча проверял подпругу на Тагоре – его движения были скупыми, выверенными, словно он делал это не сегодня, а тысячу раз до, в какой-то другой жизни, где были свои кони и свои дороги.       Одна секунда – и тень под аркой ворот сгустилась, обрела форму, и вот она уже стояла, сложив руки за спиной, глядя не на путников, а куда-то сквозь них, на запад, где за крышами складов угадывалось начало тракта.       Чжун Ли был одет в тот же строгий, темный костюм, что и в конторе – ни пылинки, ни морщины, будто время над ним не властно даже здесь, в сырой уличной мгле. Трость с драконьей головой покоилась под мышкой, перчатки –безупречная черная кожа – плотно облегали пальцы. Единственное, что выдавало в нем не просто клерка, провожавшего клиента, – взгляд. Янтарный, глубокий, невозмутимый, как поверхность озера, скрывающая бездну.       – Я не провожаю обычно, – сказал Чжун Ли. Голос его звучал ровно, без интонаций, но в этом безразличии таилась странная, древняя усталость. – Живые уходят, мертвые остаются. Баланс. Но сегодня я сделаю исключение.       Кэйа медленно повернул голову. Его глаз –воспаленный, с темными кругами после бессонной ночи – встретился с янтарным спокойствием.       – Вы пришли убедиться, что я уехал? – спросил он. В голосе не было вызова. Только констатация.       Чжун Ли чуть склонил голову – жест, который можно было принять и за поклон, и за отрицание.       – Я пришел сказать тебе то, что говорят все старые мудрецы перед разлукой, – произнес он. – И то, что никто из них никогда не слышит.       Пауза. Флинс замер, не поднимая глаз от стремени. Даже кони перестали перебирать ногами, замерли в ожидании и даже опустили головы.       – Ты ищешь суд, Кэйа, – сказал клерк бюро, и в его голосе впервые проступило что-то, похожее на… нет, не на тепло. На беспощадную, обнаженную честность. – Ты думаешь, что едешь на Север за приговором. Но приговор уже вынесен. Не ими. Тобой самим. И ты везешь его с собой в седельной сумке, даже не заглядывая внутрь.       Он сделал шаг ближе. Совсем близко. Достаточно, чтобы Кэйа увидел микроскопические трещинки в янтаре его глаз – не возрастные, а словно бы геологические, оставленные эпохами, которые никто уже не помнит.       – Судья, которого ты ищешь, – продолжил Чжун Ли, – не носит черную робу и не сидит в зале заседаний. Он ждет тебя не в Нод-Крае. Он уже здесь. Он смотрит на тебя каждое утро из зеркала. И он не простит тебя. Никогда. Ты знаешь это.       Тишина стала вязкой, почти осязаемой.       – Зачем Вы мне это говорите? – спросил Кэйа. Его голос сел, превратился в хриплый шепот.       Чжун Ли выдержал паузу. Длинную. Тяжелую. И ответил:       – Потому что ты единственный, кого я не смог отговорить. И теперь моя работа – не спасать тебя. Моя работа – сделать так, чтобы ты помнил: ты идешь не за правдой. Ты идешь за тем, что уже у тебя есть. Просто ты боишься открыть глаза и посмотреть на это.       Он отступил на шаг. Трость коснулась камня мостовой – глухой, веский стук. Стук молотка в суде. Звук, после которого приговор приходит в немедленное исполнение.       – Дорога к Разлому не прощает спешки, – проговорил он спустя некоторое время, и его голос снова стал ровным, деловитым, почти скучающим, – кони у тебя добрые. Не загоняй их до смерти. Мертвые они не довезут тебя до Нод-Края. Как и мертвые всадники будут совершенно бесполезны.       Он кивнул – коротко, без тени улыбки. Развернулся. И ушел, растворяясь в утреннем тумане так же бесшумно и неотвратимо, как появляется прилив, заливая причалы водой, которую никто не просил и никто не мог остановить. Кэйа смотрел ему вслед, пока серая мгла раннего тумана не поглотила темный силуэт. Пальцы, сжимавшие поводья, онемели – то ли от холода, то ли от слов, въевшихся под кожу, как ржавчина.       – Трогаем, – сказал он, не оборачиваясь к Флинсу.       Дорога к Разлому начиналась незаметно. Сначала она еще была дорогой – широкой, утоптанной тысячами ног, с каменными верстовыми столбами, на которых красная краска еще не до конца выцвела под солнцем и дождями. Мимо тянулись рисовые чеки, аккуратные, как шахматная доска, где сгорбленные фигуры крестьян в соломенных шляпах неспешно пересаживали молодые ростки. Пахло влажной землей, навозом и зеленью – густо, приторно, почти тошнотворно.       Кэйа ехал молча. Перед глазами все еще стоял Чжун Ли – не человек, а врата. Врата, в которые он отказался войти.       Через час ландшафт начал меняться. Зеленые поля пошли морщинами, вздыбились невысокими, пологими холмами, поросшими жесткой, выжженной травой. Дорога сузилась, превратилась в тропу, мощеную крупным, неровным булыжником – старинная работа, еще времен расцвета архаичных царств, когда по этим трактам шли караваны с нефритом и шелком. Теперь камни просели, щели между ними заросли полынью и чертополохом, цеплявшимся за копыта лошадей.       А потом впереди, над линией горизонта, проступило нечто иное.       Небо не потемнело – оно отяжелело. Свинцовые тучи нависли над далекими пиками так низко, что горы, казалось, пробивали их насквозь, как острия копий – мокрую мешковину. Цвет этих гор не был ни зеленым, ни серым. Он был больным. Землисто-бурым, с рыжими подтеками окислившихся металлов, с черными, сажистыми прожилками угольных пластов, выходящих на поверхность. Это был Разлом.       Его величие не восхищало – оно подавляло словно он был самим императором - деспотичным и жестоким. Здесь не было ни гармонии предгорий Ли Юэ, ни величавого спокойствия гавани. Здесь земля была изранена. Истерзана. Вскрыта, как гниющая рана, тысячами шахтных стволов, карьеров, штолен, уходивших вглубь, в черноту, где даже солнечный свет терял силу и умирал, не долетев до дна.       Тропа нырнула в узкое ущелье. Стены по бокам сжимались, становясь все выше, отвеснее, и вскоре Кэйа и Флинс ехали по дну каменной расселины, куда почти не проникал свет. Здесь царил вечный полумрак, сырость и холод – не тот, мондштадтский, ветреный и колючий, а другой: тяжелый, минеральный, пропахший ржавчиной и древней пылью.       Эфес под Кэйей нервно всхрапнул, мотнул головой. Конь чувствовал беду – не явную, не конкретную, а разлитую в самом воздухе, въевшуюся в камни за столетия разработок и катастроф.       – Здесь… – голос Флинса прозвучал неожиданно, глухо, как удар в подушку, – …здесь земля помнит.       Кэйа не ответил. Они въехали на территорию официальных разработок. Сразу стало видно присутствие человека – вернее, присутствие государства. Вдоль тропы, через каждые сто-двести шагов, стояли деревянные столбы с прибитыми табличками. Краска на них облупилась, потрескалась, но иероглифы – четкие, казенные, безжалостные – все еще читались: «ОПАСНО. ОБВАЛЫ». «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». «ЗАПРЕЩЕННАЯ ЗОНА. РАЗРЕШЕНИЕ ЦИСИН». «ВНИМАНИЕ: АНОМАЛЬНАЯ ГЕО-АКТИВНОСТЬ».       На одном из столбов, чуть покосившемся, висела табличка поменьше, с более свежей, ярко-красной надписью, выжженной каленым железом: «СМЕРТНОСТЬ – ТРИДЦАТЬ СЕМЬ ПРОЦЕНТОВ ЗА КВАРТАЛ. ВЫ УВЕРЕНЫ?»              Кэйа остановил коня. Прочитал. У него не было сил на иронию. Он просто смотрел на эти цифры – тридцать семь процентов – и думал о том, что у Нод-Края, наверное, похожая статистика. Только табличек там не ставят. Там просто выдают теплые вещи и прощаются мысленно, оплакивая новый курган.       – Дальше пешком, – сказал он.       Флинс поднял голову. В его глазах – тусклых, давно утративших всякое выражение – мелькнуло нечто похожее на вопрос.       – Кони, – отрывисто бросил Кэйа, не глядя на него. – Дальше они не пройдут. И я не поведу их туда, где они сломают ноги в первой же расселине.       Он спрыгнул на землю. Ноги – затекшие после долгой верховой езды – приняли вес тела с глухой, ноющей болью, колени едва не подогнулись. Он - всадник, что смог обуздать сам ветер, лучший в Мондштадте, если не во всем Тейвате, едва не свалился с коня, пытаясь неуклюже с него спешиться. Он провел ладонью по морде Эфеса, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие, теплые мускулы, как конь доверчиво выдыхает ему в плечо. Подарок Дилюка. Верность, облаченная в плоть и кровь.       – Не смотри на меня так, – хрипло сказал Кэйа коню, – я тебя не бросаю. Я тебя… возвращаю.       Он огляделся. Неподалеку, у въезда в зону отчуждения, виднелся дощатый блокпост – контрольно-пропускной пункт миллелитов. Два стражника в блестящих латах лениво перекидывались в карты, положив копья на колени. Увидев приближающихся всадников, они не вскочили по стойке «смирно», но карты убрали – быстро, профессионально.       – Господин, – старший из миллелитов, с нашивками сержанта, окинул Кэйю быстрым, оценивающим взглядом. Дорогой плащ, благородная осанка, оружие не из дешевых, – дальше нельзя. Разрешение требуется.       Кэйа молча достал кошель. Бросил на стол – небрежно, но вес монет сказал сам за себя.       – Мне не нужен пропуск, – сказал он, по скатам каменных стен прокатился гремучий голос, – мне нужно отправить двух коней обратно в Ли Юэ. Первым же караваном. С оказией. С подковами, кормом, уходом. Заплачу сверх.       Сержант открыл рот – явно собирался возразить, сослаться на регламент, на то, что они не курьерская служба. Потом посмотрел на кошель. Потом – на коней. Породистых, холеных, с дорогой сбруей. Закрыл рот.       – Есть караван завтра на рассвете, – коротко сказал он, – винный тракт. Купцы обратно порожняком идут. Довезут.       Кэйа кивнул. Отстегнул от седла сумку с личными вещами, перекинул через плечо.       Сокол пришел с неба. Не как посланник – как соглядатай. Кэйа заметил его еще утром, когда они только выехали из предгорий: белую точку, неподвижно висящую в синеве, слишком высоко для простого хищника, высматривающего мышь. Птица не охотилась. Она следила. И Кэйа знал – не сердцем, не надеждой, а старым, въевшимся в кости разведывательным чутьем – чьи это глаза смотрят на него с недосягаемой высоты. Дилюк не умел просить. Не умел ждать у ворот, терзаясь неизвестностью. Но он умел посылать сокола –лучшего, быстрейшего, с белым оперением, которое не сливалось ни с небом, ни с тучами.       Птица не несла приказа. Не несла мольбы. Она просто была – неотступным, безмолвным напоминанием о том, что в Мондштадте кто-то все еще смотрел на север. Кэйа не прогонял ее. Не пытался сбить камнем или арбалетным болтом. Он просто ехал, чувствуя спиной этот незримый, высотный надзор, и молчал – день, другой, третий.       Сейчас сокол сел на оголенном суку мертвого дерева у входа в штольню. Сложив крылья, он напоминал не живую птицу, а геральдический символ – вышитого серебром сокола на фамильном гербе, который Кэйа видел лишь раз в жизни и старался не вспоминать. Глаза – черные, блестящие, немигающие – смотрели на Кэйю с той ледяной, видовой отстраненностью, за которой угадывалось иное, человеческое внимание.       – Знаю, – сказал Кэйа, – ты делаешь свою работу.       Сокол моргнул. Один раз. Медленно.       Кэйа достал из внутреннего кармана куртки плотный, свернутый трубкой лист и короткий огрызок графита. Писал стоя, прислонив бумагу к седлу Эфеса. Крупно, торопливо, буквы ложились неровно, с нажимом, ломающим грифель:       «Брат.       Коней возвращаю. Дальше не поедут – не хочу губить твою верность. Спасибо. Не ищи. Я сам найду дорогу обратно.       К.»       Свернул. Запечатал не воском – пальцы, сведенные холодом, не слушались бы – а просто сложил хитрым, старым, разведческим узлом, которому его научил когда-то… не важно. Важно, что этот узел не развяжется в пути.       Он протянул руку. Сокол степенно слетел с дерева, приземлился на высокий уступ и более не дернулся – позволил привязать свиток к лапке, даже не взъерошив перья. Его черные глаза все так же смотрели на Кэйю – без осуждения, без одобрения, с той пугающей, животной объективностью, которая не ведает ни жалости, ни пристрастия.       – Лети домой, – сказал Альберих, не позволив себе панибратски взъерошить перья величавой птицы.       Сокол взглянул на него еще мгновение. Потом – взмах. Ветер. Белое перо, медленно кружась, опустилось на сырую землю у сапог Кэйи, похожее на оброненную слезу – но птицы не плачут. Сокол ушел в небо, превратился в точку, исчез.       Кэйа смотрел ему вслед, пока не заныли шейные позвонки. Он знал: через день, через два – когда именно, зависело от ветра и милости небес – этот клочок бумаги ляжет на стол в кабинете винодельни. И Дилюк прочитает эти строки. И, может быть, впервые за многие годы проклянет себя за то, что воспитал птицу слишком преданной, а брата – слишком свободным.       Потом Кэйа нагнулся, поднял упавшее перо. Сунул во внутренний карман, туда, где хранил другие вещи, о которых не говорил вслух. Развернулся и шагнул в зев штольни. Воздух внутри был другим. Он не пах сыростью, как обычные пещеры. Не пах звериным логовом или застоялой водой. Он пах металлом. Тысячами тонн руды, вырванной из чрева земли и перемолотой в пыль, которая висела в воздухе, не оседая. И под этим – сладковатый, тошнотворный душок чего-то гниющего. Не органического. Минерального. Будто сама земля здесь разлагалась заживо.       Миллелиты их далее не провожали, даже не предупредили о таившейся в глубине этой скалистой утробы опасности. Просто глянули коротко путникам вслед, а затем снова откуда-то вытащили карты. Герцог и ратник шли молча. Флинс зажег факел – смоляной, чадивший, дававший ровно столько света, чтобы не расшибиться о стены, но не разгонявший тьму, а лишь подчеркивавший ее плотность. Штольня была прорублена грубо, с хищной торопливостью. Стены – не гладкие, а рубленые, со следами кирок и взрывчатки, торчащими острыми сколами камня.       Крепежные балки стояли неровно, кое-где подпертые на скорую руку валунами, кое-где треснувшие посередине и державшиеся только на честном слове и молитвах забытым богам. На одной из балок висела табличка. Не казенная, не цисинская – самодельная, выжженная паяльной лампой на куске ржавого железа:       «ЗДЕСЬ ПОГИБЛО ДВЕНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК. НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ».       Кэйа остановился. Прочитал. Пошел дальше. Тропа вильнула, нырнула в боковой проход, и внезапно стены расступились. Они вышли в огромный, катакомбный зал – естественную пещеру, искореженную разработками до неузнаваемости. Потолок терялся во тьме.       Внизу, на десятки метров в глубину, зиял карьер – открытая выработка, затопленная на две трети мутной, изумрудно-зеленой водой, светящейся слабым, болезненным фосфоресцирующим светом. Это была не вода – раствор. Кислота, вымывавшаяиз пород остатки ценных минералов, отравлявшая все живое, но красивая – страшной, трупной красотой.       По краям карьера, на узких, скользких уступах, ютились остатки механизмов. Подъемные краны с перекосившимися стрелами, вагонетки на рельсах, уходивших в никуда, огромные шестерни, поросшие ржавчиной, похожей на запекшуюся кровь. И тишина. Не живая тишина леса, не торжественная тишина храма. А тишина братской могилы. Флинс поднял факел выше, осветил стену справа.       И Кэйа увидел: в стену были вбиты крючья – грубые, железные, на высоте человеческого роста. На крючьях висели каски. Десятки касок. Старых, проржавевших, пробитых, со следами зубов – нет, не зубов, осколков, разорвавших металл, как бумагу. Под каждой каской – табличка с именем и датой. Самые ранние датировались годом, когда Кэйа еще учился держать меч. Самые поздние – прошлой неделей.       «ЧЖОУ ВЭЙ. ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ. ЧЕТЫРЕГОДА СЛУЖБЫ. ПОГИБ ПРИ ОБРУШЕНИИ ЗАБОЯ».       «ЛИ ЦЮАНЬ. ТРИДЦАТЬ ОДИН ГОД. СЕМЬ ЛЕТ СЛУЖБЫ. АНОМАЛЬНАЯ ГЕО-АКТИВНОСТЬ».       «ВАН СЮ. ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ. ТРИ МЕСЯЦА СЛУЖБЫ. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ».       Кэйа смотрел на эти каски. Девятнадцать лет. Три месяца. Мальчишка. Приехал заработать на свадьбу, на дом, на жизнь – и остался висеть на ржавом крюке в двадцати метрах под землей, где даже солнце не знало дороги. Он не молился. Он давно разучился. Но внутри, в той ледяной пустоте, что разрослась на месте сердца, что-то дрогнуло. Не тепло. Скорее – сдвиг. Огромная, тяжелая льдина накренилась, ударилась о другую, и этот подводный, беззвучный гул отозвался во всех клетках тела.       – Идем, – сказал он.       Голос прозвучал нормально. Он удивился.       Дальше было хуже.       Они миновали зону первичной разработки и вошли в старые штольни. Здесь не было крепежных балок. Здесь стены были гладкими – слишком гладкими, отполированными не инструментом, а чем-то иным. Временем? Давлением Прикосновениями тысяч людей, проходивших здесь до того, как цисинские геологи воткнули свои таблички? На стенах – вязью, которую Кэйа не мог прочесть, но понимал – вились древние иероглифы. Не современные, квадратные, строгие. А плавные, текучие, похожие на следы улитки на влажном камне. Язык, на котором говорили с богами. Или боги – с людьми.       «ЗДЕСЬ СПИТ ДРАКОН».       «НЕ БУДИ ТОГО, ЧТО НЕ СМОЖЕШЬ УСМИРИТЬ».       «ОСТАНЬСЯ. ИЛИ УХОДИ НАВСЕГДА».       Флинс замедлил шаг. Его лицо – обычно застывшее, словно маска – исказилось гримасой, которую трудно было прочесть. Страх? Боль? Узнавание? Или непонимание написанных почти фанатичных речей.       – Я слышал… – начал он. И замолчал. Кэйа не стал переспрашивать.       Воздух становился плотнее. Тьма – гуще. Факел Флинса коптил с надрывом, пламя кренилось, металось, будто пыталось вырваться из рукояти и улететь прочь, на поверхность, к небу и ветру.              А потом они вышли к обрыву. Штольня кончилась. Дальше была пустота –вертикальная, рвавшаяся вниз на сотни метров расселина, дна которой не видел даже факел. Через пропасть был переброшен мост – нет, не мост, подобие моста: две ржавые цепи, поверх которых наспех брошены гнилые доски. Некоторые из них отсутствовали. Другие болтались на одном гвозде, готовые сорваться при первом шаге. Над пропастью завывал и стонал ветер. Холодный, резкий, несущий запах, которого здесь быть не могло. Запах снега.       – Нод-Край еще далеко, – сказал Флинс. Впервые за долгое время его голос звучал не как у мертвеца. – Но он уже чувствуется. Дышит.       Кэйа шагнул на мост. Доска под ногой жалобно скрипнула, качнулась. Внизу, в бездне, что-то блеснуло – не свет, а его отсутствие, чернота более плотная, чем окружающая тьма. Или ему показалось. Он не смотрел вниз. Он смотрел вперед. Там, на другой стороне пропасти, чернел вход в новый тоннель. Не рубленый, не грубый, а правильный – геометрически выверенный, с идеально ровными стенами, будто выточенный гигантским сверлом, работавшим с точностью часового механизма. Над входом – табличка. Не деревянная, не железная. Каменная, вмурованная в породу, с иероглифами, выбитыми так глубоко и четко, будто их вырезали не вчера, не год назад, а тысячу лет:       «ДАЛЬШЕ – ЗОНА БЕСКОНТРОЛЬНОГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ АНОМАЛИЙ.       ВСЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ЖИЗНЬ И ЗДОРОВЬЕ – НА ВАС.       ЦИСИН НЕ ГАРАНТИРУЕТ ВОЗВРАЩЕНИЯ».       Альберих прочитал. У него не было сил усмехаться. Он шагнул внутрь.       Три дня они шли под землей. Кэйа перестал считать часы. Время здесь текло иначе – не линейно, а слоями, как геологические пласты, налезающие друг на друга. Иногда ему казалось, что он идет уже неделю. Иногда – что он только что ступил на мост, и доска под ногой все еще скрипит, не закончив дрожать. Флинс шел молча. Его факел давно сгорел, но в этом не было нужды – стены старых штолен светились сами. Слабым, фосфоресцирующим, болезненно-зеленым светом, который делал лица путников похожими на лица утопленников, поднятых со дна через неделю после кораблекрушения.       Иногда они выходили на поверхность. Ненадолго. На час, на два. Разлом не отпускал их сразу – он выпускал, как кошка выпускает полузадушенную мышь, чтобы поиграть еще. Короткие переходы по дневному свету, где воздух пах полынью и свободой, где небо – настоящее, синее, живое – казалось чудом, в которое невозможно поверить.       И снова – под землю. Штольни становились уже, ниже. Кэйе приходилось пригибаться, его плечи задевали стены, осыпая на плащ мелкую каменную крошку, похожую на битое стекло. Воздух становился разреженным, дыхание – частым, рваным.       На третий день они вышли к последнему барьеру. Это была не стена – мембрана. Тонкая пленка почти прозрачного, голубоватого гео-кристалла, затянувшая проход, как паутина затягивает вход в заброшенный погреб. За ней – не тьма. За ней – свет. Дневной, настоящий, пробивавшийся сквозь листву.       – Сумеру, – проговорил Флинс, со смесью надежды и страха глядя на барьер, – за этим проходом – лес.       Рыцарь выдохнул. Медленно, с хрипом, выпуская из легких воздух, которым дышали мертвецы. Он поднял руку. Коснулся кристаллической пленки кончиками пальцев. Холодная. Неживая. И в то же время – живая, отзывающаяся на прикосновение слабой, ответной вибрацией, как струна.       Он нажал. Пленка лопнула с тихим, музыкальным звоном – как бокал, разбившийся на пиру, который никто не помнит. Осколки посыпались вниз, закружились в воздухе, осыпая сапоги Кэйи голубоватой, светящейся пыльцой. И в проем хлынул свет. Настоящий. Золотой. Живой.       Альберих зажмурился – глаз, привыкший к подземной тьме, ослеп даже от этого рассеянного, фильтрованного листвой сияния. Воздух ударил в лицо – влажный, густой, напоенный запахом перегноя, цветущих орхидей, гниющей древесины и чего-то неуловимо-пряного, острого, дурманящего.       Запах Сумеру. Ее запах. Кэйа стоял на пороге между камнем и лесом, между смертью и жизнью, между прошлым и тем, что он отказывался называть будущим. В его груди, под ребрами, там, где ледяная пустыня встречалась с тропическим жаром, что-то надломилось и треснуло. И в эту трещину хлынул воздух, которого он боялся больше, чем ножей Фатуи, больше, чем гнева Дилюка, больше, чем пустоты в глазах умирающего Го Цзюня. Воздух, которым дышала она.       – Я здесь, – сказал Кэйа.       Он не знал, кому это говорил. Мертвой жене? Лесу? Себе? Ответа, конечно, не последовало. Только птичий гомон, многоголосый, равнодушный, и далекий, глухой рокот водопада, разбивающегося о камни где-то в сердце зеленой бездны. Он шагнул вперед.       Камень под ногой сменился мягкой, упругой почвой, устланной вековым слоем листвы. Тень сомкнулась над головой, и свет, пробивавшийся сквозь полог гигантских деревьев, стал пятнистым, подвижным, похожим на узор на коже спящего леопарда.       Сумеру принял его.       Не как гостя. Не как врага. Не как блудного сына, вернувшегося в дом отца. А как вопрос, на который у него не было ответа. Только тишина. Только влажный, тяжелый воздух, застывший взвесью в тропических лесах. Только далекий крик невиданной птицы, прозвучавший над пологом леса – и растаявший в вышине, как дым благовоний, вознесенный к небу, которое не слышит молитв.       Лес встретил их тишиной, которая не была ею.       Кэйа сделал шаг, другой, третий – и вдруг понял, что оглох. Не в физическом смысле: барабанные перепонки были целы, слух, обостренный годами ночных дозоров, работал безукоризненно. Но звуки, наполнявшие Сумеру, были чужими. Они не складывались в привычную картину мира, где птица кричит – значит, птица; ветер шумит – значит, ветер. Здесь каждый шорох, каждый посвист, каждый далекий, гортанный рык казались языком, которого Кэйа не знал, но который говорил о нем.       Воздух ударил в лицо – влажный, тяжелый, настоянный на тысяче ароматов, смешанных в приторный, дурманящий коктейль. Пахло перегноем – сладко, трупно, как пахнет земля, вскормившая три поколения мертвецов. Пахло цветами – не теми, нежными и робкими, что растут в мондштадтских садах, а огромными, мясистыми, хищными соцветиями, источавшими густой, одуряющий нектар, от которого кружилась голова и слезился глаз. Пахло смолой, корой, мхами, лишайниками, чьими-то гнездами, чьей-то мертвой плотью, уже ставшей удобрением, и чьей-то – новой, пробивающейся сквозь гниль, жизнью.       И под всем этим, глубже, почти на границе восприятия, – запах ее. Кэйа остановился. Вдохнул. Выдохнул. Легкие наполнились Сумеру, и это было похоже на медленное утопление в сладком, густом сиропе.       – Здесь опасно стоять на месте, – назидательно проговорил Флинс.       Голос прозвучал глухо, словно прижатый к земле влажной листвой. Кэйа обернулся. Флинс стоял в двух шагах, его серая, поношенная куртка уже пропиталась испариной, темные волосы прилипли к вискам. В руке он сжимал длинный, узкий тесак – не оружие, а инструмент, которым расчищал путь, разрезая лианы, толстые, как змеи, перетянувшие тропу. За спиной продолжало болтаться копье.       – Откуда ты знаешь? – спросил Кэйа. Флинс не ответил. Только дернул плечом – жест, который мог означать что угодно: «знаю, потому что здесь бывал», или «знаю, потому что чувствую опасность», или просто «не спрашивайте».       Кэйа не стал спрашивать.       Они двинулись дальше. Тропа – если это можно было назвать тропой – вилась между исполинскими стволами, каждый из которых в одиночку мог бы дать лесоматериал для целого корабля. Корни вздымались из земли, образуя причудливые арки, под которыми мог бы проехать всадник, не пригибаясь. В дуплах, черных и глубоких, как зрачки спящих великанов, угадывалось движение – неясное, ускользавшее от прямого взгляда. Флинс ступал осторожно. Герцог слушал его шаги – и вдруг понял, что слышит их отдельно от всех остальных звуков. Это был не просто звук подошвы, приминающей листву. Это был ритм. Устойчивый, мерный, какой-то... въевшийся. Будто Флинс не шел, а отбивал такт, слышный только ему одному.             – Ты был здесь раньше, – сказал Кэйа. Это был не вопрос.       Пауза. Шаги не сбились, не замедлились.       – Был, – кивнул Флинс.       – Когда?       – Давно.       – С кем?       Молчание. Такое плотное, что его можно было резать ножом. Кэйа обернулся – резко, ожидая увидеть на лице Флинса тень уклончивости или страха. Но лицо было пустым. Не замкнутым – пустым. Как стена, за которой ничего нет. Или есть, но дверь замурована намертво.       – Я не буду рассказывать, – сказал ратник. Спокойно, без вызова. Просто констатация. – Это не важно для того, куда мы идем.       Кэйа хотел надавить. Хотел разодрать эту пустоту, докопаться до сути, понять, кого именно он взял с собой в это самоубийство. Но вдруг почувствовал: не сейчас. И не здесь. В этом лесу, где каждый звук был чужим, где запах Али въедался в ноздри, где тьма под пологом была плотнее любой ночи, – здесь не место для допросов.       Флинс молча развернулся и пошел дальше.       Через час лес начал меняться - сначала Кэйа подумал, что у него начались галлюцинации – от усталости, от разреженного воздуха, от этого проклятого, сладкого запаха. Потому что деревья вокруг светились. Это не было похоже ни на что, виденное им прежде. Стволы – неестественно прямые, гладкие, лишенные коры – отливали бледно-голубым, фосфоресцирующим светом, который струился изнутри, как кровь по венам, проступая на поверхности замысловатыми, пульсирующими узорами.       Кроны не шелестели листвой –их не было. Вместо ветвей из верхушек тянулись длинные, нитевидные щупальца, увенчанные плоскими, зонтичными шляпками, похожими на гигантские грибы-мухоморы, но окрашенными не в красный с белым, а в глубокий, космический ультрамарин.       – Лес Мотиймы, – сказал Флинс. В его голосе впервые проступило что-то, похожее на... нет, не страх. На почтение. – Говорят, здесь земля тоньше всего. Ближе к снам.       – К чьим снам? – спросил Альберих. Ратник не ответил. Только поднял руку, указывая вперед.        Они шли по лесу, где не было теней – потому что каждый предмет излучал собственный, призрачный свет. Голубой, лиловый, изредка – холодный, зеленоватый, как у гнилушек в сыром подвале. Воздух здесь был другим: не влажным, а сырым, пропитанным спорами, которые оседали на коже, на одежде, на веках, заставляя непрерывно моргать и тереть глаза.       Флинс дышал часто, поверхностно – старался не вдыхать глубоко. Его шаги стали короче, осторожнее. Тесак он убрал в ножны – здесь, в этом лесу, расчищать путь казалось кощунством, вторжением в пространство, которое не принадлежит живым. Под ногами хрустело. Не листва –здесь не было листвы. Грунт состоял из переплетения тонких, серебристых нитей, похожих на мицелий гигантского гриба, устилавший землю плотным, упругим войлоком. При каждом шаге нити сдавливались, издавая тихий, влажный чмокающий звук – и на мгновение вспыхивали слабым, угасающим светом, будто фиксируя след. Кэйа остановился. Посмотрел назад. Их следы светились в полумраке бледной, затухающей цепочкой – двадцать, тридцать шагов, потом тьма смыкалась, поглощая сияние.       – Мы оставляем за собой дорогу, – тихо сказал он.       Флинс кивнул.       – Здесь все оставляют. Вопрос – кто по ней придет.       Лес кончился – не постепенно, а обрывом. Только что вокруг были светящиеся стволы и влажный, спорный воздух – и вдруг деревья расступились, и Кэйа понял, что стоял на краю пропасти. Внизу, на головокружительной глубине, текла река. Но вода в ней не была водой – во всяком случае, не той, к которой Кэйа привык. Она переливалась всеми оттенками синего и фиолетового, от густо-чернильного до прозрачно-аквамаринового, и светилась изнутри ровным, немерцающим светом. В ее глубине угадывалось движение – не рыб, не водорослей, а чего-то бесформенного, текучего, не имеющего названия.       Через ущелье был перекинут мост. Огромные корни, сплетенные в причудливую, ажурную конструкцию, перехлестывались над бездной, образуя перила и настил. Кора на них отслаивалась, обнажая древесину, отполированную тысячами ног до зеркального блеска. На входе стояла табличка. Не казенная, не строгая –деревянная, с вырезанными вручную, чуть кривоватыми иероглифами, подкрашенными синей краской:       «УЩЕЛЬЕ ЧИНВАТ.       МОСТ ЖИВЕТ, ПОКА ПО НЕМУ ИДУТ.       НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ. НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.       И НЕ ДУМАЙТЕ О ТЕХ, КОГО ОСТАВИЛИ».       Кэйа смотрел на эту надпись долго. Так долго, что ратник – обычно терпеливый, как камень – переступил с ноги на ногу.       – Это предупреждение, – сказал он. – Не украшение.       – Я вижу, – ответил Кэйа.       Он ступил на мост.       Корни под ногой дрогнули – не прогибаясь, а отзываясь, как живое тело отзывается на прикосновение. По настилу пробежала слабая, голубоватая рябь, угасла, ушла в глубину переплетений. Альберих пошел, глядя прямо перед собой. Ратник следовал за ним, и звук его шагов – прежде мерный, ритмичный – изменился. Стал тише, осторожнее, словно он боялся разбудить мост, заставить его сбросить их в светящуюся бездну.       В середине ущелья Кэйа остановился. Ноги сами замерли, будто наткнулись на невидимую преграду. Воздух здесь был другим – разреженным, звенящим, как струна перед разрывом. И в этом звоне, в этом гуле, идущем из глубины ущелья, ему почудился голос.Не слова. Интонация. Та самая, с которой Али произносила его имя по утрам, когда думала, что он еще спит.       Кэйа...       Это было не имя. Это был способ, которым она сворачивала его имя в уютный, домашний клубок. Она никогда не звала его «Кэйа» на людях – только «Ваша светлость», только «господин Альберих», официально и на расстоянии вытянутой руки. Но по утрам, когда думала, что он спал, она выдыхала это слово так, будто клала ему под щеку мягкую подушку. В ночи, когда их тела сплетались в единое целое, она дышала этим именем. И с бесконечной нежностью она говорила ему его, если они оставались наедине в его запертом кабинете.       Мост дрожал. Кэйа стоял, не в силах шагнуть. Ему казалось: если он сейчас обернется, она будет стоять на том берегу – в том самом платье, с той самой косой, живая. Но он знал: если обернется – мост рухнет. А она все равно не придет.       Он зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони сквозь перчатки.       – Не думайте, – сказал Флинс. Его голос прозвучал резко, почти грубо, как пощечина. – Здесь нельзя думать о них. Мост запоминает. И не отпускает.       Ратник, подойдя сзади, подпихнул Альбериха в плечо, стараясь выцепить мужчину из губительного дурмана.       Кэйа открыл глаз. Не оборачиваясь, не глядя на Флинса, он шагнул вперед. И еще. И еще.       Конец моста приближался медленно, как рассвет в полярную ночь. С каждым шагом голос в ущелье становился тише, таял, растворялся в плеске светящейся воды. Кэйа не знал, послышалось ему или нет. Знал только, что спросить об этом – значит, признать, что мост победил. Он ступил на твердую землю. Обернулся.       Флинс стоял в двух шагах, уже на суше. Его лицо было бледнее обычного – насколько это возможно для человека, чья кожа и так напоминала пергамент. На лбу выступила испарина.       – Ты слышал? – спросил Кэйа. Флинс покачал головой.       – Я слышал свое, – сказал он. – Мы всегда слышим свое.       И больше не добавил ни слова.       Деревня Гандхарва явилась из тумана. Не сразу – сначала потянуло дымом. Не горьким, не чадным, а легким, чуть сладковатым – древесная смола, сандал, какие-то травы. Потом, сквозь переплетение лиан, проступили огни. Не фонари, а светлячки, собранные в стеклянные колбы, развешанные на ветвях – сотни, тысячи крошечных, золотистых искр, мерцающих в такт дыханию леса. А потом – дома. Не каменные, не деревянные в привычном смысле. Они росли из земли: живые, исполинские стволы, внутри которых были выдолблены уютные, теплые полости, прикрытые циновками и пологами.       Между ними вились мостки – веревочные, дощатые, кое-где просто натянутые лианы, по которым с удивительной ловкостью перемещались смутные, быстрые тени.       Деревня не спала. Здесь вообще, кажется, не существовало понятия «ночь» – по крайней мере, в том смысле, к которому привык Кэйа. Жизнь текла непрерывно: кто-то чинил снасти при свете ламп, кто-то перебирал травы, рассыпав их на циновках, кто-то просто сидел у входа в жилище, глядя на мерцающую реку, и думал о чем-то своем, не требующем спешки.       Их заметили сразу. Не враждебно – настороженно. Взгляды, брошенные исподлобья, руки, на мгновение замершие над инструментами, тихий, оборванный шепот. Чужаки здесь были редкостью. Чужаки с северными лицами, в дорожной пыли, с оружием – тем более.       – Вам нужно к Тигнари, – сказал мальчишка лет двенадцати, возникший перед ними бесшумно, как лесной дух. Он был бос, в рубахе, перепачканной соком каких-то растений, и смотрел на Кэйю без страха, но с тем острым, цепким любопытством, которое бывает только у детей, выросших на границе опасных земель.       – Проводи, – попросил Кэйа. В его голосе, пожалуй, впервые за долгое время не слышалось повеления, упрека и назидания – простая просьба далась ему под сенью исполинских деревьев, словно взрывавших ночное небо, удивительно легко.       Мальчишка кивнул и, не дожидаясь согласия, развернулся и побежал по мосткам – невесомо, не глядя под ноги, будто корни и веревки были продолжением его собственного тела. Кэйа и Флинс пошли следом. Медленно. Осторожно. Они были здесь чужими.       Коллет увидела их первой. Она стояла у входа в одно из жилищ – самое большое, с навесом, под которым сушились пучки незнакомых трав, разложенные с почти аптекарской аккуратностью. В руках она держала ступку и пестик, и ее пальцы – тонкие, быстрые, в свежих царапинах от шипов – ритмично растирали что-то в фарфоровой чаше. Когда она подняла глаза и увидела герцога, чаша дрогнула в ее руках. Кэйа видел это. Мельчайшее, микроскопическое движение – не дрожь, а спазм. Тело вспомнило страх раньше, чем мозг успел обработать визуальную информацию. Зрачки расширились, плечи приподнялись в защитном жесте, и она отступила на полшага, перераспределяя вес, готовясь к бегству.       – Здравствуй, Коллеи, – сказал Кэйа.       Голос прозвучал ровно. Он знал, что она его боялась. Глухим и душным страхом – всегда липким и неконтролируемым. Знал, что это бегство, тогда, в Мондштадте, оставило в ней рану, которая до сих пор не затянулась. Знал – и ничего не мог с этим поделать.       Коллеи сглотнула. Ее горло дернулось – Вы… – начала она. Оборвала. Попыталась снова, – господин Альберих. Я не знала, что Вы…       Она не закончила. Не смогла подобрать слово. «Приедете»? «Явитесь»? «Выследите»?       – Я здесь проездом, – сказал Кэйа, взмахнул в останавливающем жесте рукой, – нужна консультация у вашего лесного стража. И ночлег. На одну ночь.       Коллеи смотрела на него. Ее взгляд метался по его лицу – по повязке, скрывавший шрам, разорвавший левую глазницу, по резкой линии скул, по губам, сложенным в нейтральную, неопасную линию. Мужчина был красив - девушка признала это уже очень давно, еще при первой их встрече. Он был красив той пугающей, холодной и даже неестественной красотой, которая не отталкивала, но заставляла гнать от себя мысли «притянуться к ней» как кощунственные и дурные. Он постарел с их встречи, состоявшейся на Луди Гарпастум всего год назад. Коллеи видела: проседь в его густых темных волосах, серую кожу, вдруг ставшие явными морщины и взгляд - тяжелый, полный усталости, боли и какого-то разом навалившегося бремени. Причин она не ведала. Она искала угрозу. И не находила. Это пугало ее еще больше.       – Я… позову Тигнари, – сказала она. И исчезла в жилище – быстрее, чем сокол, сорвавшийся с руки.       Кэйа остался стоять снаружи, под навесом, среди сохнущих трав. Флинс замер в тени, сливаясь с ней так естественно, будто всю жизнь был частью этого леса. Тигнари вышел через минуту. Он не спешил. Не бежал, не демонстрировал тревоги – просто вышел, поправляя перчатку на правой руке, и остановился напротив Кэйи, внимательно, без страха разглядывая незваного гостя. Его уши – длинные, пушистые, с кисточками на кончиках – чуть подрагивали, считывая информацию, недоступную человеческому слуху. Хвост, опушенный, как у лисицы, описывал медленные, ленивые дуги.       – Кэйа Альберих, – сказал Тигнари. Не спросил – констатировал. – Капитан Ордо Фавониус.       – Бывший, – уточнил Кэйа. Он все же оставил на столе Варки увольнительную.       – И что привело бывшего капитана рыцарей в мои скромные владения?       Голос был ровным, почти скучающим. Но уши – уши выдавали. Они чуть сместились назад, почти прижавшись к голове, и в этом жесте читалась не столько враждебность, сколько готовность. Тигнари оценивал угрозу. И не находил достаточной информации.       – Мне нужно в Нод-Край, – сказал Кэйа, – моя жена погибла там. Там… – он запнулся. – Мне нужно там быть.       Тигнари молчал долго. Так долго, что Кэйа слышал, как под навесом перебирал листья ветер, как в ступке Коллеи застыла недомолотая трава, как дышал Флинс – ровно, глухо, почти незаметно.       – Я слышал о Вашей утрате, – наконец сказал Тигнари. В его голосе не было сочувствия – был факт. Констатация события, которое он зарегистрировал как значимое. – Соболезную.       – Спасибо.       – Нет место благодарности – Тигнари покачал головой. – Это констатация. Я не знаю, что Вы ищете на Севере. Но знаю, что лесные тропы не прощают отчаяния. Здесь нужно смотреть под ноги. Каждую секунду. Иначе – яд, ловушка, хищник. Или просто сгниешь заживо, увязнув в болоте, которое не заметил вовремя.       Он сделал паузу. Его уши снова дернулись – теперь в сторону Флинса, стоявшего в тени.       – Вы вдвоем?       – Да.       – Он тоже идет на Север?       – Да.       Тигнари смотрел на Флинса. Долго. Пристально. С тем особым вниманием, с которым хищник оценивает другого хищника, зашедшего на его территорию.       – Ваш спутник… – начал Тигнари. И замолчал. Потом, словно передумав, мотнул головой, – впрочем, не мое дело.       Он отступил в сторону, жестом приглашая войти.       – Оставайтесь на ночь. Поговорим о дороге. Есть несколько маршрутов. Большинство – смертельны. Некоторые – просто очень опасны. Выберете сами.       Рыцарь шагнул через порог. Внутри жилища было тепло, сухо и пахло так, как пахнет в доме, где живут работой. Книги – не свитки, не папирусы, а настоящие, в кожаных переплетах, с тиснеными корешками – теснились на полках, втиснутые между банками с гербариями и коробками с инструментами. Стол был завален бумагами, чертежами, образцами минералов в холщовых мешочках.       Коллеи сидела в углу, низко склонившись над своей ступкой. Она не поднимала глаз. Ее пальцы двигались механически, быстрее, чем требовалось, – выдавая нервное, загнанное напряжение.       – Коллеи, – позвал Тигнари. Она вздрогнула, – принеси чай гостям.       Она поднялась так быстро, что едва не опрокинула ступку. Кивнула – не глядя на Кэйю, на Флинса, даже на Тигнари – и выскользнула из жилища, как тень, спасающаяся от рассвета. Кэйа смотрел ей вслед.       – Она так и не перестала меня бояться, – сказал он. Не вопрос – утверждение. Тигнари сел за стол, жестом указав Кэйе на табурет напротив.       – Вы были частью того, что с ней случилось, – сказал он. – Не виноваты, но были. Для нее это одно и то же. Кэйа покорно молчал.       – Она справится, – добавил Тигнари. – Она сильнее, чем кажется. И умнее, чем думает. Просто дайте ей время. И не подходите близко.       – Я не подойду, – сказал Кэйа. И это была правда.       Чай был горьким, терпким, с легким мятным послевкусием. Коллеи поставила пиалы на стол, не поднимая глаз, и тут же отступила к стене, к своим травам и ступкам, где чувствовала себя в безопасности. Кэйа пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекалось по груди, размыкая ледяные спазмы, сжимавшие ребра. Рядом Флинс сидел на корточках у входа – не пил, просто держал пиалу в ладонях, грея пальцы.       Тигнари развернул карту.       Это была не та карта, что продают купцам в гавани, – схематичная, с преувеличенно прямыми дорогами и выдуманными ориентирами. Эта карта была живой. На пергаменте, пожелтевшем от времени и частого использования, проступали не просто линии и точки – здесь были вписаны примечания, предупреждения, пометки, сделанные разными почерками, разными чернилами, в разные годы.       «Здесь гнездо вишапов. Обходить за три ли».       «Сезон дождей – тропа уходит под воду».       «Старое капище. Не ночевать. Не брать камни».       «Проверено лично. Опасно, но проходимо».       Палец Тигнари – с коротко остриженным, чуть пожелтевшим от реактивов ногтем – скользнул по пергаменту на север.       – Два пути, – сказал он. – Короткий и долгий. Короткий – через пустыню. Три дня, если не сдохнете от жажды или не нарветесь на пустынников. Они там сейчас активно хозяйничают, грабят караваны. Ваши северные лица – не лучшая рекомендация.       Кэйа кивнул.       – Долгий – вдоль предгорий, через земли Ардрави. Леса, болота, древние руины. Дольше на неделю, но меньше вероятность встретить людей, которые захотят вас убить, - Тигнари поднял глаза. – Вас убьет природа. Более медленно и, возможно, более мучительно. Выбирайте.       – А есть третий путь? – спросил Кэйа. Тигнари откинулся на спинку стула. Его хвост дернулся, выдавая раздражение.       – Третий путь – повернуть назад, – сказал он. – Вернуться в Ли Юэ, сесть на лошадей и уехать в Мондштадт. К сыну, который Вас ждет. К брату, который, судя по соколу, кружащему над Вами от самой границы, все еще надеется, что вы одумаетесь.       Кэйа молчал. Письмо брат явно получил и тут же направил своего «посыльного» вновь следить за ним. Тигнари вздохнул. Уши его опустились – жест, который у его народа означал одновременно усталость и смирение.       – Я так и думал, – вздохнул молодой ученый, – тогда идите через предгорья. По крайней мере, вода там есть.       Он склонился над картой, нанося новые пометки – быстрые, точные, безжалостные. – Здесь – привал. Тут можно набрать воды. Здесь – старая стоянка лесников, крыша еще держится, переночуете. Здесь – не задерживайтесь, это территория грифонов...       Кэйа слушал. Запоминал. Кивал. А за его спиной, у входа в жилище, Флинс продолжал сидеть неподвижно, как камень, и смотрел в темноту за порогом, где лес дышал своей древней, равнодушной жизнью, ожидая путников, чтобы испытать их – или поглотить.       Ночь в Гандхарве была не тихой.       Кэйа лежал на жесткой тахте в крошечной гостевой комнате, отделенной от основного жилища лишь тонкой ширмой, и слушал. Лес не затихал – он менял тональность. Дневные крики птиц сменялись ночным стрекотом, посвистом, уханьем – и под всем этим, как басовая партия в бесконечной симфонии, гудели цикады. Тысячи, десятки тысяч цикад, чей монотонный, вибрирующий хор проникал сквозь стены, сквозь кожу, сквозь кости, застревал в позвоночнике и пульсировал в такт сердцебиению. Флинс не спал. Кэйа слышал его дыхание – ровное, неторопливое, дыхание человека, который давно научился бодрствовать, не тратя на это сил.       – Ты был в Сумеру раньше, – сказал Кэйа в темноту. Он снова не задавал вопросов – уже успел «навести справки». Скорее рыскал в поисках подтверждения своей информации. Мужчина вовсе не планировал излишне забивать себе голову не самыми важными фактами из биографии своего вынужденного спутника, но свои реплики, обращенные к ратнику, он продолжал оправдывать тем, что хотя бы что-то он должен знать об этом странном существе, некогда принесшего в его жизнь настоящий и нескончаемый ад.        Пауза. Потом – тихий, шаркающий звук: Флинс сел, прислонившись спиной к стене.       – Был.       – С кем?       Долгое молчание. Кэйа уже решил, что ответа не будет, – и вдруг Флинс заговорил.       – С отрядом, – сказал он. Голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. – Нас послали... договариваться. О перемирии. Мы не дошли.       – Что случилось?       – Все случилось. – Флинс сделал паузу. – Лес не любит чужаков. Особенно тех, кто приходит с оружием.       Кэйа повернул голову. В темноте он почти не видел лица Флинса – только смутный силуэт, более плотный сгусток тьмы на фоне стены.       – Ты единственный выжил?       – Я единственный, кого оставили в живых, – поправил ратник. – Это не одно и то же.       И закрыл тему. Так плотно, так неотвратимо, будто захлопнул крышку гроба.       Кэйа не стал настаивать. Он отвернулся к стене и закрыл глаз, пытаясь провалиться в сон, который не приходил. За тонкой ширмой, в соседней комнате, Тигнари перелистывал страницы – работал, не признавая ночи. Где-то в деревне тихо переговаривались жители, и их голоса, приглушенные расстоянием и листвой, звучали как продолжение лесного гула. А Коллеи не спала. Кэйа знал это, потому что слышал ее дыхание – частое, неровное, с запинками – за тонкой стеной смежной каморки. Она боялась. Боялась так сильно, что это почти ощущалось на вкус – горький, металлический привкус страха, смешанный с запахом сухих трав.       - Я не причиню тебе вреда, – мысленно сказал Кэйа в темноту. – Я никому больше не могу причинить вреда. У меня кончились силы даже на это.       Но она не могла его слышать. А если бы и могла – не поверила бы.         Утро в Гандхарве разливалось медленно, как патока.       Туман еще висел меж стволов, цепляясь за нижние ветви, но свет уже просачивался сквозь полог – золотистый, жидкий, он стекал по лианам, собирался в лужицы на широких листьях и испарялся с тихим, почти неслышным шипением. Пахло мокрой землей, прелой листвой и дымом – кто-то из жителей уже разжег очаг, готовя завтрак.       Кэйа сидел на корточках у входа в гостевой дом, привалившись спиной к теплой, чуть влажной древесине. Он не спал. Он вообще почти не спал последние дни – сон приходил урывками, поверхностный, без сновидений, и оставлял после себя только тяжесть в затылке и металлический привкус во рту.        Флинс стоял в двух шагах, уже полностью собранный. Его вещмешок – ветхий, многократно штопаный – висел на плече, тесак покоился в ножнах у бедра. Он не смотрел на Кэйю. Смотрел на лес –спокойно, без напряжения, как смотрит человек, который уже простился со всем, что может потерять. Фонарь на копье продолжал мерно мерцать, в спокойствии и умиротворении переливался приятным синим сиянием.       – Вы пойдете пешком до самой столицы? – спросил Тигнари, появляясь из тумана.       – Да, - ответил Альберих, беря на себя весь груз ответственности за принимаемые решения.        – Это четыре дня. Если не случится непогоды, обвалов, встреч с хищниками или пустынниками, которым взбредет в голову, что ваши сапоги стоят дороже ваших жизней.       – Да.       Тигнари смотрел на него долго. Очень долго. Так долго, что Кэйа почти физически ощущал, как этот взгляд препарирует его – кожу, мышцы, кости, ледяную пустоту под ребрами.       – У Вас нет страха, – сказал наконец Тигнари. – Это плохо. Не потому, что Вы точно решили, что погибнете. Потому что Вы убьете себя раньше, чем до Вас доберутся враги.       Он протянул Кэйе мешок и флягу.       – Здесь: противоядие от семи видов растительных ядов, распространенных в предгорьях. Антисептик. Стимулятор сердечной деятельности – вкалываете в бедро, если почувствуете, что не можете дышать. Одного шприца достаточно. Кровоостанавливающее. Средство от лихорадки. И повязки.       Он говорил быстро, четко, как на лекции. Его пальцы –ловкие, в мелких шрамах от скальпеля и реактивов –касались каждого предмета, извлекая его из мешка и демонстрируя Кэйе.       – Настойку от боли давать не буду. Вы и так не чувствуете. А если начнете чувствовать – значит, еще не все потеряно.       Кэйа взял мешок. Мешок был тяжелым – не физически, а весомостью вложенного в него чужого труда, чужой заботы, чужого, безнадежного желания отсрочить неизбежное.       – Спасибо, – проговорил Альберих, кивая.       Тигнари дернул ухом – жест, означавший «не за что» или «отстань».       – Коллеи не захотела прощаться, - ученый озвучил свое самое сильное опасение, в укоре, в обвинении – его подопечная, он знал, до смерти страшилась герцога, что, конечно, не могло не добавлять неприязни к нему.       – Я знаю.       – Не смогла.       – Я знаю.       Тигнари помолчал. Его хвост – пушистый, с темной кисточкой на конце – медленно, задумчиво описывал дуги по земле, сметая опавшие листья.       – У нее будет кошмар сегодня ночью, – сказал он. – Вы ей приснитесь. И она проснется в холодном поту и будет сидеть до рассвета, боясь закрыть глаза.       Кэйа ничего не ответил.       – Я говорю это не для того, чтобы Вы чувствовали вину, – добавил Тигнари. – Вы и так тонете в ней по горло. Я говорю это, чтобы Вы знали: страх, который Вы внушаете, – он живет своей жизнью. Вы не можете его контролировать. Вы не можете его искупить. Он просто есть. Как шрам. Как память. Как этот лес.       Он отвернулся – резко, будто обрубая разговор.       – Идите. Тропа начнется сразу за южным выходом из деревни. Метки – синие ленты на ветвях. Через полдня выйдете на старую дорогу, там ориентироваться проще.       Кэйа шагнул вперед.       – Тигнари, - лесной страж замер. Не обернулся, – Если я не вернусь, у Вас будет шанс сказать Коллеи, что я… что она была права. Бояться меня. Это было правильно.       Тигнари молчал так долго, что Кэйа решил – ответа не будет. Потом его хвост дернулся резко, почти гневно.       – Я скажу ей, – произнес Тигнари, не оборачиваясь, – что Вы были самым глупым человеком из всех, кто проходил через эту деревню. И что глупость – не повод для страха. Повод для жалости.       Он ушел в свое жилище, бесшумно, как призрак. Кэйа смотрел на закрывшуюся дверь. Потом медленно, очень медленно выдохнул.       – Пошли, – сказал он Флинсу.       Они двинулись пешком, в туман, по тропе, помеченной синими лентами, трепетавшими на влажном утреннем ветру, под гнетом подозрительных взглядов.       Лес вокруг Гандхарвы был другим. Не таким, как ущелья Разлома – мертвые, минеральные, пропахшие ржавчиной и пылью. Не таким, как светящаяся, сюрреалистичная чаща Мотиймы, где каждый шаг отзывался в мицелии и земля помнила сны. Это был живой лес. Обычный – насколько слово «обычный» вообще применимо к Сумеру. Огромные деревья вздымались к небу, их кроны смыкались в плотный, непроницаемый полог, сквозь который солнечный свет просачивался редкими, косыми лучами, похожими на золотые клинки, вонзенные в плоть земли. Лианы – толстые, в руку толщиной –перекидывались с ветки на ветку, образуя причудливые, кружевные переплетения, в которых угадывалась чья-то настойчивая, целенаправленная работа. Пахло влагой, цветущей древесиной, грибами – и чем-то еще, сладковатым, приторным, доносившимся из глубины леса.       Флинс шел впереди.       Кэйа заметил это не сразу. Сначала он просто фиксировал краем сознания: тень отделилась, сместилась, теперь она не сзади, а спереди. Флинс не спрашивал разрешения, не объяснял – просто взял на себя роль ведущего, молча и без обсуждения. Его шаги были почти неслышны. Кэйа, привыкший за годы службы считывать людей по звуку походки, вдруг понял, что не слышалФлинса. Точнее – слышал, но с трудом выделяя из общего шума леса. Вот ветка хрустнула под его ногой – но ветка хрустнула ровно так же, как хрустели ветки под лапами лесных кошек, бесшумно скользящих по охотничьей тропе. Вот листва зашелестела – но это был шелест, неотличимый от дыхания ветра.       Ратник сливался. Не намеренно, не демонстративно – просто тело его, привыкшее к этим широтам, к этому воздуху, к этой влажности, двигалось иначе, чем тело северянина. Плавнее. Без лишних, паразитных колебаний.       Альберих откашливался от душной взвеси влажных тропических лесов – горло нещадно саднило от участившихся в последнее время длинных разговоров, случавшихся уже после долгого молчания. Мужчина вовсе не искал себе собеседников, зачастую, он бы и готов был помолчать…       Они вышли к старой дороге к вечеру второго дня.       Это была не дорога даже – ее следы. Булыжник, которым она была вымощена когда-то, давным-давно, в эпоху расцвета неизвестного царства, почти полностью ушел в землю, скрылся под слоями мха, лишайников и сплетений корней. Только кое-где, на возвышениях, проступали гладкие, отполированные веками камни, по которым приятно было ступать – впервые за два дня ноги Кэйи ощутили твердую, устойчивую опору.       Вдоль дороги, через равные промежутки, стояли каменные стелы. Время не пощадило их: иероглифы стерлись, углы обломались, поверхность покрылась сетью глубоких, темных трещин. Но одна из них, самая высокая, сохранила достаточно, чтобы Кэйа смог разобрать:       «...ДАЛЬШЕ ЗЕМЛИ, ГДЕ ПРАВЯТ НЕ МЕЧИ, А СЛОВА. ...ЕСЛИ ТЫ НЕСЕШЬ ОРУЖИЕ – ОСТАВЬ ЕГО ЗДЕСЬ. ...ЕСЛИ ТЫ НЕСЕШЬ ГОРЕ – ЕГО НЕ ОСТАВИТЬ НИГДЕ».       Кэйа смотрел на эти строки, выбитые в камне тысячу лет назад неизвестным резчиком, обращенные к путникам, которых давно уже нет в живых. И вдруг с неожиданной, режущей ясностью понял: эта надпись – о нем.       Его горе нельзя оставить. Его горе – это он сам.       – Скоро столица, – сказал Флинс. – К закату дойдем.       Кэйа проигнорировал. Сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Не читал – знал наизусть каждое слово, каждый изгиб букв, каждое пятнышко от подсохшего сургуча.       Письмо пришло три недели назад, когда Кэйа еще собирал вещи в мондштадтском особняке, а Дилюк молча стоял у двери, не в силах ни остановить, ни благословить. Оно было кратким. Деловым. Без единого слова соболезнования или сочувствия.       «Господин Альберих,       Ваш запрос о доступе к архивам Академии, касающимся северных территорий, получен и рассмотрен. В связи с особым статусом запрашиваемых материалов личное присутствие заявителя обязательно.       Я буду ждать Вас в бюро Великого Визиря по прибытии в Сумеру. Прошу заранее уведомить о дате и времени визита – мой график крайне плотен, и я не гарантирую, что смогу принять Вас без предварительной договоренности.       С уважением,       аль-Хайтам,       Великий Визирь и Секретарь Академии Сумеру».       Ни «уважаемый». Ни «искренне Ваш». Ни даже формального «примите соболезнования».       Просто – явка обязательна. Просто – мой график плотен. Просто – подпись, выведенная твердой, уверенной рукой человека, который привык, что мир подстраивался под его расписание, а не наоборот.       Кэйа перечитал это письмо десятки раз. В седле, на привалах, сидя в ресторане Ли Юэ, под землей Разлома, в светящемся лесу Мотиймы. И каждый раз, доходя до последней строки, он чувствовал одно и то же: холод, не имеющий отношения к погоде.       Аль-Хайтам.       Они встречались нечасто. В основном – на официальных приемах в Мондштадте, куда Великий Визирь являлся с неизменным выражением легкой, брезгливой скуки на лице, словно присутствие на дипломатических раутах было досадной, но неизбежной неприятностью, вроде зубной боли. Конечно, он посещал их и по случаю самых важных событий – бракосочетания, рождения сына – чтобы «засвидетельствовать глубокое почтение и уважение моей дражайшей ученице». Альберих всегда был для него пустым местом.       Кэйа помнил его взгляд.       Не враждебный. Не оценивающий. Просто – фиксирующий. Как взгляд бухгалтера, заносящего цифру в графу расходов. Без эмоций, без пристрастия, без малейшего намека на то, что перед ним – живой человек, а не статья бюджета.       Али любила аль-Хайтама. Особой любовью ученицы к своему наставнику – даже не платонической, скорее – воодушевленной, вдохновленной и почтительной. Тем не менее, эта ее любовь нередко граничила с опаской и излишним страхом перед его потенциальным гневом. Великий визирь был человеком отнюдь непростым, весьма холодным и на характер скверным, стращал своих подчиненных, а для нарушителей был страшнее смертной казни.        – Он опасен, – сказала Йылдырым однажды, – не так, как враги на поле боя. Те убивают быстро. А он… он знает, как сделать так, чтобы человек сам себя уничтожил. Медленно. С чувством выполненного долга.       Кэйа тогда не придал значения этим словам. Списал на женскую интуицию, на обостренное восприятие, на что угодно. Теперь он думал об этом каждый раз, когда перечитывал последнюю фразу письма. Мой график крайне плотен.       Он не знал, чего боялся больше: того, что аль-Хайтам откажет ему в доступе к архивам – или того, что согласится.       Кэйа сунул письмо обратно в карман и вдруг поймал себя на том, что искал взглядом ее руку. Глупая, рефлекторная привычка: на приемах, когда аль-Хайтам смотрел на нее своим ледяным, взглядом, Кэйа всегда незаметно касался ее запястья – «Я здесь, ярядом, он тебя не тронет».       Сейчас нечего было касаться. Карман камзола был пуст, если не считать бумаги. А бумага не пахла ветром и не улыбалась, когда он сжимал ее слишком сильно. Он разжал пальцы. На плотной, дорогой бумаге остались вмятины от ногтей.       Сумеру открылся не сразу.       Сначала лес начал редеть. Исполинские деревья, чьи кроны терялись в облаках, уступили место более стройным, аккуратным насаждениям – пальмам, фикусам, каким-то фруктовым деревьям, чьи ветви гнулись под тяжестью золотистых, еще незрелых плодов. Потом показались поля – правильные, геометрически выверенные прямоугольники, разделенные аккуратными оросительными канавами.       Крестьяне в соломенных шляпах распрямляли спины, провожая путников долгими, настороженными взглядами. Потом – дорога. Настоящая, широкая, вымощенная гладким, светлым камнем, по которой могли бы проехать в ряд четыре повозки. Вдоль нее, на одинаковом расстоянии друг от друга, высились стройные, как кипарисы, фонарные столбы из кованого металла и опалового стекла. Днем они казались просто украшением, но Кэйа знал: ночью они зажгутся ровным, немигающим светом, превращая путь к столице в бесконечную, уходящую за горизонт световую ленту.       А потом – стена. Не крепостная, грубая, сложенная из дикого камня – такая защищала Мондштадт. Эта стена была произведением искусства. Белый, почти ослепительный мрамор, пронизанный золотыми и лазуритовыми прожилками, вздымался на сорок метров, увенчанный ажурной решеткой, напоминающей застывшее кружево. Ворота – три гигантские арки, центральная выше боковых – были распахнуты настежь, и сквозь них текла, струилась, переливалась разноцветными одеждами бесконечная людская река.       Сумеру не охранял свои границы. Сумеру демонстрировал их.       – Здесь нужно вести себя тихо, – сказал Флинс.       Кэйа посмотрел на него. Флинс стоял, вжав голову в плечи, его пальцы нервно теребили лямку вещмешка. Впервые за все путешествие он выглядел неуверенно. Не испуганно – нет. А именно неуверенно, как человек, зашедший в храм чужого бога и не знающий, куда смотреть и где преклонять колени.       – Ты боишься, – сказал Кэйа.       – Да, – ответил Флинс. Без стыда, без попытки оправдаться. – Здесь все боятся. Кроме тех, кто сам внушает страх.       Они прошли под аркой. Город оглушил. Не звуком – в Сумеру не было того оглушительного, хаотичного гама, который заполнял улицы Ли Юэ. Здесь было тихо. Тысячи, десятки тысяч людей двигались по широким, выложенным белым камнем проспектам, но их шаги, их голоса, их дыхание – все это сливалось в ровный, приглушенный гул, похожий на шум далекого водопада.       Рыцарь поднял голову. Над городом, пронзая небо, возвышалось Древо Мудрости. Оно было не просто огромным – оно было бесконечным. Его ствол, толщиной в сотню человеческих обхватов, уходил ввысь, теряясь в облаках, и от него, как артерии от гигантского сердца, отходили бесчисленные ветви, несущие на себе не листья, а здания. Храмы, библиотеки, лаборатории, жилые башни –все это было вплетено в крону Древа, составляло с ним единое, живое, пульсирующее целое.       Ратник стоял рядом, неподвижный, как изваяние. Его лицо было поднято к Древу, и в этом жесте читалось не восхищение – молитва.       – Оно видит все, – сказал он тихо, почти шепотом, словно фанатик, – говорят, у него миллион глаз. И каждый запоминает то, что увидел, навсегда.       Кэйа не ответил. Он смотрел на Древо, и в его ледяной пустоте, под ребрами, шевельнулось что-то, похожее на благоговение.       И страх. Здесь хранили память. Здесь ничего не забывали. Он сжал в кармане письмо аль-Хайтама. Бумага, уже истертая на сгибах, мягко подалась под пальцами.       – Нам туда, – сказал он, кивнув в сторону Великого Древа.