Часть 13

      Покинуть город им, как они и планировали – на рассвете, не удалось. Едва забрезжил холодный багрянец, Кэйю вежливо, но с нажимом попросили явиться «для выяснения всех обстоятельств произошедшего ночью». Мужчина про себя усмехнулся: не будь он представителем власти соседнего дружественного государства, а также весьма влиятельным господином, дело бы не только замяли, но еще и обернули все далеко не в его пользу. Вместе с тем, перспектива прозябать в какой-нибудь допросной и терять драгоценное время ему совсем не улыбалась.        – Я потерпевшая сторона, к чему все эти разборки? К тому же, этот… господин… уже отошел к праотцам. Я уже все рассказал, как было, еще вечером. Необходимости в допросе не усматриваю.       – Не допрос, Альберих-бей, - проговорил один из янычар – в его комнату уже явились не просто стражи порядка, а почти что личная гвардия генерала матр, – Его Превосходительство Генерал хотел бы поговорить с Вами, с глазу на глаз. Отказы не принимаются.       Весь путь до Двора янычар проходил в давящей тишине. Конечно, военные не смели даже пальцем прикоснуться к досточтимому господину, не говоря уже о том, чтобы как преступника волочь его по улицам. Но неустанный надзор и пристальный взгляд аккурат в спину создавал весьма неприятное и даже покалывающее ощущение. Военная выправка не позволяла ему ссутулиться, но непрерывное ощущение сабли, воткнувшейся промеж лопаток, напрягало.        В кабинете генерала матр не пахло благовониями, убранство не составляло уже привычное изобилие витражей, роскошной мебели и излишества украшения. У окна располагался длинный большой стол, к нему перпендикулярно был приставлен еще один, окруженный добротными деревянными креслами. У стены стояла всего одна софа с парой подушек – очень пыльных на вид. В кабинете было темно из-за задернутых наглухо штор. Люстра под потолком светила достаточно тускло, а полумрак скрывал под своим пологом документы, раскиданные по столу, а также книги и всевозможные папки, плотно распиханные по высоким шкафам.        Кэйа без приглашений и дозволения прошел внутрь, сел на одно из кресел, почти вальяжно откинулся на спинку, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Он устало прикрыл глаз, будто даже уснул, демонстративно показывая равнодушие, общую усталость и абсолютное нежелание находиться в этом пропахшим чернилами и затхлостью кабинете.        Дверь открылась без звука. Человек, вошедший в комнату, был невысоким, но жилистым. Каждое его движение было опасно тягучим, даже в звуке дыхания, которое и то было едва слышимым, угадывалось, что убийство для такого человека – это полноценная профессия, даже ремесло, своего рода, а не случайность. Он был облачен в легкую, не по сезону, одежду – белая с золотом, струящаяся, открывающая руки и часть груди. Голова была покрыта маской. Нет – шлемом, выполненным в виде головы шакала. Вытянутая морда с острыми ушами, глаза – узкие прорези, из которых смотрели настоящие глаза. Темные. Глубокие. Немигающие.       – Генерал Махаматра Сайно, – произнес он низким и ровным голосом. В нем не было и капли угрозы. В нем не было вообще ничего – лишь пустота, которая порой была страшнее любого бедствия.       Кэйа даже не встал. Он просто поднял голову, лениво открыл глаз, встретил взгляд темных глаз из прорезей маски и чуть склонил голову – едва заметно. Жест, которым аристократы приветствуют равных. Или тех, кого считают достойными этого жеста.       – Кэйа Альберих, – ответил он. – Герцог Мондштадский.       Сайно смерил его коротким взглядом. Оценивая, примериваясь и… ожидая.       – Вы не встаете перед генералом махаматрой, – сказал он.       – Я встаю только перед богами, – Кэйа едва заметно улыбнулся лишь уголками губ, – И перед мертвыми. Вы кто-то из них?       В комнате стало тихо. Очень тихо. Пропали даже звуки с улицы – и людской говор, и звон колокола, и даже пение птиц. Сайно шагнул ближе. Бесшумно, мягко, босыми ногами по камню. Остановился в шаге от Кэйи. Теперь он возвышался над сидящим, казалось, надеясь вогнать спесивого герцога в страх, но тот не вел и ухом.       – Вы верите в богов, Альберих-бей? – произнес махаматра, парируя очевидную грубость.       Вопрос остался без ответа. Впрочем, взгляд мутной синевы кричал куда громче любых бесполезных слов.       – Вы знаете, кто я? – спросил он.       – Знаю, – Кэйа даже не шелохнулся. – Генерал махаматра. Глава уполномоченных по надзору. Верховный судья. Палач, когда надо. В Академии Вас боятся. В городе Ваше имя шепчут. Дети, наверное, не спят по ночам, представляя Вашу маску под кроватью.       Он говорил спокойно. Ровно. Без тени страха в голосе.       – И Вы не боитесь? – спросил Сайно. В голосе его впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес.       Кэйа посмотрел на него. Прямо в прорези маски, в эти темные, немигающие глаза.       – От чего же Вас бояться? Раз мы говорим здесь, а не в допросной, то я, как минимум, не подпадаю под определение «подозреваемый». Кроме того, думается мне, Вы, Ваше Превосходительство, прекрасно знаете, кто я такой, и не будете опрометчиво заниматься членовредительством. Вы ведь не хотите стать причиной политического скандала, я прав?       Ровный тон совсем не раздражал сумерца – скорее, даже заинтересовывал. Перед ним действительно склоняли головы не только простые прохожие, но даже служащие Академии и Дивана Министров – едва он покидал залы Двора янычар. Он действительно был страшным человеком. Страшным в проявлении своего гнева – его рука всегда рубила безжалостно, иногда даже без суда и следствия.       Сайно смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом шагнул назад, обогнул стол и опустился в кресло напротив, ставя себя на один уровень с Альберихом, не садясь во главу стола.        – Вы прибыли в Сумеру два дня назад, Альберих-бей, – проговорил Сайно, монотонно начиная излагать материалы дела, – около десяти утра вчерашнего дня нанесли визит в Академию, встретились с Мурадом-эфенди. О чем говорили?       – Ранее я направил запрос Великому визирю о получении информации, касающейся отчетов экспедиций Нод-Края. Не так давно получил положительный ответ и приглашение явиться на личную беседу в Академию. С Мурадом-эфенди встретились в стенах Академии. Он предоставил материалы.       – Что за материалы?       – Отчеты ученых из Сумеру в Нод-Крае. Вместе с результатами вскрытия жертв пыток и протоколами… экспериментов. Если желаете с ними ознакомиться, то извольте обратиться в Академию.       – Нет нужды, – решительно отрезал Сайно, внутренне даже расстраиваясь из-за чересчур гладкого рассказа герцога, – вечером того же дня Вы нанесли визит Великому визирю. Провели у него несколько часов, после чегоизволили отужинать в чайхане «Сумерская роза». Однако ничего кроме бутылки алкоголя не заказали, да и та осталась нетронутой. Затем арендовали комнату на постоялом дворе. Кто-либо казался Вам подозрительным?       – Отнюдь. Пожалуй, если кто-то и казался кому-либо подозрительным, то это явно был я.       – Ночью на Вас напали. Судя по одежде, явно не из простых бродяг. Кому Вы успели насолить, Альберих-бей, не припомните?       – При всем желании, упомнить всех не представляется возможным, – Кэйа усмехнулся и, выцепив из внутреннего кармана куртки портисигар, закурил. Едкий дым в и так уже душным помещении со спертым воздухом казался еще более насыщенным – Сайно едва не закашлялся – то ли от дыма, выпущенного аккурат ему под нос, то ли от возмущения, но сиюминутный порыв высказать свое недовольство он все же оставил при себе, – я бы Вам охотнее ответил, кто во всем Тейвате еще не желает мне смерти. Пожалуй, на двух руках пальцев хватит с лихвой. Так что не имею ни малейшего понятия, кому конкретно я насолил настолько, что меня вознамерились убить сим неприглядным способом. Однако, признаюсь, время они выбрали весьма подходящее, ведь я уже отошел ко сну.       – Я приму во внимание Ваши слова, Альберих-бей, – мужчина продолжал следить за поведением герцога, к своему неудовольствию подмечая его даже излишнее спокойствие. В его понимании человек, подвергшийся нападению и едва не ставший жертвой покушения, вряд ли мог вести себя столь сдержанно и даже равнодушно, вместе с тем, оснований полагать, что то было лишь маской бравады, у генерала не было. Его даже начинал пугать рыцарь перед ним – ни его мотивов, ни его действия Сайно решительно не понимал, – смерть наступила в результате отравления яда класса цианидов – не то, чтобы редкий экземпляр даже в аптеках, так что пока что источник установить не удалось. Убийца что-либо говорил перед смертью?       – Кричал, – спокойно поправил его Кэйа, – на вашем языке. Я понимаю плохо. Разобрал «кровь за кровь», «чужаки». И фамилию. Йылдырым.       – Ваша жена.       – Да.       – И Вы не удивлены.       – Я удивлен, Ваше Превосходительство, – Кэйа чуть усмехнулся. – Вы даже не представляете, на сколько я удивлен.        – Вы очень спокойны для человека, чью жену только что помянул убийца.       – Спешу Вам напомнить – я потерпевшая сторона, и будь я чуть более склочным, уже донес бы до широкой публики этот инцидент. Но попрошу Вас заметить, я даже не высказываю предположений о Вашей некомпетентности как стража порядка и склонен сотрудничать со следствием, но только если это самое следствие проявляет достаточно такта и профессионализма и не уличает меня в излишней безэмоциональности.       Мужчина глянул на янычара с явным вызовом – он игрался, провоцировал, вынуждал ударить. О вспыльчивом нраве матра ему было известно, так что, можно сказать, Кэйа просто выводил «собеседника» просто забавы ради. Примерялся, колол, затем отскакивал назад, кружа в танце из насмешки и пренебрежения. Он знал: будь он сам сейчас в более стабильно состоянии, непременно бы довел генерала до такого взрыва, что весь дворец бы содрогнулся и потонул в руинах и пыли. Усталость от долгого пути, несколько месяцев почти бессонных ночей и продолжавшая тлеть внутренняя разбитость все же сказывались на нем ленностью его выпадов.       – Зачем Вы приехали в Сумеру? – после недолгого молчания проговорил Сайно.       – Я тут проездом. Если бы не Ваше желание поговорить со мной с утра по душам, я бы уже как час покинул столицу, Ваше Превосходительство.       – С Вами был компаньон, кто он?       – Флинс Кирилл Чудомирович, - Кэйа удивился сам на себя, что ему вообще удалось вспомнить полное имя ратника. Рыцарь решил не утаивать ничего от матры, вместе с тем, говорить без особых подробностей и с должной осторожностью, надеясь, что этот бессмысленный допрос весьма скоро надоест янычару, - он ратник из Нод-Края. Он меня сопровождает.       – Куда направляетесь?       – В Нод-Край.       – Зачем?       – Давно там не был. Решил справиться о делах базы Ордо Фавониус.       Кэйе на мгновение показалось, что даже уши маски дернулись от подозрения. Ложь из его уст никогда не была очевидной, но то ли он излишне потерял бдительность, то ли ему надоела игра в препирательства, он высказал первое, что пришло ему на ум. База Ордо Фавониус в Нод-Крае оставалась лишь номинально, скорее была наблюдательным пунктом, с одной только ротой на дежурстве. Безусловно, нанести рыцарям визит по прибытии в северные земли он планировал, но сей визит не ставил своим приоритетом.        Сайно поднялся. Прошелся по кабинету – бесшумно, мягко ступая босыми ногами по каменным плитам. Кэйа следил за ним взглядом, не поворачивая головы. Только двигался глаз, провожая фигуру в белом.       – Вы не боитесь, – сказал Сайно, останавливаясь у оружейной стойки. Провел пальцем по лезвию ятагана. – Это интересно. Большинство боятся. Даже те, кто приходит с мечом. Даже те, кто считает себя храбрыми. Потом, через час разговора, они начинают потеть. Через два – заикаться. К утру готовы подписать что угодно, лишь бы уйти из этого кабинета.       – Я не подпишу, – сказал Кэйа. – Мне нечего скрывать.       – Всем есть, что скрывать.       – Возможно.       Тишина. В комнате вдруг стало холодно – или так только показалось. Кэйа смотрел на него. Взгляд не изменился – такой же спокойный, такой же прямой.       – Это делает Вас опасным.       – Я всегда был опасен, Ваше Превосходительство. Просто раньше у меня были причины скрывать это.       Сайно смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом кивнул – медленно, словно принимая что-то.       – Убийцу опознают, – сказал он. – Я лично займусь этим делом. Если найду заказчика – Вы узнаете первым.       – Благодарю.        Сайно усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. Под маской невозможно было увидеть лицо, но в этом звуке мелькнуло что-то – не веселье, скорее узнавание.       – Вы свободны, Альберих-бей. Не покидайте город без моего ведома – это не приказ, просьба. Следствие может потребовать Ваших показаний.       Кэйа поднялся. Медленно, с тем же достоинством, с которым вошел. Одернул куртку – уже машинально, рефлекторно. Встретил взгляд прорезей маски.       – Я ухожу сегодня же, – сказал он. – Уведомляю Вас об этом. И, при всем моем сожалении, задерживать меня у Вас нет прав. В этой связи, если потребуется моя помощь или содействие, пишите письма, постараюсь ответить как можно оперативнее. Однако, я полагаю, мною уже были предоставлены исчерпывающие показания.       Отвечать на это было выше сил генерала. Возможно, он бы пригрозил герцогу за неприкрытое хамство и неповиновение следствию, но уличить в этом его решительно не представлялось ни единой возможности. Сайно, пожалуй, впервые за долгое время стало совершенно некомфортно находиться в одном помещении с человеком. Обычно он был либо чрезмерно отстраненным, либо же целиком и полностью поглощен в «работу» – дознавание, расследования и даже пытки. С Альберихом такого он провернуть не мог: не мог оставаться рядом с ним спокойным, как не мог и прибегнуть к своим привычным методам получения информации и склонения к принудительному сотрудничеству. Ему вдруг захотелось как можно скорее избавиться от присутствия этого человека в своем кабинете и в идеале – более никогда с ним не встречаться.        Сайно шагнул к столу – не к тому, заваленному картами, а к другому, у дальней стены. Там, на полированной поверхности, в одиночестве лежала стопка. Небольшая. Три тетради в темных кожаных переплетах, перетянутых простой бечевкой. Он взял их осторожно. Почти бережно. Подходить к герцогу не стал, лишь оставил тетради на середине стола.       – Это Ваше, – мужчина указал на них кивком. Кэйа смотрел на тетради. Руки не поднимались. Внутри, в ледяной пустоте, что-то дрогнуло – впервые за долгое время.       – Что это?       – Дневники Али Ханым. Аль-Хайтам передал сегодня утром. Сказал, что Вы должны получить их раньше, чем уйдете.       Кэйа взял стопку. Пальцы – те самые, что помнили боль, помнили холод, помнили сталь – коснулись кожи переплета. Старой, потертой, с выцветшими буквами на корешке. Ее рука выбирала эту кожу. Ее пальцы касались этих страниц.       – Он... читал? – спросил Кэйа, что-то внутри предательски кольнуло. Голос сел, превратился в хрип.       – Никто не читал, – ответил Сайно. – В этом и дело.       Кэйа поднял взгляд.       – Что значит – никто?       Сайно смотрел на него из прорезей маски.       – Они не открываются. Аль-Хайтам пробовал. Я пробовал. Трое ученых из Академии пробовали. Книги словно... запечатаны. Не магия – мы проверили. Не замок – его нет. Просто... не открываются. Страницы не поддаются. Переплет не гнется. Как будто они ждут кого-то одного.       Кэйа смотрел на дневники. В его руках они лежали спокойно. Теплые. Живые. Он взял верхний. Провел пальцем по корешку. Потянул. Ничего.       Он потянул сильнее. Кожа переплета натянулась, но страницы не поддавались. Будто книга была цельным куском дерева, а не собранием листов.       – Не может быть, – прошептал Кэйа. В голосе впервые мелькнуло что-то похожее на панику.       Он попробовал еще раз. Резче. Сильнее. Бесполезно.       – Почему? – спросил Альберих пустым голосом. Словно внезапная надежда с грохотом раскололась острыми льдинами и прорезала ему внутренности – все разом.       – Мы не знаем, – ответил Сайно. – Может быть, магия. Может быть, благословение. Может быть, проклятие. Но я думаю... – он замолчал.       – Что?       – Я думаю, она не хотела, чтобы их читали. Никто. Даже Вы. Особенно Вы. Но не передать Вам их… не в наших полномочиях.       Кэйа смотрел на стопку в своих руках. Там, внутри, под этой неподатливой кожей, спали ее секреты. Ее страхи. Ее любовь. Ее прощание. Возможно, где-то на не поддававшихся и словно слипшихся страницах его ждала хоть часть правды, хоть малый луч света, который мог бы пролиться на тьму ее поступков и того злодеяния, что она совершила, уйдя в экспедицию. В памяти всплыли ее объяснения – «Варке требуется помощь, он запросил», «Мои коллеги из Академии прислали письма. Запрашивают экспертизу», «Джинн просила, возможно, пригодится для последующих вылазок рыцарей» – и еще с десяток таких же нелогичных доводов. Он был большим глупцом, позволив ей в одиночку отправиться туда. Теперь же в его руках оставались ответы – ответы если не на все, то на многие вопросы, которые терзали его уже долгие месяцы с того момента, как она его покинула. Вместе с тем, эти ответы, что были надеждой, одновременно душили его и жгли как клеймо – необоснованный страх поселился в его разуме.       Кэйа стоял посреди кабинета, прижимая к груди дневники, которые не мог открыть. Которые, может быть, никогда не откроет.       – Я возьму их, – сказал он наконец.       – Да, – ответил Сайно. – Они Ваши.       Альберих кивнул генералу на прощание и, не дожидаясь разрешения покинуть кабинет, вышел за тяжелые двери. За порогом не было ни одного стражника.       Кэйа вышел из Двора янычар и остановился на верхней ступени широкой лестницы. До сих пор на его пути не встретилось ни одного янычара – словно вся его персона в миг утратила всякий интерес и будто бы его совсем не касались события недавней ночи.       Стопка дневников грела руки. Он прижимал их к груди, как живое, и не мог заставить себя убрать в сумку. Пальцы помнили кожу переплетов, помнили сопротивление страниц, которые не открылись ему. Которые не откроются, может быть, никогда. И все же он готов был тащить их собой хоть и мертвым грузом, лишь порождая подле себя хотя бы эфемерное ее присутствие. В утреннем воздухе пахло дымом, специями и сыростью. Где-то внизу, в лабиринте улочек, уже начинал шуметь проснувшийся город. Крики торговцев, звон посуды, гул голосов – все это доносилось приглушенно, будто через слой ваты.       Кэйа глубоко вдохнул. Выдохнул. Сделал шаг вниз.       И в этот момент на него налетели. Маленькая, хрупкая девчонка врезалась в него со всей силы, едва не сбив с ног. Руки вцепились в куртку, пальцы дрожали, дыхание сбивалось всхлипами.       – Bey! Bey! – голос срывался, захлебывался слезами. – Помо-ги-те! По-жа-луйста!       Альберих растерянно взирал на девчонку, что трясла его за руки, пыталась что-то изъяснить на ломанном общем языке, очевидно была чем-то до ужаса напугана. Бледное лицо было все покрыто слезами, крупные глаза были распахнуты в неподдельном ужасе, будто у нее на виду разделали визжащего кабана. Она почти упала ему в ноги.       – Ты... – начал он. – Эсма Ханым! – выкрикнула она, не давая договорить. – Ее бьют! Efendim! Плетьми! По-мо-гите! Yardım!       Она захлебывалась, путая слова, переходя на родной сумерский.       – Где? – спросил Кэйа коротко и резко..       – Oraya! – она махнула рукой куда-то в сторону узкого проулка. – Там! За таверной! Задний двор! Bey! Yardım!       Кэйа сунул дневники ей в руки. Не думая. Просто сунул, как вещь, которая не должна мешать.       – Жди здесь, – сказал он, – никуда не уходи. И не суйся.       Ноги сами собой сорвались на бег. Задний двор какой-то захудалой таверны оказался грязным, заваленным пустыми ящиками и битой посудой. Воняло помоями, прокисшим вином и еще чем-то кислым, тошнотворным.       Крик он услышал еще на подходе. Женский. Высокий. Рвущийся в визг и захлебывающийся. Кэйа влетел в арку, окаймляющую двор, и увидел распластанную на земле женщину. Ее одежда была безобразно изорвана, открывая вид на голую спину. Кожа была вся в красных, вздувшихся полосах. Рядом, замахнувшись плетью, стоял мужчина. Толстый, красномордый, в засаленном халате, с закатанными по локоть рукавами. Глаза – мутные, злые, совсем безумные. Плеть свистнула, рассекая воздух. Кэйа рванулся вслед. Он совсем не думал, что творил.       Тело сработало быстрее головы. Подшаг, рывок, рука вперед – и пальцы сомкнулись на ремне плети в дюйме от спины женщины. Толстяк дернул, пытаясь вырвать. Кэйа держал. Пальцы побелели от напряжения, но держали.       – Kimsin sen? – заорал хозяин зычным голосом, почти срывая связки – Bırak! Burası benim mülküm, ne istersem yaparım!       Альберих решительно не понимал ни единого слова. Но от того речи взбесившегося самодура не казались ему страшными, скорее, он выглядел исключительно как… жертва. Кэйа ненавидел, когда на его глазах на женщину поднимали руку.       – Duyuyor musun?! Satın aldım! Kız benim! Benden uzak dur, kahpe!       Он рванул плеть на себя. Кэйа не отпустил. Ремень натянулся, задрожал. Пальцы неприятно жгло, кожа явно была содрана от удара.       – Отпусти, сука! – заорал хозяин на общем языке, очевидно, думая, что это разрешило бы проблему и избавило его от непрошенного свидетеля, и шагнул вперед, пытаясь ударить свободной рукой.       Кэйа перехватил и эту руку. Сжал пальцы – и толстяк зашипел, задергался. Сила хватки была чудовищной. Пальцы, помнившие, как их ломали, как их жгли, как с них сдирали кожу, – сейчас сжимали чужую плоть с той же безжалостностью, с какой когда-то сжимали рукоять меча в последнем бою.       – Я сказал, отпусти! – орал хозяин, брызгая слюной. – Это моя таверна! Мой двор! Benim kadınım! Yasal olarak grev hakkım var! По закону!       – По какому закону? – спросил Кэйа. Страшно. Тихо. Спокойно. Так, что от этого спокойствия у толстяка глаза полезли на лоб.       – По нашему! Сумерскому! Не лезь, северная морда, не твое дело! Onu benden uzak tut!       Герцог не слушал. Он лишь сильнее взял плеть в руке, резко дернул ту на себя, так что сумерец не успел среагировать и полетел аккурат всем телом в Кэйю. Его лицо встретило любезно подставленный кулак, послышался влажный хруст – за ним задушенный жалостливый скулеж избитой собаки. Толстяк споткнулся о ящик, рухнул спиной на груду мусора. Захрипел, задергался, пытаясь встать и зажимая рукой разбитый нос. Кровь хлестала сквозь жирные пальцы, заливая лицо, капая на кафтан.       Кэйа навис над ним и, перехватив плеть, замахнулся, провернув хлыст в воздухе кровожадной змеей.       – Не надо, – прошептал толстяк. – Не надо, ben...       Кэйа ударил.       Высек на лице уродливую полосу. Еще замах, еще удар – чужие руки обожгло словно огнем. Он опускал плеть и раз за разом наносил все новые увечья, иногда попадая по старым. В своем неистовстве он был по-настоящему страшен. Град ударов сыпался без конца, казалось, его рука совсем не уставала от замахов. Всем собой он нес обвинительный приговор, а за ним – неотвратимое возмездие, словно был самой карой небесной. Он остановился лишь тогда, когда туша у его ног прекратила издавать поросячий скулеж, способная лишь на хриплые вздохи. Сам он дышал глубоко и ровно.       – Еще раз тронешь кого-нибудь, – проговорил он спокойно и тихо, – я вернусь. И тогда поговорим по-другому.       Он разжал пальцы. Плеть упала на землю, рядом с хозяином. Кэйа развернулся. Подошел к женщине. Она стояла на коленях, прижимая к груди разорванный верх платья, и смотрела на него огромными, мокрыми от слез глазами. На лице – ужас, смешанный с уродливой благодарностью.       – Вставайте, – сказал Кэйа, потянул за дрожавшую протянутую руку, ставя женщину на совсем слабые ноги.        Он жестом позвал какого-то евнуха, наказал ему обработать раны на спине и переодеть страдалицу, а затем привести к нему вновь. Евнух обещался управиться как можно скорее. Мужчина тем временем снова закурил, мысленно давая себе очередную оплеуху за вынужденное промедление. Сумеру будто бы совсем не желал отпускать его из лона своих душных лесов, раз за разом подкидывая ему безотлагательные обстоятельства, которые совсем от него лично не зависели, но требовали его непосредственного вмешательства. Герцог про себя возмущался: оставить женщину здесь без присмотраозначало собственноручно подписать ей смертный приговор. И раз уж взялся отхлестать плетьми ее хозяина, значит, ему, по совести, надлежало похлопотать о ее дальнейшей судьбе. В голове уже выстроился план.        Когда он докуривал уже третью сигарету, евнух под руки вывел из таверны пострадавшую. Она была бледна, очень худая, почти болезненно. Истощенный вид, впрочем, совсем не портил ее природной красоты. Рыжие волосы отливали благородной медью, голубые глаза блестели из-под опущенных мокрых ресниц. Он снова протянул ей руку. Она взялась. Пальцы дрожали, хватались судорожно, боялись, что он исчезнет.       – Идти можете?       Она кивнула. Сглотнула. Попыталась сказать что-то – и не смогла.       – Ее Эсма Ханым зовут, – проговорил евнух, о присутствии которого Кэйа уже успел позабыть. В ответ мужчина лишь кивнул.       С таким же нарочито равнодушным кивком он принял из рук взволнованной, налетевшей на него ранее девчушки, дневники. Они были мокрыми – ладони ее вспотели от волнения. Рыцарь никак не стал это комментировать, лишь сунул тетради в свою походную сумку. Альберих подхватил Эсму под руку, повел к выходу со двора.       Он увел ее в маленький ресторанчик почти на окраине города, где пахло жареным мясом и дешевыми специями, а посетители не поднимали глаз от своих тарелок. Эсма шла послушно. Молча. Рука в руке – ее пальцы, холодные, тряслись и цеплялись за него, как утопающий за обломок мачты. Кэйа усадил ее за дальний столик, в самом углу, у глухой стены, скрытый от чужих глаз занавесями.              Заказал чай – просто чтобы было что-то на столе. Дождался, пока принесут и разлил точным движением по пиалам. Себе наполнил лишь наполовину. Она сидела напротив, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него огромными, все еще мокрыми глазами, но избегая прямого взгляда в глаза. Руки – на столе, испещренные свежими следами от плети, красными и вздувшимися – дрожали. Она не пыталась их спрятать. Кэйа молчал. Смотрел на нее. О чем-то думал, мысленно прикидывал план дальнейших действий, но не подгоняя.       – Ты немая, – сказал он наконец. Не спросил – утвердил.       Эсма кивнула. Опустила глаза.       – Поэтому он выбрал тебя. Кричать не будешь, жаловаться не пойдешь, свидетелей не позовешь.       Еще один кивок. Мелкий, судорожный. Кэйа сделал маленький глоток чая. Горький, терпкий, обжигающий. Поставил пиалу.       – У меня есть знакомая в Инадзуме, – проговорил он задумчиво и аккуратно подбирая каждое слово, – ойран в Доме удовольствий. Лучший бордель в столице, если верить тем, кто там был.       Эсма подняла глаза. В них мелькнуло что-то – надежда? страх? непонимание?       – Я могу отправить тебя туда, – продолжил Кэйа ровно. – Первым же кораблем из Порт-Ормоса. Напишу рекомендательное письмо, попрошу принять. – он помолчал. Посмотрел на ее руки – на следы от плети, – со шрамами будет сложнее, конечно. Клиенты любят гладкую кожу. Но на всякий товар найдется покупатель. Кому-то и такое тело сойдет. Тем более что ты все равно ничего другого не умеешь, кроме как ноги раздвигать.       Эсма дернулась, будто от пощечины. Глаза расширились, наполнились ужасом и обидой.       – Что? – Кэйа приподнял бровь. – Не так? Ты куртизанка. Этим ты зарабатываешь на жизнь. Здесь, в Сумеру. Там, в Инадзуме. Разница только в том, что там тебя не будут пороть плетьми на заднем дворе. Или будут, но реже. И за это платят.       Она смотрела на него. Губы дрожали, но звука не было – только судорожные всхлипы, вырывающиеся из горла без слов.       – Я ухожу завтра на рассвете, – сказал Кэйа. – На север. В Нод-Край. Если ты останешься здесь – я ничего не смогу для тебя сделать. Просить Великого визиря присмотреть за куртизанкой? Генерала махаматру? У меня язык не повернется. Они люди занятые, у них другие заботы.       Он налил еще чаю. Сделал глоток.       – Ты останешься одна. Без защиты. Без денег. Без голоса, чтобы позвать на помощь. Хорошо, если просто сдохнешь в какой-нибудь канаве. Быстро. Мучительно, но быстро, – Эсма всхлипнула громче и горячие слезы потекли по щекам. Кэйа продолжил ровным и спокойным тоном, будто пересказывал последние новости из мира светских раутов, а не решал чью-то судьбу, – а могут и не убить. Могут посадить на опиум, чтобы была послушной. Будешь лежать в углу и ждать, пока клиент вспомнит, что ты существуешь. А через год сгниешь заживо от какой-нибудь хвори, которую тебе подарили добрые люди. Или он вернется, тот, с плетью. Найдет тебя. И тогда каждый день будет как сегодня. Только никто не придет.       Он замолчал. В ресторане было шумно – звон посуды, гул голосов, смех. А за их столиком стояла тишина, которую нарушали только всхлипы. Эсма смотрела на него. Глаза – огромные, черные, мокрые – смотрели прямо в душу. И вдруг она встала. Медленно, как во сне. Соскользнула с софы, неловко, едва не упав. Опустилась на колени прямо на грязный пол.       Поползла к нему по полу, хватаясь за доски искалеченными, красными руками. Всхлипывая, задыхаясь, сотрясаясь в беззвучных рыданиях и давясь слезами. Она доползла до его сапог. Уткнулась лицом в грязь на голенищах. Обхватила его ноги руками – теми самыми, со следами от плети, с вздувшимися полосами.       Замерла.       Спина ходила ходуном. Беззвучные рыдания раздирали грудь, но звука не было – только хриплое, сиплое дыхание. Кэйа сидел неподвижно. Смотрел сверху вниз на женщину, ползающую у его ног. На ее спину в разорванной рубахе, на багровые рубцы, на дрожащие плечи. Внутри было пусто. Ни жалости, ни удовлетворения, ни гадливости. Только усталость. Бесконечная, тяжелая, накрывающая с головой.       – Встань, – сказал он.       Она не двигалась. Только тряслась сильнее.       – Встань, – повторил Кэйа. – Не на коленях. Никогда больше не становись на колени. Поняла?       Кэйа наклонился. Взял ее за плечи – осторожно, стараясь не задеть раны. Поднял совсем легко и усадил обратно на софу.       – Завтра же ты покинешь Сумеру, – сказал он.        Эсма смотрела на него. Слезы все еще текли, но в глазах появилось что-то новое. Жизнь.       – Я напишу письмо, – добавил Кэйа. – Отдашь кому скажу лично в руки. И постарайся дожить до Инадзумы. Там будет легче.       Он подозвал официанта, попросил бумагу и перо. Писал коротко, сухо, по делу.       «Аято.        Прости мне мой тон и грубость, вместе с тем для праздных речей времени нет.       Эту женщину зовут Эсма. Она немая. С ней обошлись скверно. Пристрой ее куда-нибудь, где не бьют. Ойран Химэмико, помнится, нуждалась в девочках.        В долгу не останусь.        К.»       Он сложил причудливо лист, запечатал сургучом и пихнул в руки женщине. Та дернула на себя конверт, прижала к своей груди – будто вольную грамоту – глухо всхлипнула и вдруг схватила его длань, прижалась губами к пальцам.       Кэйа резко отдернул руку, словно его обожгли кипящим маслом.       – Не надо, – сказал он. – Не за что.       Она смотрела на него. В глазах – благодарность. И единственный вопрос.       – Почему? – спросили ее глаза. Кэйа решил промолчать.       Флинс нашел их через час. Он просто вошел в ресторан, огляделся своими пустыми глазами, увидел Кэйю в углу – и направился к столику. Фонарь на копье мерцал ровным синим светом, привлекая взгляды, но посетители быстро отворачивались. Здесь умели не смотреть на чужое.       – Нашел, – сказал Флинс, останавливаясь рядом. Проговорил скорее дежурно, чем из желания обозначить свое присутствие.       Кэйа кивнул. Эсма вздрогнула, вжалась в стену, увидев незнакомца с оружием. Ее и так бледное лицо приобрело совсем мертвенный оттенок. Она даже вскинула руки в защитном жесте, закрывая голову – она давно научилась закрывать от побоев затылок, когда ей не держали руки.       – Свой, – коротко бросил Кэйа. – Не бойся.       Женщина не расслабилась, но перестала трястись.       – Планы меняются, – сказал Кэйа, поднимаясь. – Мы едем в Порт-Ормос. Сейчас.       Флинс не спросил зачем. Только кивнул.       – Лошадей найду.       – Найди. Две. И как можно скорее. Встретимся у восточных врат. Но не привлекай лишних глаз.       Флинс развернулся и вышел так же бесшумно, как появился. Кэйа повернулся к Эсме. Она снова смотрела на него вопросительно, испуганно, цепляясь руками за край стола.       – Я провожу тебя до корабля, – сказал он. – Сам. Чтобы никаких случайностей.       Она кивнула. Быстро, судорожно, готовая на все, лишь бы это вязкое страдание отпустило ее.       – Идем.