2.2. Истоки: между Калкой и Батыем

Весть о побоище на Калке долетела до русских городов раньше, чем уцелевшие воины. Она пришла не с гонцами — она пришла с ветром, с воем собак по ночам, с криками птиц, что сбивались в стаи и кружили над городами, словно чуя добычу. Люди выходили на стены, смотрели в степь и молчали. Каждый чувствовал: что-то сломалось. Что-то ушло из мира безвозвратно. Возвращающиеся воины были страшны. Не столько ранами — их было немного, потому что раненых монголы добивали, — сколько глазами. В глазах тех, кто выжил, поселилась пустота. Они смотрели и не видели, говорили и не слышали себя. Многие неделями не могли спать, а когда забывались сном, кричали так, что соседи выбегали из домов. Киев встречал своих. Князь Мстислав Романович не вернулся — его задавили досками на пиру. Из его дружины в тысячу человек уцелело едва ли три десятка. Они пришли пешком, без оружия, без доспехов, ободранные и худые, как скелеты. Киевляне смотрели на них и крестились, шепча: «Господи, спаси и сохрани». В Чернигове было не лучше. Мстислав Святославич вернулся, но прожил недолго. Говорили, что его свела в могилу не рана, а то, что он видел на Калке. Перед смертью он бредил, звал какого-то Ивана Путивльца, который рубил воздух, и просил убрать тени, что ползают по стенам. В Галиче Мстислав Удатный заперся в тереме и пил. Пил беспробудно, не выходя к людям. Бояре пытались достучаться до него с делами, но он гнал их прочь, крича: «Не видите, что ли? Тьма идет! Тьма на Русь идет, а вы с мытами своими!» Его не слушали. Мало ли что пьяный скажет. В Рязани, что стояла на самой границе со степью, первыми почувствовали неладное. Весной, когда снег сошел и обнажил прошлогоднюю траву, в лесах начали пропадать люди. Сначала решили — разбойники. Собрали отряд, прочесали чащобы. Нашли несколько тел — все страшно изуродованные, с лицами, застывшими в таком ужасе, что даже бывалые охотники отворачивались. А главное — на груди каждого был выжжен черный след, похожий на отпечаток ладони, только пальцев было больше пяти. Старики зашептались: нечисто. Знали, что в старые времена водилась по лесам нежить, но чтобы так — никогда. Летом пропажи участились. Люди боялись выходить из сел даже днем. Скот начал дохнуть без видимой причины — коровы падали в стойлах, кони бились в конюшнях, собаки выли ночи напролет, пока не срывали голоса. К осени несколько деревень опустели. Жители ушли кто куда — в Рязань, в Коломну, в Пронск. Говорили: в лесах по ночам огни бродят, и если пойти на тот свет, пропадешь. Рязанский князь Юрий Игоревич посылал дружинников разобраться. Те ездили, смотрели, возвращались бледные и докладывали: «Не знаем, княже, что это. Лес стоит как лес, а как стемнеет — жуть берет. Кони наши вставали и не шли дальше. Вернулись». Князь хмурился, но ничего не делал. У него хватало забот с половцами, с Литвой, с собственными боярами. А лес? Лес большой, туда можно и не ходить. Так началось опустение восточных земель. То, что осталось после Калкской битвы, не было монгольскими шаманами. Те ушли с войском, уводя свои тумены обратно в степи. Но следы их пребывания остались. Проклятия, которые они призвали на поле боя, не рассеялись полностью. Часть их, словно зараза, осела в тех местах, где лилась кровь и умирали люди. Особенно сильно пострадали земли, куда позже возвращались русские воины — они несли проклятия на себе, в своей одежде, в своей плоти. Ученые мужи того времени, если бы они существовали, назвали бы это «инфекцией тонкого мира». Простой люд говорил проще: «порча», «навьи чары», «бесовское наваждение». Суть была одна: в местах, где побывало проклятие, мир менялся. Леса становились глухими, воды — мертвыми, воздух — тяжелым. Люди, попадая туда, начинали видеть то, чего нет. Слышать голоса умерших. Чувствовать, как кто-то смотрит из темноты. Особенно страшны были «места силы» — там, где монгольские шаманы проводили свои обряды. Там тьма сгущалась настолько, что даже днем казалось сумрачно. Животные обходили эти места стороной. Птицы не вили там гнезд. Деревья росли кривыми, с черной корой, словно обожженные. Постепенно такие места начали появляться не только в степи, но и в русских лесах. Проклятие ползло, как огонь по сухой траве, и никто не знал, как его остановить. В Суздале тем же летом случилось невиданное. В Успенском соборе, во время службы, когда дьякон читал Евангелие, вдруг погасли все свечи разом. Не потухли, не задуло сквозняком — именно погасли, словно кто-то невидимый прошел и задул каждую. Люди закричали, бросились к выходу. В темноте давили друг друга, топтали малых детей. К утру насчитали десяток задохнувшихся и полсотни покалеченных. Епископ Митрофан, муж ученый и благочестивый, служил молебен три дня. Но на душе у него было неспокойно. Он чувствовал: это только начало. В том же году в окрестностях Владимира начали пропадать люди. Особенно часто — путники на дорогах. Едут люди, все чинно, и вдруг — нет их. Лошади приходят без седоков, телеги стоят брошенные, а людей — как не бывало. Поисковые отряды находили иногда следы — они вели в лес и обрывались, словно человек взлетел на воздух. Или находили тела — страшные, с черными пятнами на груди, с открытыми глазами, полными ужаса. Князь Юрий Всеволодович, правивший тогда Владимиром, пытался бороться. Он ставил заставы на дорогах, посылал дружинников прочесывать леса. Но дружинники возвращались ни с чем, а некоторые не возвращались вовсе. В конце концов князь махнул рукой. Леса большие — не обойдешь, не обыщешь. А беда, видно, Божье попущение за грехи наши. Так думали многие. Легче было списать на грехи и попущение, чем признать, что столкнулись с чем-то новым, неведомым и смертельно опасным. В народе, меж тем, складывались сказания. Старики-гусляры ходили по городам и весям, пели новые былины. В них рассказывалось о великой битве на Калке, где полегли русские богатыри. Имена их называли разные — кто Алешу Поповича поминал, кто Добрыню, кто Илью Муромца, хотя те жили в другие времена. В народной памяти все богатыри слились в один образ защитников земли русской, что приняли смерть от неведомого врага. Особенно любили слушать былину о том, как тридцать три богатыря вышли против несметной силы и бились три дня и три ночи, пока не пали все до единого. И перед смертью старший из них, седой как лунь, поднял меч к небу и сказал: «Не плачьте по нас, люди русские! Мы умираем за землю свою, за веру православную, за детей и внуков. А вы живите и помните: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Плакали бабы, слушая это. Мужики хмурились и сжимали кулаки. А дети потом играли в богатырей, бились деревянными мечами и кричали: «За землю русскую!» Но в тех же былинах, в темных углах сказаний, проступало другое. Говорилось о том, что враг тот был не простой — с нечистой силой знался, с бесами якшался. Что стрелы его летели сами, что кони его не знали усталости, что воины его не брали раны. И что после битвы осталась на поле том чернота, которая расползается по земле, как гангрена. И что никто не может с ней совладать, потому что нет у русских людей оружия против такой напасти. Старики качали головами и говорили: «Это нам за грехи. За гордыню нашу, за то, что брат на брата идет, за то, что забыли Бога». Но никто не знал, что делать. Годы шли, а знамений становилось все больше. В 1226 году, весной, над Переяславлем видели в небе три солнца. Стояли они одно над другим, и среднее было кроваво-красным. Люди падали на колени, молились, плакали. Старцы говорили: «Это к великой крови». В том же году над Киевом пролетела комета. Хвост ее тянулся через все небо, и цветом был как запекшаяся кровь. Киевляне выходили на Подол, смотрели и крестились. Летописец записал: «Явися звезда хвостата на запад, и стоя много дней, и наведе страх на люди». В 1228-м случилось затмение солнца. День превратился в ночь, птицы замолкли, собаки завыли. А когда тьма развеялась, на небе осталось багровое пятно, которое не исчезало до самого вечера. В Новгороде той же зимой видели, как по небу прошли огненные столпы. Они стояли от земли до неба, и свет от них был такой, что можно было читать книги ночью. Потом столпы погасли, но на душе у людей остался холод. В Полоцке на это смотрели спокойно. Полоцк стоял далеко от степей, у него были свои заботы: торговать с немцами, ссориться с Литвой, ставить церкви да ладить с князьями. Что там происходит в Рязани или Владимире — полоцкого боярина мало волновало. Своих бед хватало. Новгород тоже жил своей жизнью. Бояре правили, купцы торговали, ушкуйники ходили в походы на Югру и Заволочье. О знамениях говорили, конечно, но больше для порядка — заметить, обсудить и забыть до следующего раза. «Где наша земля, а где та степь? — рассуждали новгородцы. — До нас не дойдет». Они ошибались. А на востоке дела шли все хуже. К 1230 году целые волости обезлюдели. Люди уходили с насиженных мест, бросали дома, пашни, погосты. Шли на запад, в более спокойные земли, где не слышно по ночам воя и не мерещится черное в лесу. Те, кто оставался, жили в страхе. Выходить из домов после заката считалось верной смертью. Детей не пускали играть за околицу. Скот загоняли в хлева с раннего вечера и молились, чтобы утром все были живы. Не всегда молитвы помогали. Бывало, проснется человек утром, выйдет во двор — а там тишина. Скот лежит мертвый, и на каждом черное пятно. Или сосед не выходит из избы, а изба заперта изнутри, и в окно видно — сидит человек за столом, не шевелится, а лица не разобрать — одно черное пятно вместо лица. Такие избы сжигали вместе с тем, что внутри. Места эти обходили стороной, и вскоре там вырастал лес — кривой, черный, мертвый лес, где даже птицы не пели. Князья пытались бороться. Созывали веча, собирали дружины, звали священников. Но что могла сделать дружина против того, что не имело плоти? Как мечом рубить тьму? Как стрелой поразить проклятие? Священники служили молебны, кропили святой водой, обходили леса с крестным ходом. Помогало это ненадолго. Местность очищалась на время, а потом зараза возвращалась снова. Некоторые говорили, что нужны иные средства. Что в старых книгах, дохристианских, есть знания, как бороться с такой напастью. Но кто ж к тем книгам пойдет? Это же язычество, грех, погибель души. Так и жили — между страхом и незнанием, между молитвой и отчаянием. В те годы сложилась былина, которую пели по всем русским землям. Называлась она «Сказание о гибели русских богатырей». Пели ее так: «Как во славном во городе во Киеве, У ласкового князя у Владимира Собиралися могучие богатыри. Собиралися на честен пир, На пиру они похвалялися: Кто силою, кто удачею, Кто своим добрым конем. А и старый казак Илья Муромец Наливал чару зелена вина, Наливал чару в полтора ведра, Подносил богатырям могучим: «Выпейте, братцы, да по моей чаре, За землю Русскую, за веру христианскую!» А не знали они, не ведали, Что уж близко беда неминучая, Что уж полки поганые идут Из-за тех морей, из-за тех степей, Из-за тех гор высоких, из-за тех лесов темных. Выходили богатыри в чисто поле, Становились против силы несметной. Бились они три дня и три ночи, Никто не дрогнул, никто не отступил. А под утро четвертого дня Помутилося небо ясное, Померкло солнце красное, И пала тьма на землю Русскую. В той тьме поганые осилили Наших славных богатырей могучих. Пали они костьми в чистом поле, Сложили головы за землю Русскую. А как кончилась сеча великая, Вышло солнце из-за туч, Осветило поле брани. Лежат богатыри — белы лебеди, У каждого раны — не от меча, не от стрелы, А от силы нечистой, от поганой. И с тех пор, люди русские, Ходит по земле нашей скорбь великая. Ходит невидимо, ступает неслышно, Забирает души христианские. Не спите, люди, не дремлите, Молитесь Богу да святым угодникам. Авось Господь помилует Землю Русскую, многострадальную». Плакали бабы, слушая эту былину. Мужики хмурились. А дети спрашивали: «А когда новые богатыри вырастут?» И взрослые не знали, что ответить. ГОД 1235-Й. ПОЛОЦК. В Полоцке жили своей жизнью. Князь Брячислав Василькович, человек молодой и деятельный, больше заботился о торговле с Ригой и отношениях с Литвой, чем о том, что творится в далеких степях. Степь — она далеко, а немцы — вот они, рядом. Полоцкие купцы возили воск, мед, меха на запад, везли обратно сукно, олово, вино. В городе строились новые церкви, крепли стены, множилось богатство. О знамениях небесных говорили, конечно, но как о диковинке — заметили и забыли. — У нас своя беда, — рассуждали полоцкие бояре. — Литва зубы скалит, немцы лезут. А до нас те проклятия не дойдут. Далеко. Они тоже ошибались. Проклятия не знают границ. Но пока — да, до Полоцка было далеко. ГОД 1236-Й. НОВГОРОД ВЕЛИКИЙ. Новгород, как всегда, стоял особняком. Вече шумело, посадники рядились, тысяцкие считали доходы. Князь — в тот год там сидел молодой Александр Ярославич, будущий Невский — только входил во власть, учился управлять своенравным городом. Новгородцы слушали вести с востока, но не верили. Мало ли что там в степях творится? Степняки всегда воевали, всегда грабили. Пройдет, как проходило раньше. А то, что люди рассказывали про проклятия, про черноту, про мертвые леса — так это бабьи сказки. Не бывает такого, чтобы враг колдовством побеждал. Враг берет силой и хитростью, а колдовство — это для темных людей, для язычников. Новгородцы считали себя просвещенными. У них и церкви каменные, и книги, и грамота распространена. Они в колдовство не верили. Зря. Но пока — да, до Новгорода было далеко. К концу 1237 года по всей Руси поползли слухи: новая орда идет. Та, что была на Калке — лишь разведка. Теперь идет сам Батый, внук Чингисхана, и с ним сила несметная. Князья слали гонцов друг к другу, пытались договориться о совместной обороне. Но, как всегда, каждый тянул в свою сторону. Рязань просила помощи у Владимира, Владимир медлил, Киев вообще молчал. А тем временем на востоке земля уже стонала. Из степей приходили беженцы — половцы, остатки разбитых племен, русские купцы, что успели уйти. Они рассказывали одно и то же: орда идет стеной, и перед ней тьма. Черная, непроглядная тьма, от которой у людей разум мутится. Никто не слушал. Зимой 1237 года передовые отряды Батыя вышли к границам Рязанского княжества. Началось то, что войдет в историю как «Батыево нашествие». Но это уже другая история. А пока — тишина. Тяжелая, морозная, предгрозовая тишина, когда небо темное, солнце тусклое, и даже собаки не лают, словно чуют беду. Где-то в лесах, в дальних монастырях, старые монахи молились не переставая. Они знали то, чего не знали князья. Они видели сны, в которых Русь горела. Но их никто не слушал. В Полоцке торговали. В Новгороде шумело вече. А на востоке уже поднималась тьма.