Часть 14

      Час спустя они выехали из восточных ворот. Город кончился внезапно – будто отрезало ножом. Только что были дома, лавки, люди – и вдруг пыльная дорога, чахлые деревья по сторонам, серое небо над головой. Кэйа сидел в седле, держа поводья одной рукой. Второй придерживал Эсму, устроившуюся перед ним. Она была закутана с головой в грубый шерстяной плащ – от чужих глаз, от ветра и словно от всего мира. Только кончики пальцев, вцепившиеся в луку седла, выдавали, что под плащом кто-то живой.       Флинс ехал сзади. Привычно молча. Фонарь на копье он примотал к седлу – теперь синий свет бил в спину Кэйе, освещая дорогу. Цепь мерно позвякивала в такт шагу лошади, отчего синева тревожно скакала по стволам деревьев.       – Не прячь лицо так глубоко, – сказал Кэйа негромко. – Задохнешься.       Эсма чуть сдвинула ткань, открывая нос и глаза. Смотрела на дорогу – пыльную, бесконечную, уходящую к горизонту.       – Там, куда ты едешь, – сказал Кэйа, – будет не легче. Не думай, – женщина слушала, напряженно внимая каждому сказанному словно наставление слову, – в Инадзуме другие законы. Другие люди. Другая жестокость. То, что спасает тебя здесь – там может убить. То, что убивает здесь – там может спасти.       Он помолчал. Лошадь шла ровно, мерно покачивая. Но едва мужчина почувствовал, как Эсма начала сползать из седла, споро схватил ее за талию, неожиданно нежно прижимая к себе худое тело.       – Ты немая. Это плохо и хорошо. Плохо – не объяснишь, не попросишь, не закричишь. Хорошо – не наговоришь лишнего, не выдашь тайну, не предашь. В нашем мире молчание часто дороже золота.       Флинс с той же внимательностью внимал словам рыцаря. Они были безжалостными, местами даже грубыми. Но почему-то в них было непомерно много обещания и надежды, света – впору в нем можно было даже захлебнуться, будучи не в силах принять его всего в себя без остатка.       – Та, к кому я тебя отправляю, – продолжил Кэйа, – не добрая. Не жди доброты. Она умная. Она видит выгоду. Ты для нее – товар. Но товар, который может приносить доход. А доходный товар берегут. Не бьют плетьми на заднем дворе. Не сажают на опиум, пока не сгниет. Берегут. Кормят. Иногда даже лечат.       Ветер свистел в ушах. Где-то в стороне крикнула птица.       – Будешь работать. Будешь уставать. Будут дни, когда захочешь умереть. Но никто не поднимет на тебя руку просто так, для удовольствия. Потому что ты – деньги. А деньги не портят.       Эсма всхлипнула под плащом. Коротко, сдавленно.       – Не плачь, – сказал Кэйа. – Глаза опухнут и совсем страшной сделаешься. Никогда больше не плачь.       Она кивнула. Мелко, часто, утыкаясь носом в плащ.       – Там, в порту, сядешь на корабль, – сказал Кэйа. – Я поговорю с капитаном. Отдам письмо. Запомни имя – Камисато Аято. Если что-то пойдет не так, спросишь его. Если не пустят – спросишь любого, кто знает клан Камисато. Покажешь мою печать на письме. Тебя проводят.       Дорога тянулась бесконечной серой лентой.        – Бойся, – сказал Кэйа. – Бойся всегда. Это нормально. Страх – единственное, что держит людей в живых. Кто не боится – умирает первым. Я видел таких много. Они все мертвы.       Эсма смотрела на дорогу. В глазах застыли слезы и ветер. Он скользил между частыми стволами деревьев, пробирая себе путь, оставляя за собой шелест высоких крон и шуршание сочной травы.       – Но если будешь бояться слишком сильно – тоже умрешь. От страха. Найди середину. Бойся, но делай. Трясись, но иди. Плачь, но держись за поводья.       Он замолчал. Лошадь шла ровно, мерно, унося их вседальше от города, от прошлого, от всего, что было. Эсма сидела неподвижно, вцепившись в седло, и слушала. Слушала каждое слово, впитывала, запоминала. Слова падали в нее, как семена в сухую землю. Что из них прорастет – не знал никто.       Порт-Ормос открылся только к вечеру. Сначала запах – соль, рыба, смола, гниющие водоросли и что-то еще, пряное, восточное, от чего кружилась голова. Потом – крики чаек, резкие, пронзительные, перекрывающие шум волн. И только потом – он сам. Город у моря раскинулся амфитеатром, спускаясь террасами к воде. Дома – белые, желтые, розовые – лепились друг к другу, громоздились на склонах, уходили вверх узкими улочками-лестницами. Крыши – плоские, с навесами из тростника, с развешанным для просушки бельем и сетями. Окна – узкие, с резными решетками, за которыми угадывалась чужая, скрытая жизнь. В центре, над всем этим хаосом, возвышался минарет. Тонкий, белый, с золоченым полумесяцем наверху, он тянулся к небу, как палец, указующий путь заблудшим. Голос муэдзина давно смолк – час был не тот, – но сама его тишина давила, напоминала о чем-то древнем и незыблемом.       Кэйа направил лошадь вниз, к причалам. Порт кипел жизнью. Даже вечером, даже в сумерках, здесь было людно. Грузчики в набедренных повязках таскали тюки, перекрикиваясь на гортанном языке. Купцы в дорогих халатах торговались с капитанами, размахивая руками и брызжа слюной. Рыбаки чинили сети, сидя прямо на камнях, и пили какое-то пойло из глиняных кружек.       У самой воды стояли корабли. Разные – от маленьких рыбацких лодок до огромных трехмачтовых торговых судов с высокими бортами и резными фигурами на носах. Паруса были убраны, мачты голые, как зимние деревья, но в воздухе все равно чувствовалось дыхание дальних странствий. Пахло корицей, перцем, чем-то смолистым и чужим.       Вдоль набережной тянулись таверны. Одна другой грязнее, одна другой шумнее. Из распахнутых дверей неслась музыка, крики, звон посуды, женский смех. Матросы шатались от двери к двери, неся с собой запах перебродившего вина и дешевых духов. Кэйа спешился у одной из таверн – самой приличной на вид и зарешеченными окнами. Помог Эсме спешиться. Она стояла на твердой земле, шатаясь, все еще закутанная в плащ, и смотрела на этот шумный, грязный, живой порт огромными глазами.       – Жди здесь, – сказал Кэйа, – я найду капитана.       Он вошел в таверну. Вернулся через полчаса с небритым мужиком в поношенной куртке и с серьгой в ухе.       – Этот, – сказал Кэйа, кивнув на капитана. – Идет в Инадзуму завтра на рассвете. Берет пассажиров. Дорого, но довезет.       Эсма смотрела на моряка. Тот оглядел ее цепким, профессиональным взглядом, задержался на плаще, на спрятанном лице, на руках, вцепившихся в край одежды.       – Немая, – сказал Кэйа. – Проблем не будет.       Капитан кивнул.       – Пятьсот моры. Еда отдельно. Жить на палубе, не в каюте.       – Идет, – ответил Кэйа и отсчитал монеты.       Эсма смотрела, как деньги переходили со звоном из рук в руки. Как решалась ее судьба. Как ранее купленная хозяином таверны жизнь так лихо вверилась в руки иностранного капитана. И вершителем ее судьбы оставался благородный аристократ.       – Пойдем, – сказал капитан, пряча монеты. – Покажу, где спать. С рассветом отходим, не проспи.       Она обернулась к Кэйе. Он уже устал от ее глаз – огромных, постоянно мокрых и безмерно благодарных.        – Иди, – сказал он. – Все будет хорошо.       Мужчина совсем себя не понял, губы сами собой произнесли эти бесполезные слова. Он мысленно отвесил себе оплеуху и почти даже оттаскал себя за волосы – к чему бедной женщине лишние надежды? Вряд ли у нее в жизни хоть что-то осталось хорошего… Эсма шагнула к нему.              Остановилась. Потом вдруг рванулась, схватила его руку, прижалась губами – уже не к пальцам, а к самой ладони, грубой, в шрамах, в мозолях.       Кэйа не отдернул. Дал секунду. Две.       – Иди, – повторил он тихо. – Иди давай.       Она оторвалась. Пошла за капитаном, спотыкаясь на камнях, путаясь в длинном плаще. У самого трапа обернулась.       Смотрела долго, будто возносила в ответ на столь редкую в ее жизни доброту молитву всем известным ей богам - молилась о благополучии, о здравии, о бодрости духа для ее внезапного благодетеля. Потом скрылась в темноте корабельного чрева. Кэйа стоял на причале и разглядывал волны, лизавшие вбитые глубоко сваи. Рядом материализовался Флинс. Серый. Молчаливый.       – Еще одна, – хмыкнул Кэйа. – Счет растет.       – Сомневаюсь, что спасение этой женщины имело бы для Вас хоть какую-нибудь выгоду, – проговорил ратник, пожалуй, впервые за долгое время.       – Ну надо же. Ты можешь произносить больше трех слов за раз, – Альберих в привычной манере поглумился, окинул оценивающим взглядом высокую фигуру и, развернувшись на каблуках, двинулся прочь от доков, – Ночь где-нибудь перекантуемся, а на рассвете отправимся к предгорьям.       – Хорошо, – ответил Флинс.       Они медленно двинулись вдоль набережной, мимо таверн, мимо пьяных матросов, мимо торговок с подносами на головах, мимо всего этого шумного, грязного, живого порта.       Грузчики в набедренных повязках, мокрые от пота, перетаскивали тюки с кораблей на телеги, перекрикиваясь на гортанном наречии, где каждое слово звучало как ругань, но было, кажется, обычным деловым разговором. Кто-то ссорился из-за цены, кто-то хохотал над шуткой, понятной только им.       Рыбаки чинили сети прямо на камнях, сидя на корточках, и пили какую-то мутную жидкость из глиняных кружек. Один из них, старик с седой бородой и кожей, похожей на дубленую кожу, затянул песню – тягучую, гортанную, с бесконечными переливами голоса. Ему никто не подпевал, но все слушали, не оборачиваясь.         Мимо пробежал мальчишка с подносом горячих лепешек, ловко лавируя между телегами и пьяными матросами. Лепешки пахли тмином и кунжутом – запах накрывал волной и тут же уносился ветром.       Из распахнутых дверей таверны Джафара неслась музыка. Кто-то играл на уде – тягуче, печально, а женский голос подпевал, выводя слова, которых Кэйа не понимал. Смех, звон посуды, стук кружек о деревянные столы – всеэто смешивалось в единый гул, от которого гудела голова.       Две женщины в ярких шелковых шароварах и расшитых жилетках стояли у входа в другую таверну, переговаривались с матросами, звонко смеялись, сверкая золотыми зубами. Одна из них поймала взгляд Кэйи, улыбнулась, что-то крикнула – он не понял, только покачал головой. Она пожала плечами и отвернулась, снова заходясь в хохоте.       Где-то дальше, у самого причала, сгружали клетки с курами. Птицы кудахтали, бились о прутья, перья летели в воздух, оседая на воде. Ли Юэейцы – или кто они были, в широкополых шляпах и длинных одеждах – пересчитывали товар, сверяясь с бумажками, и громко спорили с капитаном, который размахивал руками и тыкал пальцем в небо, доказывая, что задержка из-за погоды, а не по его вине.       Пахло тысячей вещей сразу. Рыбой, смолой, мокрыми сетями, гниющими водорослями, дешевыми духами, жареным мясом, пряностями, потом и еще чем-то сладковатым, дурманящим – может быть, опиумом из какой-нибудь курильни, спрятанной в лабиринте улочек.       Вдали, над всем этим хаосом, возвышался минарет. Тонкий, белый, с золоченым полумесяцем, поймавшим лунный свет. Он стоял спокойно, равнодушно, как будто всеэто – крики, смех, торговля, жизнь – не имело к нему никакого отношения.       Альберих шел и смотрел. Впитывал. Запоминал. Флинс шагал рядом. Серый, невзрачный, с фонарем на копье, который сейчас не горел – незачем, здесь было светло от сотен огней. Он тоже смотрел. Молча. Они прошли мимо старика, торговавшего амулетами. Тот сидел на циновке, разложив перед собой медные фигурки, бусы из камней, высушенные лапки каких-то зверей. Увидев северян, оживился, замахал руками, закричал что-то про удачу, про защиту от злых духов, про счастливый путь. Кэйа покачал головой. Старик обиженно замолчал. Про себя Кэйе почему-то подумалось, что такое… язычество… неприемлемо для здешних порядков, впрочем, казалось, власти закрывали на такое глаза.       У самого края набережной, где волны бились о камни, сидел мальчик лет десяти и удил рыбу. Тонкая удочка, леска, поплавок из пробки. Он даже не оборачивался на шум, на крики, на пьяных матросов. Сидел и смотрел на воду, как будто ничего вокруг не существовало. Где-то вдалеке закричал муэдзин. Не настоящий – наверное, в одной из таверн кто-то передразнивал, растягивая гласные, и пьяная компания ржала в ответ.       Герцог остановился у края причала. Посмотрел на корабли. Темные, с убранными парусами, они покачивались на волнах, скрипели снастями, поскрипывали мачтами. Где-то там, в трюме одного из них, сейчас лежала Эсма. Смотрела в темноту. Ждала рассвета.       Часы на минарете – если там были часы – пробили полночь.       Кэйа развернулся и пошел обратно, в город, в гостиницу, в темноту. Флинс пошел следом. Молча.       Порт гудел за их спинами, как растревоженный улей. Жил своей жизнью, в которой им не было места.       Едва первые лучи солнца огладили водную рябь, мужчины вскочили на лошадей и отправились прочь из города, оставляя только начавший просыпаться порт за спиной.       Флинс ехал впереди. Кэйа плелся следом. Смотрел в спину ратника и молчал.        Молчание было тяжелым. Не тем, привычным, когда нечего сказать. Другим – густым, липким, как патока. Оно давило на плечи, на затылок, на грудную клетку. Воздух Сумеру был влажным, насыщенным, дышалось трудно – но молчание душило сильнее.       Он думал об Эсме. О ее руках, вцепившихся в его ладонь. О глазах, полных благодарности и ужаса. О том, что счет спасенных неумолимо рос, а внутри – только пустота. Путь продолжался уже несколько часов к ряду, а пейзаж вокруг все не менялся – был все тот же уже опостылевший лес, назойливые плесенники и скрывавшиеся в чаще хищные звери, которые, впрочем, совсем путникам не докучали.       – Долго еще? – спросил он, чтобы разорвать тишину.       Флинс не ответил. Альберих вперился раздраженным взглядом ему в спину. Ратник сидел в седле неподвижно, только голова чуть поворачивалась, следя за дорогой.       – Ты оглох? – спросил Кэйа, раздраженно повысив голос.       – Слышу, – ответил Флинс, – не знаю. Кэйа усмехнулся. Коротко, без веселья.       – Что значит «не знаю»? – герцог уже начал закипать.       – От столицы было три дня пешком. Мы сменили маршрут. Сколько теперь осталось – я не знаю.       – Ты зачем вообще со мной пошел? Нервы мне мотать вздумал? – Вы и так знаете ответ, к чему эти вопросы?       Кэйа хотел бы съязвить, хотел бы кинуть в ответ какую-нибудь колкость или очередную гадость – и не успел.       Воздух свистнул.       Стрела вонзилась в дерево в двух дюймах от его головы. Дрожала, гудела, предупреждая – скоро умрешь.       – Засада! – крикнул Флинс, разворачивая лошадь.       Лес взорвался криками. Они вылетали из-за деревьев – десятки, черные тени, с кривыми мечами и дикими воплями. Эрмиты. Пустынники. Те, кого Тигнари обещал в пустыне, но не здесь, не в лесу.       – Уходим! – крикнул Кэйа, выхватывая меч.       Лошади рванули. Кэйа рубил направо и налево, не глядя, не целясь – просто отбрасывая тела, пробивая коридор. Флинс прикрывал спину – копье мелькало в его руках, разя наверняка. Их было слишком много. Кто-то схватил лошадь Кэйи под уздцы – он срубил руку, но лошадь встала на дыбы, заржала. Еще один прыгнул с дерева, вцепился в Флинса, потащил из седла.       – Флинс!       Ратник ударил древком, сбросил нападавшего – но в этот момент в гуще леса полыхнуло. Альберих не понял, что это было. Просто вспышка – ослепительно белая, режущая глаза. А потом – удар.       Волна. Грохот, от которого заложило уши.       Его подбросило в воздух, перевернуло, швырнуло куда-то вниз. Он успел лишь увидеть, как лошади, стеная, упали замертво, на изохе суча поломанными ногами. Из разорванного бока одной из них вывалились кишки. Флинс пролетел рядом, кувыркаясь, как тряпичная кукла. А потом – удар о воду. Холодная, черная, смыкающаяся над головой.       Река тащила их в темноте. Кэйа открыл глаз под водой – ничего не видно, только пузыри, только холод, только течение, выворачивающее суставы. Он рванул вверх, вынырнул, закашлялся, выплевывая воду. Легкие горели, в глазах темнело.       – Флинс! – заорал он.       Тишина. Только плеск воды и гул в ушах. Кэйа огляделся. Вокруг – стены ущелья, уходящие вверх, серая полоска неба далеко-далеко. И вода. Темная, быстрая, несущаяся неизвестно куда.       – Флинс!       Никто не ответил. Кэйа рванул против течения, вглядываясь в темноту, разгребая воду руками. Сердце колотилось где-то в горле, холод сковывал мышцы, но он греб, не думая, не останавливаясь.       Увидел.       Ратникплыл лицом вниз. Не двигался. Течение несло его, переворачивая, как бревно, ударяло о камни, утягивало вглубь. Альберих рванул к нему. Схватил за ворот, перевернул, прижал к себе. Лицо Флинса было белым, глаза закрыты, изо рта текла вода.       – Флинс! – заорал Кэйа, хлопая его по щеке. – Дыши, тварь!       Светоносец оставался безмолвным. Кэйа обхватил его рукой, прижал покрепче и поплыл к берегу. Течение мешало, тащило обратно, било о камни. Он греб одной рукой, задыхаясь, захлебываясь, теряя силы. Внезапно почувствовал жар – в боку, куда его недавней ночью пырнул наемник, рана безжалостно открылась и закровоточила.       – Не смей, – хрипел он, не зная, кому говорит – себе или Флинсу. – Не смей, слышишь? Я тебя не для того тащил...       Берег появился внезапно – каменистая отмель, куда его выбросила вода. Кэйа выполз, таща за собой Флинса, рухнул на колени, перевернул его на бок.       – Давай, давай, – бормотал он, нажимая на грудь, выбивая воду.       Флинс не реагировал. Кэйа перевернул его на спину, задрал голову, зажал нос, вдохнул – и выдохнул ему в рот. Раз. Два. Три.       Нажал на грудь. Раз. Два. Три. Четыре.       Снова вдох.       Ничего.       – Не смей, – прохрипел Кэйа. Голос срывался, руки дрожали. – Не смей, слышишь? Ты мне должен. Ты сам сказал. Долг. Ты не имеешь права...       Он снова нажал на грудь. Сильнее. Ритмично. Отчаянно.       Ратник выгнулся и задушевно закашлялся. Изо рта хлынула вода –мутная, с кровью. Он хрипло и рвано задышал, мучительно изгибаясь от боли в обожженных водой легких. Кэйа рухнул рядом. Лежал на спине, глядя в серое небо, и дышал, полной грудью, будто сам боялся, что и у него вскоре вот так же внезапно кто-нибудь решит отнять и эту возможность. Сердце колотилось где-то в ушах, затем – в глотке. Вода стекала с волос, заливала глаза, но он не вытирал. Не мог. Бок болел. Казалось, последние силы ушли на то, чтобы прижать рану.       Рядом кашлял Флинс, ворочался, пытался сесть.       – Живой, – выдохнул Кэйа. – Живой.       Флинс сел. Посмотрел на него мутными, непонимающими глазами. Открыл рот, хотел что-то сказать – и вдруг схватился за голову, завалился на бок.       Кэйа мгновенно подскочил.       – Что?..       Флинс мычал, зажимая правое ухо. Лицо исказилось гримасой боли. Кэйа оторвал его руку – она была в алом. Из уха текла кровь. Темная, густая, смешанная с водой. Текла по шее, заливала воротник.       – Контузия, – сказал Кэйа. – Взрывом.       Флинс смотрел на него. Мир раскололся на две половины.       В правой – вата. Густая, плотная, непроницаемая. Звуки не долетали, тонули в ней, как в смоле. Флинс слышал только гул – низкий, ровный, бесконечный, от которого закладывало череп и подташнивало. Иногда сквозь вату пробивалось что-то похожее на голос – далекое, искаженное, чужое. Он не понимал слов, только интонацию – вопросительную, тревожную.       Левая половина разрывалась от звуков. Слышала плеск воды, дыхание Кэйи, хруст камней под ногами. Но это «живое» ухо словно находилось в другом мире – слишком далеко, слишком отдельно. Между правым и левым зияла пропасть, и каждый звук, пробивавшийся в левое, отдавался в правом глухой, пульсирующей болью.       Голова гудела. Не болела – именно гудела, как натянутая струна, как барабан, по которому ударили и забыли. Каждое движение отдавалось волной тошноты, подкатывающей к горлу. Он сглатывал, давился, но не выпускал наружу – только смотрел на Кэйю мутными, непонимающими глазами и пытался собрать мир обратно в единое целое.       Не получалось.       – Ты слышишь меня? – спросил Кэйа громко, – Слышишь?!       Флинс мотнул головой. Потом еще раз. Схватился за ухо, зашипел.       – Не слышишь, – проговорил аристократ. – Правым – не слышишь.       Он посмотрел на левое ухо. Чисто. Сухо.       – Левым слышишь?       Светоносец кивнул. Осторожно, боясь сделать хуже.       – Повернись ко мне левым ухом, – сказал Кэйа. – Говорить буду в него.       Флинс послушно повернулся. Сидел, прижимая ладонь к правому уху, и смотрел на Альбериха. В глазах – боль, растерянность, но не страх.       – Лошадей нет, – произнес Кэйа, мысленно подсчитывая, насколько плачевным сталось их положение всего за несколько чертовых минут. Благо что погони за ними он более не слышал. – Припасов нет. Оружие – только то, что с нами. Тебя контузило. Мы в ущелье, вниз по реке. Выбираться – наверх.       Флинс слушал. Кивал. А Кэйа пытался не говорить слишком сложно – максимально кратко, как если бы сам рапортовал о результатах вылазки Магистру Фавония. Пока говорил, он уже успел проверить дневники – конечно, тетради безжалостно вымокли в пучине воды, но против ожидания совсем не размякли. Затем выудил из сумы какую-то промокшую тряпку, обмотал ей себе живот, сдавливая рану.       – Идти через лес снова – самоубийство. Там засада. Может, не одна. Нас искали – нашли. Еще найдут.       Он помолчал. Посмотрел на стены ущелья, уходившиевверх. На воду, несущуюся мимо.       – Остается пустыня, – сказал Кэйа. – Тигнари говорил –три дня через пески. Если не сдохнем от жажды. Если не нарвемся на эрмитов. И если ты не свалишься от контузии.       Ратник смотрел на него. В глазах – пустота, но в этой пустоте – готовность.       – Ты как? Дойдешь?       Флинс кивнул. Ноги были совсем ватными, вряд ли бы могли удержать на себе весь его вес, но он решительно не желал жаловаться и признавать собственную вынужденную беспомощность. Не здесь и не перед этим человеком, что только что, кажется, вновь пополнил копилку людей, которым зачем-то спас жизнь.       – Врешь, – прошипел Кэйа. – Но мне все равно. Пошли.       Он поднялся. Протянул руку Флинсу. Тот взялся – встал, пошатываясь, держась за голову. Едва отпустил руку, как чуть не грохнулся обратно на землю. Альберих подхватил его, взваливая себе на плечи руку.       – Ногами-то хоть двигать можешь?       Флинс кивнул. Сделал шаг. Еще один. Неуверенно, будто был пьян.        Они пробирались медленно, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях. Спесивая река по-прежнему хищно рычала где-то сбоку, унося течением обломки острых веток, камни и прочий мусор.       Ратник поморщился, почему-то прикидывая, что чем-то вот таким ему вполне могло прилететь по голове, промедли Кэйа хоть немного еще. Сам Альберих порядком уставший от нескольких часов в седле и вымотанный после купания в ледяной воде, забился в ознобе, но продолжал упорно перебирать ногами и тащить на себе, казалось, снова потерявшую сознание тушу. Светоносец был крупнее его, явно тяжелее, но тренированное тело все же не до конца исчерпало свой ресурс, а какое-то внутреннее и безумно сильное желание не терять более ни минуты, гнало герцога куда-то вперед.        Он смутно представлял, где они находились, но, кажется, всего в полутора днях пути без остановок раскинул свои плечи Караван-рибат – последний оплот спокойствия на пути у прожорливой и жадной до смерти пустыни. Разум отключился, но что-то внутри него заставляло исчерпывать всего себя, только бы добраться до этого треклятого города.