2.3. Истоки: Батыево нашествие (1 часть)

Декабрь выдался студеным. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, падая в сугробы черными комками. Деревья трещали от холода, и в тишине эти звуки казались предсмертным хрипом самой земли. Над лесами висело низкое, свинцовое небо, которое не пропускало солнечного света. Дни были сумеречными, ночи — беспросветными. В Рязани ждали. Знали, что беда близко. Беженцы из степей приходили ежедневно — половцы, русские купцы, даже какие-то люди неизвестных племен. Все они рассказывали одно: огромное войско движется с востока. Не просто войско — тьма. Так и говорили: «тьма идет». Слово это означало и десять тысяч, и нечто большее — неисчислимое, беспредельное, как сама ночь. Но никто не знал главного: вместе с войском шли проклятия. Князь Юрий Игоревич, правитель Рязани, разослал гонцов во все концы — во Владимир, в Чернигов, в Киев. Просил помощи, заклинал братьев-князей объединиться. Ответы приходили уклончивые. Владимирский князь Юрий Всеволодович обещал подумать, черниговский молчал, киевский отмалчивался. Каждый надеялся, что беда обойдет его стороной, что Рязань примет удар на себя, а остальные успеют подготовиться. Рязань приняла удар. Город стоял на высоком берегу Оки, окруженный дубовыми стенами с двенадцатью башнями. Внутри — терема, церкви, избы, амбары. Жителей — тысяч двадцать, не меньше. Князь Юрий Игоревич правил здесь уже тридцать лет, и Рязань при нем разрослась, разбогатела, стала одним из главных городов Северо-Восточной Руси. В тот год зима пришла рано. Уже в ноябре ударили такие морозы, что Ока встала намертво, сковалась льдом в три локтя толщиной. Старики качали головами — не к добру это. В прошлом году видели кровавый закат, в этом — волки выли под самыми стенами, и никак их было не отогнать. А теперь пришла весть: орда идет. Сначала не верили. Мало ли что в степи творится? Половцы вечно воюют, вечно кочуют. Но потом прибежали остатки сторожевых застав — те, кто уцелел. Рассказывали страшное. — Их тьма, — говорили они, и глаза у них были белые от ужаса. — Тьма, княже. Конца им нет. Идут стеной, и перед ними тьма. Не просто ночь — тьма живая, дышащая. Наши кони вставали, не шли вперед. А люди... люди видели такое, что с ума сходили. Князь слушал и хмурился. Он был воином старым, битым, не раз смотревшим смерти в лицо. Но такого не слышал никогда. — Готовьте город, — приказал он. — Всех в крепость. Жгите посады, чтобы врагу негде было укрыться. И молитесь. Молитесь, братья, ибо враг лютый идет. Утром сторожа с башен увидели всадников. Их было немного — несколько десятков. Они выехали из леса на противоположном берегу и замерли, рассматривая город. Рязанцы смотрели на них и чувствовали, как холодок пробегает по спине. Всадники были невысокими, коренастыми, в меховых шапках и кожаных доспехах. Они не двигались, не кричали, не угрожали. Просто стояли и смотрели. И в этом безмолвии было что-то такое, отчего даже бывалые воины начинали нервно перебирать пальцами древки копий. К вечеру всадники ушли. Но в городе уже знали: завтра или послезавтра подойдут основные силы. Ночь выдалась тревожной. Собаки выли не переставая. Дети плакали без причины. Взрослые не спали — молились, проверяли оружие, перешептывались. А над лесом, там, откуда пришли всадники, небо было черным. Не просто ночным — черным, как уголь, как провал в преисподнюю. Звезды там не горели. Луна, поднявшись, обходила это место стороной. На рассвете земля задрожала. Сначала легонько, потом сильнее, так что в избах начала звенеть посуда. Люди высыпали на стены и замерли. Из леса, из-за леса, отовсюду, куда доставал глаз, выходили монголы. Они текли, как черная река, заливая берег, занимая все пространство до горизонта. Конница, пешие, обозы, шатры, кибитки — этому не было конца. Считали, сбивались со счета, начинали заново и снова сбивались. Тьма. Истинная тьма. Князь Юрий стоял на главной башне, смотрел на это половодье врагов, и сердце его сжималось. Он видел много битв, но такого войска не представлял даже в страшном сне. К вечеру монголы разбили лагерь. Костров зажгли столько, что небо над ними стало багровым. Запах дыма, конского пота, кожи и чего-то еще, сладковато-приторного, тянуло к городу. Люди зажимали носы — этот запах вызывал тошноту, головокружение, слабость. Ночью начались крики. Сначала никто не понял, что происходит. Просто среди ночи, когда большинство защитников дремало у костров, над монгольским станом взлетел вой. Не боевой клич, не сигнал трубы — именно вой, низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши и начинала болеть голова. Потом застучали бубны. Ритмично, монотонно, без остановки. Бум-бум-бум-бум. Этот звук проникал сквозь стены, сквозь уши, прямо в мозг, заставляя мысли путаться, а сердца — биться быстрее. На стенах люди начали падать. Без видимой причины — просто хватались за голову и оседали на доски. Кто-то кричал, что видит огонь там, где его нет. Кто-то звал умерших родственников. К утру счет потерявшим рассудок пошел на десятки. Их связывали, уводили в погреба. Но крики не стихали. Днем пороки — огромные камнеметные машины — начинали бить по стенам. Грохот стоял такой, что люди оглохли к третьему дню. Камни весом в несколько пудов врезались в дубовые бревна, выбивали щепы, проламывали обшивку. Защитники пытались отвечать из луков и самострелов, но монголы были далеко, за пределами досягаемости. А с наступлением темноты снова начинались бубны. К этому добавилось еще кое-что. Шаманы — их было видно даже со стен — выходили вперед и начинали плясать. Они кружились в странном танце, били в бубны, выкрикивали слова на неведомом языке. И вместе с их плясками над городом сгущалась тьма. Не обычная ночная тьма. Та, что приходит, когда гаснут свечи. Это была тьма живая. Она давила, душила, заставляла сердца биться быстрее, а потом замирать. Люди на стенах чувствовали, как по спинам ползет холод, как волосы встают дыбом, как внутри поднимается животный, первобытный ужас. На третью ночь началось самое страшное. Те, кто выжил и потом рассказывал, говорили одно: той ночью мертвые поднялись. Они не вставали из могил — могил еще не было. Они приходили из тьмы, из того черного марева, что окружило город. Сначала просто тени, мелькающие на границе видимости. Потом — фигуры. Люди, павшие в прошлых битвах. Женщины, дети, старики — все те, кого монголы убили за эти дни в окрестных селах. Они стояли под стенами и смотрели. Молча. Тысячи мертвых глаз, черных, без зрачков, устремленных на живых. Защитники кричали, падали на колени, молились. Но молитвы не помогали. Тени подходили все ближе. Они касались стен — и дерево покрывалось черной плесенью. Они тянули руки — и люди на стенах чувствовали, как холодные пальцы сжимают их горла. К утру безумных было уже больше сотни. Трупов — тоже. Некоторые умерли без ран — просто сердце не выдержало. Других нашли с черными пятнами на груди, с выпученными глазами, с пеной на губах. Князь Юрий приказал служить молебны не переставая. Священники обходили стены с крестами и иконами, кропили святой водой. На время помогало — тени отступали. Но стоило службе закончиться, как они возвращались. На пятый день осады монголы пошли на приступ. Они лезли на стены как бешеные. Лестницы ставили десятками, валили наверх, не считаясь с потерями. Рязанцы сбрасывали их бревнами, лили кипяток, смолу. Крики раненых, запах горелой плоти, лязг оружия — все смешалось в один адский гул. Но главное было не это. Вместе с воинами к стенам подошли шаманы. Их было много — несколько десятков. Они встали прямо под градом стрел (стрелы их не брали — отскакивали, будто натыкаясь на невидимую преграду) и начали свое действо. И стены... стены задрожали. Не от ударов пороков. Сами по себе. Дубовые бревна, скрепленные железом, проверенные веками, вдруг начали гнуться, трещать, рассыхаться на глазах. Черная плесень, появившаяся ночью, поползла по ним со страшной скоростью, пожирая дерево. Защитники на стенах падали, хватаясь за головы. Крики шаманов смешивались с воем бубнов, и этот звук раздирал сознание. Люди видели то, чего не было — стены рушатся, враги уже внутри, смерть идет. Некоторые сами бросались вниз, разбиваясь о мерзлую землю. В проломы, которые открылись в стенах, хлынули монголы. Они ворвались в город как черная река, прорвавшая плотину. И началась резня. Монголы не брали пленных. Приказ Батыя был прост: уничтожить все живое. И они уничтожали. Первыми погибли те, кто защищал проломы. Дружинники рубились отчаянно, но их было слишком мало, а монголы все прибывали и прибывали. Их окружали, прижимали к стенам, заборов, и рубили, рубили, рубили. Кровь хлестала фонтанами, заливала снег, и снег этот не оставался белым — он становился черным, потому что кровь смешивалась с той чернотой, что несли с собой захватчики. Улицы наполнились криками. Монголы врывались в дома, вытаскивали людей, убивали тут же, во дворах. Стариков, женщин, детей — всех. Никому не давали пощады. Особенно страшно было то, как они убивали. Не просто мечом или копьем — они убивали с каким-то остервенением, с наслаждением. Некоторых жертв пытали перед смертью — резали полосами кожу, выкалывали глаза, отрубали пальцы. Крики стояли такие, что, казалось, небо должно было разверзнуться. Князь Юрий с горсткой дружинников бился у своего терема. Они понимали, что это конец, но хотели умереть достойно. Монголы наседали со всех сторон, их было не счесть. Князь рубился так, как не рубился никогда в жизни. Меч его опускался и поднимался, опускался и поднимался, и каждый удар находил цель. Враги падали, но на их место вставали новые. Рядом пали его сыновья — Федор, Олег, Давыд. Пали воеводы, бояре, простые дружинники. Кровь текла по ступеням терема ручьем, замерзая на морозе, и люди поскальзывались на ней, падали, и их тут же добивали. Юрий продержался долго. Он был могуч, опытен, яростен. Но силы кончились. Монгольский воин, молодой, быстрый, с раскосыми глазами, поднырнул под меч и всадил копье князю в бок. Юрий упал на колени, попытался подняться, но новый удар пришелся в шею. Князь рухнул лицом в снег, и снег этот был уже не белым. Княгиня Агриппина с невестками, детьми и внуками затворилась в Успенском соборе. Здесь же укрылись многие женщины и дети из города. Двери заложили бревнами, надеясь, что монголы не тронут храм. Надежды были напрасны. Монголы окружили собор. Внутри слышался плач, молитвы, крики. Епископ служил последнюю службу, голос его дрожал, но он читал, читал, не останавливаясь. Шаманы подошли к дверям. Они долго смотрели на храм, что-то шептали, били в бубны. Потом один из них махнул рукой, и воины начали таскать хворост. Сухие ветки, дрова, даже доски из разобранных домов — все летело к стенам собора. Когда хворосту набралось в рост человека, его подожгли. Огонь взметнулся сразу, жарко, весело. Пламя лизало стены, дым валил в окна. Внутри закричали — страшно, отчаянно, предсмертно. Крики эти смешивались с пением, с молитвами, с плачем детей. Кровля рухнула через час. Собор превратился в огромный костер, в котором сгорело несколько сотен человек. Говорят, что те, кто был далеко, слышали, как из огня доносилось пение. Люди пели «Святый Боже» до самого конца, пока голоса не стихли один за другим. Когда стены рухнули, над пепелищем поднялся столб черного дыма, который не рассеивался много дней. Резня продолжалась три дня. Монголы не уставали убивать. Они ходили по улицам, заходили в каждый дом, заглядывали в каждый погреб. Тех, кто прятался, вытаскивали и убивали тут же. Тех, кто сопротивлялся, убивали медленно, с наслаждением. Тела лежали грудами. На улицах, во дворах, в домах. Кровь замерзала, образуя ледяные корки, по которым можно было ходить, не касаясь земли. Запах смерти стоял такой, что даже привычные к войне воины зажимали носы. Детей убивали особенно жестоко. Их разрубали на части, бросали в колодцы, забивали камнями. Женщин насиловали перед смертью — десятками, сотнями, пока те не теряли сознание или не умирали. Стариков просто резали — быстро, без затей. На третий день в живых не осталось никого. Из двадцати тысяч жителей Рязани уцелело, по разным подсчетам, от силы несколько сотен. Те, кто успел спрятаться в лесах, те, кого монголы не нашли. Остальные погибли. Но даже мертвым не дали покоя. На третий день, когда резня закончилась, шаманы вышли на улицы. Они шли по городу, усыпанному трупами, били в бубны, пели свои гортанные песни. И там, где они проходили, мертвые... поднимались. Не все. Только те, кого шаманы выбирали. Они подходили к телу, касались его рукой, и тело начинало шевелиться. Сначала пальцы, потом руки, потом голова. Мертвые открывали глаза — черные, без зрачков, без жизни. Они вставали, оглядывались и шли за шаманами, как послушные собаки. Очевидцев почти не осталось, но те немногие, кто видел это из укрытий и потом смог рассказать, сходили с ума от одного воспоминания. Мертвые шли по улицам своего города, переступая через трупы таких же мертвых, и лица их были спокойны, как у спящих. Их собирали в отряды, вооружали тем, что находили, и уводили на восток. Говорили, что Батый собирал такое войско из мертвых, чтобы сеять ужас впереди своей орды. Правда это или нет — никто не знает. Но после Рязани во многих городах рассказывали, что на них наступали не только живые монголы, но и те, кто уже не мог быть живым. Когда орда ушла, на месте Рязани осталось только пепелище. Дым поднимался над руинами еще много дней. Трупы лежали неубранными — хоронить их было некому. Дикие звери приходили пировать, но даже они быстро уходили, потому что мясо было пропитано той чернотой, что несли с собой монголы. Весной, когда снег растаял, на пепелище не выросла трава. Земля оставалась черной, мертвой, бесплодной. Вода в Оке возле города стала горькой, и рыба в ней дохла. Птицы облетали это место стороной. Люди селиться здесь больше не хотели. Рязань перенесли на новое место, выше по течению. А старое городище еще долго называли «проклятым местом». Говорили, что по ночам там слышны крики и плач, что тени ходят среди развалин, что ни один человек не может пройти через это место и остаться в своем уме. Прошли годы, прежде чем Рязань возродилась. Но память о том страшном декабре 1237 года осталась навсегда. Летописец, писавший через много лет, закончил свой рассказ о взятии Рязани такими словами: «И не осталось во граде ни одного живого. Вси равно умроша и едину чашу смертную пиша. Не было тут ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери о чадах, ни чад о отце и матери, ни брата о брате, ни ближнего о роде, но вси вкупе мертви лежаща. И бысть сие за грехи наша». ДОРОГА НА ВЛАДИМИР Орда снялась с пепелища Рязани через пять дней после взятия города. Уходили неспешно, груженые добычей, гоня перед собой бесчисленные стада скота и вереницы пленников. Но пленников было немного — Батый не любил возиться с живым товаром, предпочитая убивать всех на месте. Только самых искусных ремесленников да молодых женщин, годных для утех, оставляли в живых. Войско растянулось на многие версты. Конница шла по льду замерзших рек, по накатанным санным дорогам, по заснеженным полям. Черная лента всадников, кибиток, обозов тянулась через мертвую землю, и над этой лентой висело низкое, свинцовое небо, не пропускающее солнечного света. Морозы стояли лютые. Птицы замерзали на лету, падая в сугробы черными комками. Деревья трещали от холода, и в тишине эти звуки казались предсмертным хрипом самой природы. Но монголы, привыкшие к степным зимам, переносили стужу легко. Они укутывались в меха, разводили костры прямо на льду, поили коней растопленным снегом. А позади оставалось то, что когда-то было Рязанью. Дым над руинами не рассеивался уже неделю. Черные тучи воронья кружили над пепелищем, но даже они не садились на землю — чуяли недоброе. Проклятия, оставленные шаманами, делали свое дело: земля мертвела, вода становилась горькой, воздух — тяжелым. Ни один зверь не подходил к бывшему городу. Ни одна птица не пролетала над ним. По окрестным селам, куда еще не дошли монголы, ползли слухи. Люди собирали пожитки, запрягали сани, бежали на север, во Владимир, в леса, куда глаза глядят. Бежали от черной вести, от страха, от того необъяснимого ужаса, который несли с собой степняки. Но убежать удавалось не всем. Передовые отряды монголов рыскали по окрестностям, выжигая все на своем пути. Они двигались быстро, неожиданно появляясь из лесов, и села, еще не знавшие о падении Рязани, гибли одно за другим. Вот небольшое сельцо в два десятка дворов. Люди только проснулись, топят печи, готовят нехитрую еду. И вдруг — конный разъезд. Не успели мужики схватиться за топоры, как всадники уже ворвались в улицу. Стрелы летят со всех сторон, кони топчут зазевавшихся, крики, кровь, огонь. Тех, кто пытается бежать в лес, догоняют и рубят на месте. Баб с детьми собирают в центре. Стариков, неспособных работать, убивают сразу — одним ударом сабли по шее. Молодых женщин насилуют тут же, на снегу, прилюдно, чтобы остальные видели и боялись. Сельцо горит. Крики затихают. Всадники уносятся дальше, оставляя за собой дым и трупы. А над пепелищем уже собирается черное воронье. Таких сел по дороге к Коломне были сотни. Рязанская земля обезлюдела на многие годы вперед. Коломна стояла при впадении Москвы-реки в Оку. Город был меньше Рязани, но хорошо укреплен — деревянные стены, глубокие рвы, высокие башни. Здесь собрались остатки рязанских дружин, владимирский полк во главе с князем Всеволодом, сыном великого князя Юрия Всеволодовича, и даже небольшой отряд из Новгорода, успевший прийти на помощь. Всеволод был молод, горяч, горел желанием прославиться в бою. Он не верил рассказам беженцев о проклятиях и колдовстве. «Бабьи сказки, — говорил он своим воеводам. — Поганые как люди, так и помрут. От меча нашего, а не от наговоров». Он ошибался. Десятого января передовые монгольские разъезды показались на виду у Коломны. Их было немного — несколько сотен всадников. Они покружили под стенами, постреляли из луков и ушли. Но Всеволод знал: это только разведка. Основные силы подойдут со дня на день. И они подошли. Двенадцатого января земля задрожала. Из лесов, с востока, отовсюду, куда доставал глаз, выходили монголы. Их было столько, что горизонт почернел. Они заполнили все пространство за Окой, разбили огромный лагерь, зажгли тысячи костров. Всеволод, глядя с башни на это полчище, побледнел. Но отступать было некуда. За спиной — Владимир, семья, родная земля. Он решил дать бой. Вечером, когда стемнело, над монгольским лагерем взлетели огни и застучали бубны. Всеволод уже слышал об этом от уцелевших рязанцев, но не верил до конца. Теперь он слышал сам. Ритмичный, монотонный стук проникал в душу, заставлял сердце биться быстрее, а мысли путаться. Воины на стенах крестились, шептали молитвы. Кони в стойлах бились, ржали, пытались вырваться. Собаки выли, не переставая. А бубны били и били всю ночь. Утром монголы пошли в атаку. Они переправились через Оку по льду и двинулись на стены. Пороки били день и ночь, забрасывая город камнями. Но коломенские укрепления держались крепко. Всеволод решил не сидеть в осаде, а выйти в поле и дать бой. Он надеялся, что свежее войско, не измотанное осадой, сможет прорвать строй врага. В полдень русские полки вышли из города и построились на льду Москвы-реки. В центре — владимирская дружина, на флангах — рязанцы и новгородцы. Воеводы объезжали ряды, ободряли воинов, напоминали о долге перед Богом и Родиной. Монголы тоже построились. Их было втрое больше. Впереди — легкая конница с луками, за ней — тяжеловооруженные всадники в доспехах из кожи и металла. А позади всех, на холме, застыли шаманы. Они стояли неподвижно, глядя на поле грядущей битвы. В руках у них были бубны и какие-то странные амулеты, раскачивающиеся на ветру. Их лица, изрезанные морщинами, не выражали ничего, кроме сосредоточенности. Всеволод поднял меч, крикнул: «С нами Бог!» — и полки двинулись вперед. Первая волна монгольской конницы захлебнулась о русские копья. Легкие всадники, засыпав строй стрелами, откатились назад, неся потери. Русские дрогнули, но устояли. Всеволод, видя это, приказал дружине атаковать. Тяжелая конница ударила во фланг монголам, опрокидывая их, гоня по льду. Казалось, победа близка. Но тут вступили шаманы. Их бубны зазвучали громче, быстрее, яростнее. Звук разнесся над полем, проникая в уши, в головы, в души. Русские воины вдруг начали спотыкаться, падать, хвататься за головы. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков. Воздух стал тяжелым, как свинец. А потом началось... Из-за спин монгольских всадников, из тумана, из самого воздуха начали проступать тени. Сначала едва заметные, прозрачные. Потом все плотнее, чернее, страшнее. Это были те, кто погиб под Рязанью. Мужчины, женщины, дети — с черными провалами глаз, с разверстыми ртами, с ранами, из которых сочилась тьма. Они шли, не касаясь земли, плыли над снегом, и от них веяло таким холодом, что даже бывалые воины начинали дрожать. Они набросились на русских. Не оружием — страхом. Они влетали в ряды, касались людей своими призрачными руками, и те падали замертво, не получив ни единой раны. Или падали, но не умирали — вскакивали с черными глазами и начинали рубить своих. Всеволод видел, как его лучший боец, Иван Муромец, вдруг застыл, вытаращив глаза, и закричал: «Матушка! Матушка, прости!» — и бросился на меч своего же товарища. Видел, как десяток дружинников, пораженных ужасом, побежали назад, сминая свои же порядки. Видел, как монголы, пользуясь замешательством, ударили с флангов и начали окружение. Битва превратилась в избиение. Русские, охваченные паникой, не могли организованно сопротивляться. Монголы рубили их сотнями. Кровь заливала лед, делая его скользким, и люди падали, и их добивали тут же. Князь Всеволод с горсткой дружинников пробивался к городу. Он рубился отчаянно, понимая, что это единственный шанс на спасение. Рядом пали его воеводы, бояре, простые воины. Кровь заливала лицо, меч тяжелел с каждым ударом. Он успел. Ворвался в ворота за минуту до того, как монголы замкнули кольцо. Но Коломна была обречена. Оставшиеся в живых защитники пытались держаться на стенах. Но монголы лезли со всех сторон, и их было слишком много. Шаманы, стоявшие в отдалении, продолжали свое черное дело. Тени носились над городом, заглядывали в окна, пугали людей, сводили с ума. К вечеру стены пали. Монголы ворвались в город, и началась резня, страшнее рязанской. Они убивали всех подряд, не разбирая ни пола, ни возраста. Младенцев разбивали головой о стены домов. Женщин насиловали целыми толпами, а потом вспарывали животы. Стариков сжигали заживо в их же избах. Князь Всеволод пытался организовать оборону в детинце, но силы были слишком неравны. Его окружили, взяли в плен. Батый, узнав, что перед ним сын великого князя владимирского, приказал пытать пленника, чтобы выведать планы обороны Владимира. Всеволода пытали три дня. Ему вырезали ремни из спины, ломали кости, жгли каленым железом. Он молчал. Тогда его, еще живого, привязали к коням и разорвали на части. Из пяти тысяч защитников Коломны уцелела едва ли сотня. Из мирных жителей — почти никто. Город сгорел дотла. МОСКВА. ЯНВАРЬ 1238 ГОДА. Москва была тогда еще маленьким городком на высоком берегу Москвы-реки. Деревянная крепость, несколько церквей, боярские терема, избы посадских людей. Всего жителей — тысячи три, не больше. Княжил здесь младший сын великого князя Владимир, а воеводой был Филипп Нянка, старый, опытный воин, помнивший еще походы Всеволода Большое Гнездо. О судьбе Рязани и Коломны в Москве знали. Беженцы приносили страшные вести. Люди готовились к худшему. Жгли посады, чтобы врагу негде было укрыться. Запасали воду, продовольствие. Молились день и ночь. Монголы подошли к Москве в середине января. Их было не так много, как под Рязанью или Коломной — передовой отряд, посланный на разведку. Но и этого хватило, чтобы окружить город и начать осаду. Москвичи защищались отчаянно. Филипп Нянка умело руководил обороной, отбивал приступы, сам выходил на стены, ободрял воинов. Но силы были слишком неравны. И снова в дело вступили шаманы. Их было всего трое, но этого оказалось достаточно. Они встали на холме напротив города и начали свое действо. Бубны застучали, гортанные песни полились над замерзшей рекой. И над Москвой начала сгущаться тьма. Сначала люди просто почувствовали тяжесть. Воздух стал вязким, дышать стало трудно. Потом начались видения. Защитники на стенах видели, как из леса выходят их умершие родственники. Отцы, матери, дети, павшие в прошлых битвах. Они шли к стенам, протягивали руки, звали за собой. И те, кто не выдерживал, бросались вниз, разбиваясь о мерзлую землю. Другие видели огонь там, где его не было. Кричали «пожар!», метались, сбивали друг с друга. Третьи просто застывали, глядя в пустоту, и умирали без единой раны. Особенно страшно было детям. Они видели то, чего не видели взрослые — черные фигуры, ползающие по стенам, по крышам, заглядывающие в окна. Дети кричали не переставая, и крики эти сводили с ума их матерей. Филипп Нянка, старый воин, крепкий духом, держался дольше других. Но и его начала мутить тьма. По ночам ему являлась покойная жена, звала к себе, обещала покой. Он гнал видения молитвой, но силы таяли. На пятый день осады монголы пошли на приступ. Им не нужны были лестницы — защитники на стенах уже не могли сопротивляться. Люди падали от усталости, от безумия, от той тьмы, что заполнила их души. Ворота выбили бревном. Монголы ворвались в город. Началась резня. Она была не такой массовой, как в больших городах, но от этого не менее жестокой. Монголы убивали всех, кого находили. Врывались в избы, вытаскивали людей на улицу, рубили топорами и саблями. Женщин насиловали прямо на снегу, на глазах у их мужей и детей. Мужей убивали после, медленно, с особым издевательством. Филипп Нянка с горсткой дружинников заперся в детинце. Они бились до последнего. Когда монголы выломали двери, Филипп стоял на крыльце, окруженный трупами врагов, и рубился мечом. Ему было под шестьдесят, но воевал он как молодой. Его окружили, взяли в кольцо. Предложили сдаться — отказался. Тогда на него навалились всем скопом, повалили на землю и отрубили голову. Голову его насадили на кол и выставили у ворот, чтобы все видели, что ждет тех, кто сопротивляется. Тех, кто уцелел после резни, согнали в центр города. Стариков, детей, увечных — всех, кто не мог работать, убили сразу. Молодых женщин и подростков разделили между воинами для утех. Ремесленников, плотников, кузнецов забрали в плен — такие мастера были нужны Орде. Остальных просто перерезали. Тела складывали в штабеля, обливали смолой и поджигали. Стоял такой смрад, что даже привычные ко всему монголы зажимали носы. Три дня горела Москва. Дым стоял над ней черным столбом, видимый за многие версты. Когда огонь утих, от города остались только головешки да обгоревшие кости. Монголы ушли дальше, к Владимиру, оставив за спиной мертвую землю. Войско двигалось на северо-восток, к столице Владимиро-Суздальской земли. По пути они жгли все, что могли найти. Сотни сел, погостов, монастырей обратились в пепел. Десятки тысяч людей погибли. Те, кто пытался бежать в леса, гибли от холода и голода. Те, кто прятался в оврагах и болотах, гибли от проклятий, что разносили шаманы. Те, кто добирался до Владимира, приносили с собой только ужас и отчаяние. Проклятия ползли впереди орды. Они заражали землю, воду, воздух. В селах, куда еще не дошли монголы, люди начали видеть знамения. Иконы плакали кровавыми слезами. Колокола звонили сами собой. По ночам над лесами вставали огненные столпы. Князь Юрий Всеволодович, узнав о падении Коломны и Москвы, понял: Владимир будет следующим. Он оставил в городе сыновей Всеволода и Мстислава с небольшим гарнизоном, а сам уехал на север собирать войско. Он надеялся, что стены выдержат, что успеет вернуться с подмогой. Он не знал, что видит своих сыновей в последний раз. Над Владимиром сгущались тучи. Черные, тяжелые, они не несли снега — несли страх. Горожане выходили на стены, смотрели на юг, откуда должны были прийти враги, и крестились. Монахи молились день и ночь. Женщины плакали, прижимая к себе детей. Старики вспоминали былые времена и говорили, что таких бед не видывала земля Русская. А монголы приближались. Их передовые разъезды уже маячили на горизонте, и за ними, за их спинами, вставала тьма — живая, дышащая, голодная. Владимир ждал своей участи.