2.4. Истоки: Батыево нашествие (2 часть)

Владимир стоял на высоком левом берегу Клязьмы, раскинувшись на несколько верст. Златоглавый, белокаменный, гордый — стольный град великого княжения, краса и гордость Северо-Восточной Руси. Золотые ворота, Успенский собор, Дмитриевский собор, княжеские терема — все это сияло в лучах зимнего солнца, когда небо еще изредка проглядывало сквозь тучи. Но в первых числах февраля небо над Владимиром стало свинцовым, тяжелым, беспросветным. Солнце скрылось и больше не появлялось. Дни были сумрачными, ночи — беспросветными. И над городом, над всей округой висела тишина — такая, что звон в ушах стоял. Тишина перед бурей. Великий князь Юрий Всеволодович уехал на север еще в конце января. Он собирал полки в Ярославле, Костроме, на Белоозере — надеялся ударить монголам в тыл, когда те увязнут под стенами Владимира. В городе он оставил сыновей — Всеволода и Мстислава — с небольшим гарнизоном и воеводой Петром Ослядюковичем. — Держитесь, — сказал он на прощание. — Я вернусь с войском. Не отдавайте город. Сыновья обещали. Они были молоды, горячи, полны решимости. Они еще не знали, что их ждет.

***

Третьего февраля к городу подошли первые беженцы. Они шли с юга, из-за Оки, из разоренных мест. Страшно было смотреть на них — обмороженные, полуживые, с безумными глазами. Они рассказывали о черной орде, о погибших городах, о проклятиях и мертвецах. — Тьма идет, — шептали они. — Тьма за ними. Она жрет землю. Не будет пощады никому. Горожане слушали и крестились. Воевода Петр велел запереть ворота и никого больше не впускать — боялся лазутчиков. Беженцев разместили в посадах, но многие так и остались под открытым небом, греясь у костров. На следующий день показались передовые монгольские разъезды. Они выехали из леса на противоположном берегу Клязьмы и замерли, рассматривая город. Их было немного, но с каждой минутой подходили все новые и новые. К вечеру четвертого февраля все пространство за рекой почернело от всадников. Монголы разбили огромный лагерь, зажгли тысячи костров. Дым поднимался к небу, смешиваясь с низкими тучами, и над лагерем нависла черная мгла. Ночью застучали бубны. Звук бубнов был слышен даже за стенами, даже в самых дальних углах города. Низкий, вибрирующий, он проникал в каждую щель, в каждую душу. Люди затыкали уши тряпками, забивались в погреба — но бубны били в голове, не давая покоя. К утру в городе насчитали два десятка безумных. Кто-то выбросился с колокольни, крича, что за ним летят черные птицы. Кто-то зарезал жену и детей, а потом сам набросился на меч. Другие просто сидели, глядя в стену, и бормотали что-то на неведомом языке. Воевода Петр приказал усилить молитвы. Священники служили молебны не переставая, ходили по стенам с иконами, кропили святой водой. Помогало — но ненадолго. На вторую ночь стало хуже. Теперь над лагерем монголов взлетели огни — не костры, а что-то иное. Зеленоватые, призрачные сполохи поднимались к небу, и в их свете плясали шаманы. Их было много — несколько десятков, если не сотня. Они кружились в диком танце, били в бубны, выкрикивали заклинания. И снова пришли тени. Они выползали из-за реки, из леса, из самой тьмы. Тысячи и тысячи теней — те, кто погиб под Рязанью, Коломной, Москвой, в бесчисленных селах на пути орды. Они шли к стенам Владимира, и от них веяло таким холодом, что даже бывалые воины начинали дрожать. Тени не нападали. Они просто стояли под стенами и смотрели. Молча. Тысячи черных глаз, устремленных на живых. Защитники на стенах падали на колени, закрывали лица руками. Многие сходили с ума прямо на посту — начинали кричать, биться головой о бревна, пытались прыгнуть вниз. Их уводили силой, но на их место приходили новые, и с ними повторялось то же самое. К утру безумных было уже больше сотни. Трупов — три десятка. И это была только вторая ночь осады. На рассвете монголы начали обстрел города из пороков. Камни весом в несколько пудов били по стенам день и ночь. Стены держались, но трещины уже пошли, и защитники понимали: это вопрос времени. Монголы не лезли на приступ — они методично разрушали укрепления, готовясь к решающему штурму. А по ночам шаманы продолжали свое черное дело. К 7 февраля стены были пробиты в нескольких местах. Воевода Петр приказал заделывать проломы бревнами и землей, люди работали не покладая рук, но сил было мало. Гарнизон таял — от ран, от безумия, от страха. Эта ночь стала самой страшной в истории Владимира. Шаманы вышли на лед Клязьмы и встали прямо напротив города. Их было больше сотни. Они били в бубны, пели, плясали — и тьма сгустилась настолько, что даже факелы гасли, стоило отойти от них на шаг. Тени, собравшиеся под стенами, ожили. Они начали подниматься по стенам, просачиваться сквозь щели, вползать в город. Они не убивали — они вселялись. В людей, в животных, даже в дома. Люди, в которых вошли тени, менялись на глазах. Глаза их становились черными, изо рта шел пар, они начинали говорить чужими голосами, называть имена давно умерших. Некоторые бросались на своих, другие просто падали замертво. В городе началась паника. Люди метались по улицам, не понимая, где враг, где свой. Дети плакали, женщины кричали, старики молились. А тени все прибывали. Князь Всеволод, видя это, решился на отчаянный шаг. Он собрал остатки дружины и вышел из города через Золотые ворота, надеясь прорваться к отцу. Но монголы ждали этого. Они окружили небольшой отряд и перебили всех до единого. Всеволода взяли в плен. Мстислав, оставшийся в городе, заперся в детинце с семьей и остатками дружины. На рассвете монголы пошли на приступ. Они лезли в проломы, на стены, через ворота — отовсюду. Защитников было слишком мало, и они падали один за другим. Монголы ворвались в город. И началась резня, страшнее рязанской. Они убивали всех подряд, не разбирая ни пола, ни возраста. Мужчин рубили мечами и топорами, женщин насиловали прямо на улицах, а потом добивали, детей разбивали головой о стены домов. Кровь текла по улицам ручьями, замерзая на морозе, и люди поскальзывались на ней, падали, и их тут же убивали. Особенно страшно было в церквах. Люди искали убежища в храмах, надеясь, что святость места защитит их. Напрасно. Монголы выламывали двери, врывались внутрь и убивали всех, кто там был. Иконы рубили, кресты ломали, алтари оскверняли. В Успенском соборе затворилась семья великого князя — его жена Агафья, дочери, снохи, внуки, множество боярынь и простых женщин. Епископ Митрофан служил последнюю службу. Голос его дрожал, но он читал, не останавливаясь. Монголы обложили собор хворостом и подожгли. Люди внутри пели — они пели «Святый Боже» до самого конца, пока огонь не охватил все. Когда стены рухнули, над пепелищем поднялся столб черного дыма, который не рассеивался много дней. Говорят, что еще долго по ночам над руинами собора слышалось пение, и люди обходили это место стороной. Князя Всеволода, захваченного в плен, привели к Батыю. Хан долго смотрел на молодого князя, потом спросил: — Почему ты не сдался? Всеволод молчал. Тогда Батый приказал пытать его. Пытки продолжались несколько часов. Ему вырезали ремни из спины, ломали кости, жгли каленым железом. Всеволод не проронил ни звука. Тогда Батый, восхищенный его мужеством, приказал отрубить ему голову одним ударом — быстрая смерть для храброго врага. Мстислав, младший брат, погиб при обороне детинца. Его тело нашли потом среди груды трупов — изрубленное, неузнаваемое. Опознали только по богатым доспехам. Три дня монголы грабили и жгли Владимир. Они выносили все, что могли унести — золото, серебро, ткани, утварь. То, что не могли унести, уничтожали. Церкви оскверняли, иконы жгли, книги рвали. К концу третьего дня город представлял собой сплошное пепелище. Из белокаменных соборов остались только обгоревшие стены. Деревянные постройки сгорели дотла. Трупы лежали грудами на улицах, и убирать их было некому. Монголы ушли, но проклятия остались. Над городом повисла черная мгла, не рассеивавшаяся неделями. Вода в Клязьме стала горькой, и рыба в ней дохла. Земля вокруг города почернела, и на ней долго ничего не росло. Говорили, что по ночам над руинами слышатся стоны и плач, что тени убитых бродят среди развалин, что ни один человек не может провести ночь в городе и остаться в своем уме. Владимир возродится, но не скоро. Многие десятилетия он будет лежать в руинах, пока новые поколения не отстроят его заново. Но память о том страшном феврале 1238 года останется навсегда. А монголы пошли дальше. Они разделились на несколько отрядов и двинулись в разные стороны, выжигая все на своем пути. Суздаль, Ростов, Ярославль, Переяславль-Залесский, Тверь, Торжок — все эти города ждала та же участь. Великий князь Юрий Всеволодович с собранным войском ждал их на реке Сити. Он не знал, что Владимир пал, что его семья погибла в огне, что его сыновья мертвы. Он надеялся на победу. Но надежды были напрасны. Великий князь Юрий Всеволодович стоял лагерем на реке Сити уже третью неделю. Место было выбрано не случайно — глухие леса, непроходимые болота, далеко от наезженных дорог. Здесь, на северных рубежах своих владений, он собирал войско, надеясь ударить монголам в тыл, когда те увязнут под стенами Владимира. Он не знал, что Владимир пал. Не знал, что его жена, дочери, снохи, внуки сгорели заживо в Успенском соборе. Не знал, что сыновья его, Всеволод и Мстислав, мертвы — один замучен, другой изрублен в бою. Гонцы не доходили — монголы перехватывали все дороги. Войско у Юрия было немалое. С ним пришли ростовский князь Василько Константинович с дружиной, ярославский князь Всеволод Константинович, владимирские воеводы с остатками полков, бежавших от монголов. Всего набралось тысяч десять — цвет Северо-Восточной Руси, последняя надежда. Лагерь жил своей жизнью. Воины чистили оружие, точили мечи, слушали рассказы беженцев, приходивших из разоренных мест. Рассказы эти были страшны — о черной орде, о мертвецах, о проклятиях, что ползут по земле. Многие не верили, считали бабьими сказками, но те, кто видел своими глазами, молчали и крестились, и глаза их были пусты. Особо выделялся среди воевод князь Василько Константинович Ростовский. Молодой, красивый, сильный — настоящий богатырь. Он один не поддавался унынию, ободрял воинов, шутил, рассказывал о прошлых походах. Его любили в войске, на него надеялись. — Не бойтесь, братья, — говорил он. — Бог не выдаст — свинья не съест. Постоим за землю Русскую, за веру православную. А поганые — они как люди, так и помрут. От меча нашего, а не от колдовства. Он ошибался. Но ошибка его была благородной. Утро выдалось туманным. Такого тумана старожилы не припомнили — густой, белый, как молоко, он лежал над рекой, над лесом, над лагерем, скрывая все в нескольких шагах. Воины просыпались, выходили из шатров и не видели даже соседнего костра. — К недоброму это, — шептались старые воины. — Не к добру такой туман. Воеводы собрались у князя Юрия. Решали — что делать? Ждать, пока рассеется, или сниматься и уходить? Решили ждать. Ошибка. Туман не рассеивался. Он становился все гуще, все плотнее. В нем начали мерещиться голоса, тени, лица. Кони беспокоились, били копытами, ржали. Люди жались друг к другу, крестились, шептали молитвы. А в тумане уже двигались монголы. Они подошли с трех сторон — с запада, с востока, с юга. Север прикрывали непроходимые болота, но для монголов болота не были преградой — они шли по льду, по замерзшим топям, там, где русские и не думали их ждать. Первыми ударили монгольские лучники. Тысячи стрел вылетели из тумана, невидимые, неотразимые. Русские воины падали десятками, даже не видя врага. Крики раненых, ржание коней, лязг оружия — все смешалось в один адский гул. Юрий вскочил на коня, попытался построить полки. Но в тумане не видно было ни своих, ни чужих. Приказы разносились с трудом, воины сбивались в кучу, не понимая, куда идти и откуда ждать удара. А монголы все стреляли и стреляли. Стрелы летели сплошной стеной, выкашивая ряды. И снова в дело вступили шаманы. Их было много — несколько десятков, может, сотня. Они шли впереди монгольской конницы, били в бубны, пели свои гортанные песни. И вместе с ними шла тьма. Туман, и без того густой, стал черным. Он давил на глаза, на уши, на душу. Люди перестали видеть не только врагов — они перестали видеть себя. Руки, ноги, оружие исчезали в этой тьме, растворялись, переставали существовать. И пришли тени. Они выходили из черноты, из ниоткуда — те, кто погиб под Рязанью, Коломной, Москвой, Владимиром. Тысячи и тысячи мертвецов, с черными провалами глаз, с ранами, из которых сочилась тьма. Они шли на русских, не касаясь земли, плыли над снегом, и от них веяло таким холодом, что даже бывалые воины начинали дрожать. Тени набросились на живых. Они влетали в ряды, касались людей — и те падали замертво, не получив ни единой раны. Или падали, но не умирали — вскакивали с черными глазами и начинали рубить своих. Началось что-то невообразимое. Русские воины, охваченные ужасом, метались по полю, не понимая, где враг, где свой. Многие бросали оружие и бежали, но бежать было некуда — везде была тьма, везде были тени, везде была смерть. Первым пал ярославский князь Всеволод Константинович. Он рубился отчаянно, окруженный горсткой дружинников, но тени достали его. Одна из них, с лицом давно умершей матери, подошла к нему и коснулась руки. Всеволод закричал, выронил меч и рухнул на снег. Монголы тут же налетели и изрубили его в куски. Ростовский князь Василько бился дольше всех. Он был могуч, силен духом, и проклятия не брали его сразу. Он рубил монголов направо и налево, пробиваясь сквозь их ряды, крича: — С нами Бог! С нами Бог! Но шаманы сосредоточили свою силу на нем. Тьма сгустилась вокруг князя так, что даже его дружинники отшатнулись. Кони его пали, пораженные ужасом. Он остался один, пеший, окруженный врагами. Монголы взяли его живым. Батый, узнав о пленении такого знатного князя, приказал доставить его в ставку. — Преклони колени, князь, — сказал хан. — Прими нашу веру, служи мне — и будешь первым среди моих вельмож. Василько посмотрел на него с презрением. — Не бывать тому, — ответил он. — Не приму веры поганой, не предам Христа. Вы — враги мои и Божии. Делайте со мной что хотите. Батый разгневался. Он приказал пытать князя, чтобы выведать планы русских, но Василько молчал. Тогда его убили — медленно, жестоко, с особой изощренностью. Тело его бросили в лесу, где через несколько дней нашли случайно и с почестями похоронили в Ростове. Летописец позже напишет о нем: «И тако скончася блаженный князь Василько, приняв смерть за землю Русскую и за веру христианскую, от безбожных татар. И возрадовашася ангели Божии о спасении души его». Великий князь Юрий Всеволодович погиб в самой гуще битвы. Он не искал спасения, не пытался бежать. Когда понял, что все кончено, он собрал вокруг себя остатки дружины и пошел в последнюю атаку. — Братья! — крикнул он. — Лучше нам умереть с честью, чем жить в позоре! За землю Русскую! За веру православную! Они врубились в монгольские ряды и бились так, что враги диву давались. Юрий рубился как простой воин, не щадя себя. Меч его опускался и поднимался, опускался и поднимался, и каждый удар находил цель. Но силы были слишком неравны. Монголы окружили его, сбили с коня, прижали к земле. Кто-то из врагов, подобравшись сзади, отрубил ему голову одним ударом. Голову великого князя поднесли Батыю как трофей. Хан долго смотрел на нее, потом сказал: — Храбрый был князь. Достойный враг. И приказал сохранить голову, чтобы показывать пленникам — такова участь тех, кто сопротивляется. Битва продолжалась несколько часов, но исход был предрешен с самого начала. Русское войско, деморализованное, окруженное, истребляемое проклятиями и стрелами, перестало существовать как организованная сила. Те, кто пытался бежать, гибли в лесах и болотах. Те, кто сдавался, гибли от рук монголов — пленных не брали. К вечеру поле битвы было усеяно трупами. Тысячи и тысячи тел лежали на снегу, и снег этот был черным от крови. Над полем кружили вороны, но даже они не садились — чуяли недоброе. Проклятия, оставленные шаманами, висели в воздухе, делая его тяжелым, мертвым. Монголы не стали задерживаться. Они снялись с лагеря и ушли на юг, к своим основным силам. Оставили после себя только смерть, пустоту и тьму. Через три дня на поле битвы пришли люди из окрестных сел — те немногие, кто уцелел в этой мясорубке. Они искали своих, хоронили мертвых, плакали над телами павших. Трупов было так много, что не могли похоронить всех. Складывали в братские могилы, засыпали землей, ставили кресты. Но надолго ли? Волки уже рыскали в лесах, чуя поживу. Епископ Кирилл, пришедший из Ростова, нашел тело князя Василька в лесу. Он плакал над ним, потом с почестями повез в Ростов, где князя похоронили в соборной церкви. Народ плакал, провожая его в последний путь. Тело великого князя Юрия нашли не сразу. Обезглавленное, в простых доспехах, оно лежало среди груды таких же обезглавленных тел. Опознали по богатому оружию да по остаткам княжеской одежды. Голову так и не нашли — увезли монголы, и где она теперь, никто не знает. Похоронили Юрия во Владимире, в том самом Успенском соборе, где сгорела его семья. Хоронили тайно, ночью, боясь новых набегов.

***

В то время как на Руси лилась кровь и гибли тысячи, в далекой Франции, в роскошном замке на острове Сите, король Людовик IX принимал послов. Людовику было двадцать три года. Молодой, благочестивый, полный рвения служить Богу, он уже успел прославиться своей набожностью и справедливостью. Народ любил его, церковь благословляла, рыцари восхищались. В тот день он принимал делегацию из Святой Земли. Рыцари-тамплиеры, монахи-францисканцы, византийские купцы — все они приехали с одной вестью: Иерусалим в руках неверных, христиане страдают, Гроб Господень поруган. — Ваше величество, — говорил старый тамплиер, седой, как лунь, с лицом, изрезанным морщинами, — только вы можете спасти Святую Землю. Только Франция, только ее рыцарство способно на великий подвиг. Людовик слушал, и сердце его горело. С детства мечтал он об освобождении Иерусалима, о крестовом походе, о том, чтобы водрузить крест над Гробом Господним. И вот — час настал. Он советовался с матерью, благочестивой Бланкой Кастильской, с советниками, с епископами. Все говорили одно: надо идти, надо освобождать, Бог благословит. И Людовик решился. Он объявил о начале крестового похода. Но как идти? Каким путем? Как победить врага, который силен и многочислен? Людовик думал, молился, советовался. И однажды ночью, после долгой молитвы, ему пришло откровение. Утром он созвал совет. Рыцари, епископы, бароны — все собрались в тронном зале, ожидая важных вестей. — Я нашел путь, — сказал Людовик, и глаза его горели огнем пророка. — Бог открыл мне истину. Мы пойдем на Иерусалим не через Палестину, не через Сирию. Мы пойдем через Египет. Советники переглянулись. Египет? Но это же в другом конце света! — Да, через Египет, — продолжал Людовик. — Мы захватим Дамиетту, потом Каир, а оттуда ударим на Иерусалим. Египет — ключ ко всему. Кто владеет Египтом, тот владеет Святой Землей. План был... необычным. Никто из крестоносцев прежде не пытался идти на Иерусалим через Египет. Но Людовик был убежден, что это единственный правильный путь. — Мы построим огромный флот, — говорил он, разворачивая карты. — Соберем лучших рыцарей Европы. Ударим внезапно, когда враг не ждет. Бог благословит нас! Рыцари воодушевились. Епископы одобрили. Бароны начали подсчитывать расходы. План Людовика, каким бы безумным он ни казался, был принят. Началась подготовка к крестовому походу, который войдет в историю как Седьмой крестовый поход. Поход, который закончится катастрофой, пленением короля и гибелью тысяч рыцарей. Но Людовик об этом еще не знал. Он был полон надежд и веры. Он молился денно и нощно, прося Бога о победе. А на Руси в это время лилась кровь, гибли города, умирали люди. И никто во Франции не знал об этом. И никому не было дела до далекой, дикой, полуязыческой страны, где правят какие-то варварские князья. Две реальности существовали одновременно в этом мире. В одной — благочестивый французский король, окруженный рыцарями и епископами, строил планы освобождения Гроба Господня. В другой — русские князья и простые воины гибли под ударами монгольских сабель, сгорали в огне пожарищ, сходили с ума от проклятий. В одной реальности говорили о высоком, о святом, о Божьем промысле. В другой — просто пытались выжить, защитить свои дома, своих жен и детей. И никто не знал, что пройдет совсем немного времени, и эти две реальности пересекутся. Что монголы, разорившие Русь, дойдут до границ Европы. Что они будут стоять у ворот Вены, и Европа содрогнется. Что тамплиеры и госпитальеры, привыкшие воевать с сарацинами, столкнутся с врагом, против которого бессильны их мечи и копья. Но это будет потом. А пока — Русь горела. Монголы ушли на юг, в степи, оставив после себя выжженную, проклятую землю. Русь лежала в руинах. Из цветущих городов остались пепелища. Поля заросли бурьяном. Дороги опустели.