2.11. Орден Животворящего Креста Козельского. Личное дело № 7 (филлер)

Примечание для дозорных: «Характер — скверный. Язык — как бритва. Печень — дубовая. Патриотизм — запредельный. При работе в группе рекомендую запастись берушами и святой водой (для себя). При работе под его началом — молись и не отсвечивай». В лето 1369-е от Рождества Христова, в вотчине князей Оболенских, что на реке Протве, у боярыни Марии и князя Никиты Оболенского родился второй сын. Назвали его Андреем. Появился он на свет с кулаком, зажатым так, будто уже в утробе кому-то угрожал. Повитухи, крестясь, вынесли его из опочивальни и первым делом сунули в рот ложку освящённого мёда — проверить, не немой ли. Андрей ложку выплюнул и отчётливо, внятно, с интонацией, которую сорокалетний посадский обычно использует при разговоре с нерадивым должником, произнёс: — А хлебало своё закрой, старая. Повитуха упала в обморок. Отец, узнав об этом, долго смеялся, а потом велел записать в родословную: «Родился, сука, с характером». Мать плакала и требовала крестить немедленно, пока младенец не призвал ещё кого. Окрестили. Андрей во время таинства не плакал, а смотрел на попа с таким выражением, будто прикидывал, куда лучше сунуть просфору. Поп позже жаловался митрополиту, что «дитя сие бесновато, ибо крест на него наложил, а оно лыбу давит и пальцем на икону кажет». Митрополит посоветовал молиться и не соваться без нужды. Так началась жизнь человека, которому предстояло стать сильнейшим магом своего времени, грозой татарских гонцов и кошмаром для всей Орды. И, что важнее, законченным мудаком. В три года Андрей ещё не говорил предложениями — он сразу выдавал монологи. И однажды, когда кормилица, баба Фёкла, пыталась запихнуть в него кашу, случилось небывалое. — Открой рот, батюшка, — ворковала Фёкла, поднося ложку. Андрей сидел на лавке, сложив руки на груди, и смотрел на неё с таким видом, будто она предлагала ему съесть дохлую мышь. Ложка приблизилась к его рту на расстояние вершка — и остановилась. Не потому, что Фёкла передумала. Ложка просто замерла в воздухе, как будто наткнулась на невидимую стену. — Чего это? — удивилась Фёкла и толкнула ложку сильнее. Невидимая стена не поддалась. Фёкла толкнула ещё раз, потом третий, потом, озверев, начала долбить ложкой, как тараном. Каша летела во все стороны, но рот Андрея оставался недосягаемым. — Открой, говорю! — заорала Фёкла. — Не хочу, — спокойно ответил Андрей. — И вообще, отвали, дура. Фёкла побежала к матери. Мать пришла, попыталась сама. Результат тот же. Пришёл отец. Князь Никита, мужик суровый, привыкший, что его слово — закон, попробовал сунуть в сына ложку. Невидимая стена выдержала. Князь побагровел, заорал — не помогло. Тогда он схватил сына за шкирку, поднял над столом и рявкнул: — Ешь, мразь! Андрей, вися в воздухе, спокойно посмотрел на отца, потом на кашу, потом снова на отца. — Батя, — сказал он. — Ты меня сейчас уронишь. И тогда я вообще есть не буду неделю. А мамка расстроится. Тебе это надо? Князь опустил сына обратно на лавку. Ложка вошла в рот без сопротивления. Так техника Андрея — невидимые барьеры, которые он позже назовёт «оболенским стоянием». Работала она, как позже выяснили старцы, только когда ему было лень. То есть почти всегда. — Почему ты не поставил барьер сейчас? — спросил его отец позже. — А зачем? — пожал плечами Андрей. — Я и так поел. А Фёкла злая была. Интересно стало, как она беситься будет. В пять лет он уже мог удерживать барьер против троих взрослых мужиков одновременно, но делал это только когда хотел, чтобы его оставили в покое. Если же ему было интересно — барьер исчезал. Никакой магии, только характер. Митрополит, прослышав о чудесном дитяти, прислал к нему старца для проверки. Старец спросил: — Откуда у тебя сила, отрок? Андрей посмотрел на него с жалостью. — Откуда, откуда... От лени. Если бы ты знал, как меня заебали эти ложки, ты бы тоже научился. Старец перекрестился и ушёл. В отчёте митрополиту написал: «Отрок одарён, но духом смутен. Язык его — как жало змиево. Рекомендуется изолировать от общества до совершеннолетия». Митрополит рекомендацию проигнорировал — боялся, что Андрей узнает и поставит барьер на дверях собора. В шесть лет Андрей впервые убил человека. Не со зла — так получилось. К Оболенску подъехал татарский гонец — толстый, вонючий, с грамотой от хана. Ему полагалось почётное сопровождение, мёд, баня. Андрей, игравший в саду, увидел гонца, спросил у дружинника: — А это чё за хрен? — Татарин, — ответил дружинник. — Гонец. Ему бы поклон да подарки. — А если я ему не поклонюсь? — Так он тебя зарежет, Андрей Никитич. — А если я его зарежу? Дружинник замялся. Андрей не стал дожидаться ответа. Он подошёл к гонцу, который слезал с коня, вежливо поклонился — прямо как учили — и сказал: — Здравствуй, грязная чурка. Гонец не знал, что такое «чурка», но тон ему не понравился. Он рявкнул что-то на своём языке и потянулся за саблей. И тут же почувствовал, что не может пошевелиться. Не потому, что его кто-то держал — просто время для него замедлилось до черепашьего шага, а для Андрея — нет. Первая техника проснулась в полную силу. Андрей не спеша взял у замеревшего татарина саблю, критически осмотрел её, цокнул языком («калёная, а точили, видать, пьяные»), зачем-то почесал затылок гонца остриём, а потом аккуратно, с чувством, с расстановкой, полоснул по горлу. Кровь брызнула фонтаном, но из-за замедления времени она текла, как патока. Андрей отступил на шаг, полюбовался. — Красиво, — сказал он. Потом отпустил технику. Гонец рухнул как подкошенный. Дружинник, видевший всё это, сел на землю и долго не мог встать. — Чего сел? — спросил Андрей. — Коня убери, а то сбежит. И харчи его в погреб. Жалко, если пропадут. Вечером он выпросил у отца чарку вина за храбрость. Выпил, закусил солониной и сказал: — Батя, а это жидкое — классная штука. А татары, они такие смешные, когда время останавливается. Морды у них — во! Отец не знал, плакать ему или смеяться. — Ты, — говорит, — маленький ещё вино-то пить. — Я не маленький, — обиделся Андрей. — Я уже воина убил. А воины пьют. Отец махнул рукой и налил ещё. В ту ночь Андрея первый раз в жизни вырвало. И второй. И третий. Лежа на залитом полатях, он твёрдо решил: пить в меру. Это решение он нарушил на следующий же день. И вообще никогда ему не следовал.

***

Семь лет — возраст, когда нормальные дети учатся грамоте. Андрей учился грамоте, но параллельно осваивал искусство доводить до белого каления всех, кто имел несчастье оказаться рядом. Особенно ему полюбились татарские гонцы, послы, купцы — словом, любые представители Орды. Их присылали к князю регулярно: то дань требовать, то ярлык вручить, то просто напомнить, кто тут главный. Андрей встречал их лично. Эпизод первый: кумыс вместо воды Княжеский двор, лето. Татарский посол, важно восседая на коне, въезжает в ворота. Андрей, девяти лет, стоит на крыльце, сложив руки на груди. — Эй, мальчишка, — кричит посол на ломаном русском. — Где князь? — Князь занят, — отвечает Андрей. — А ты кто такой? — Я — посол великого хана! Мне нужен князь, и немедленно! — А ты, — Андрей прищурился, — по виду — чурка обыкновенная. И воняет от тебя, как от коня. Ты бы помылся, что ли. Посол багровеет, хватается за саблю. Андрей вздыхает и неспешно, лениво, словно делая одолжение, поднимает руку. Посол замирает на полпути — время для него замедлилось. Андрей подходит, забирает саблю, отбрасывает в сторону, потом приносит ведро воды и аккуратно, с чувством глубокого удовлетворения, выливает на голову посла. Вода течёт медленно, густо, как расплавленный свинец — из-за техники кажется, что прошла вечность, пока каждая капля достигает цели. — Будешь знать, как вонять, — говорит Андрей, отпуская технику. Посол, мокрый, оскорблённый, без сабли, бежит к князю жаловаться. Князь слушает, кивает, а потом говорит: — А ты, дорогой гость, прав. Негоже так гостей встречать. Андрей, подойди сюда. Андрей подходит. — Ты почему посла водой облил? — Он вонял, батя. — Он посол! — А я княжич. Мне можно. Князь вздыхает, поворачивается к послу и говорит: — Извините, отрок неразумный. Вот вам новая сабля и шуба в подарок. Не гневайтесь. Посол уезжает злой, но с подарками. Андрей в тот же вечер получает от отца ремня — для профилактики. — Больно? — спрашивает отец. — Неа, — врёт Андрей, у которого на спине не осталось живого места, но техника уже запущена, и синяки сходят через пару минут. Отец, видя это, только крякает и машет рукой. Эпизод второй: пшек Однажды в Оболенск приехали два гонца — татарин и литовец (литвина на Руси тогда называли «пшек» из-за сходства языка с польским, хотя сами поляки были отдельно). Гонцы друг друга недолюбливали, но ехали вместе, по дороге. Андрей, услышав, что приехали «пшек и чурка», оживился. — Батя, можно я их встречу? — Только без убийств, — сказал князь. — Обижаешь, батя. Я культурно. Он вышел на крыльцо, встал в позу, сложил руки на груди. Гонцы спешились. — Здравия желаем, боярин, — начал литовец на плохом русском. — Я не боярин, я княжич, — поправил Андрей. — А ты, я смотрю, пшек? Литовец опешил. — Э... да, я из Литвы. — А он чурка, — Андрей кивнул на татарина. — Так вы, значит, друзья? — Мы не друзья, — буркнул татарин. — А зря. Вы бы могли дружить. Пшек и чурка — звучит как название трактира. «У пшека и чурки». Ходили бы, пили, матерились. Я бы к вам захаживал. Литовец покраснел. Татарин схватился за саблю. Андрей поднял бровь. — Чего? Правда глаза колет? Вы ж оба — гости незваные. И оба на хрен никому не нужны, кроме как дань с нас тянуть. Так что, если хотите жаловаться, идите вон к бате. А я пойду, мне ещё уроки учить. Гонцы ушли, потрясённые наглостью десятилетнего мальчика. Князь в тот вечер долго смеялся, но потом всё же всыпал сыну ещё ремня — «за грубость». Андрей, залечивая спину техникой, ворчал: — Справедливости нет на земле. Я правду сказал, а меня выпороли. — Правду, — соглашался отец. — Но не всякую правду надо говорить в лицо. Особенно людям с саблями. — Батя, а если я поставлю барьер, их сабли не достанут. — А стрелы? — И стрелы. — А если они десять стрелков приведут? — Батя, я их время замедлю, и они друг в друга постреляют. Князь задумался. Вздохнул. — Ты, сынок, страшный человек. — Я русский, батя. Мы страшные, когда нас злят. А меня они злят. В одиннадцать лет о способностях Андрея узнали в ордене. К нему прислали старца — сурового, седого, с крестом, который светился в темноте. Старец долго смотрел на Андрея, потом сказал: — Покажи, что умеешь. — А что показать? — лениво спросил Андрей, сидя на лавке и грызя яблоко. — Говорят, ты время ускоряешь и замедляешь. — Ну ускоряю. — Покажи. Андрей вздохнул, допил яблоко, вытер рукавом рот и вдруг исчез. Не то чтобы исчез — просто двинулся так быстро, что старец не успел моргнуть. Через секунду Андрей стоял на том же месте, но уже без рубахи — она висела на соседней берёзе. На спине у него красовались свежие ссадины (результат вчерашней драки с дворовыми), но они затягивались прямо на глазах. — Ускорил регенерацию, — пояснил Андрей. — Кожа срастается. Мне бывает больно, но быстро. Ещё и двигаться могу быстро. Если захочу. — А если не захочешь? — спросил старец. — А если не захочу, то барьер поставлю, — Андрей лениво махнул рукой, и между ним и старцем возникло нечто, похожее на дрожание воздуха. Старец попробовал проткнуть его крестом — крест упёрся в невидимое препятствие. Сильный удар, второй, третий — барьер не дрогнул. — Ты что, хочешь меня ударить? — спросил Андрей с интересом. — Нет, я проверяю. — А если бы хотел, я бы тебя не пустил. Я ленивый, но когда надо — могу и долго держать. Старец опустил крест. — Откуда у тебя сила? — спросил он, как когда-то спрашивал его предшественник. — От лени, — повторил Андрей. — Я, дедушка, не люблю напрягаться. Вот и придумал, как не напрягаться. Быстро бегать — чтобы меньше времени на дорогу тратить. Раны быстро лечить — чтобы меньше болеть. Барьер ставить — чтобы меня не трогали, когда я хочу отдохнуть. — А если враг? — Если враг — тогда я не ленюсь. Тогда я бегаю быстро и бью больно. А барьер ставлю так, чтобы враг внутрь попал, а наружу не вышел. Как мышеловка. Старец задумался. Потом сказал: — Ты страшный человек, Андрей. — Знаю, — улыбнулся Андрей. — Батя говорил. — Но ты нам нужен. — А вы мне? — Андрей прищурился. — Мы дадим тебе знания. Научим, как использовать силу не только для лени, но и для защиты веры и Отечества. — Я и так защищаю, — отрезал Андрей. — Вон, татар гоняю. Пшеков тоже. Всяких. — Научим делать это эффективнее. — Ладно, — Андрей пожал плечами. — Только без скуки. Я от скуки начинаю бухать. Старец перекрестился. — Господи, прости нас. Зачем мы только за ним пришли. — А я и не звал, — хмыкнул Андрей. — Сами припёрлись. Так что не ной. Так одиннадцатилетний отрок поступил в орден. Сразу на особое положение — потому что старцы поняли: этого не научишь, с ним можно только договориться. В двенадцать лет Андрея впервые взяли в «поле» — не на серьёзную операцию, а так, понаблюдать. Дозорные выследили проклятое место в лесу — старую языческую жертвенную рощу, где после нашествия Тимура (о котором Андрей тогда ещё не знал) поселилась нечисть. Местные мужики жаловались: по ночам выли, скот пропадал, дети входили в бешенство. Андрей увязался за дозорными сам. Ему никто не разрешал, он просто поставил барьер на дверях кельи, пока старцы спали, и ушёл. — Чего припёрся? — спросил его глава отряда, старый дозорный по прозвищу Беркут. — Скучно, — ответил Андрей. — И вы, старые пердуны, без меня эту хреновину не возьмёте. — Ах ты сопляк... — Ах ты старый... — парировал Андрей. — Короче, не ори. Я барьеры ставлю. Вас прикрою. В роще было темно и воняло гнилью. Дозорные выставили оцепление, начали молиться. Нечисть вылезла — нечто бесформенное, с множеством глаз, издающее звук, от которого сводило зубы. Андрей, вместо того чтобы стоять в стороне, шагнул вперёд. Замедлил время для твари — та застыла, как муха в янтаре. Потом ускорил себя, обошёл её кругом, рассматривая, и спросил у Беркута: — Это что за хрень? — Не знаю, но она опасна. — Опасна? — Андрей хмыкнул. — Сейчас я её обезврежу. Он поставил вокруг твари барьер в форме куба — впустить можно, выпустить нельзя. Потом снял замедление времени. Тварь забилась, завыла, попыталась вырваться — барьер не пускал. — Ну, бейте, — сказал Андрей, отходя в сторону. — А я пока отдохну. Дозорные добили нечисть святыми копьями. Беркут, вытирая пот, сказал: — Ты, пацан, или гений, или дурак. Я ещё не решил. — Я ленивый гений, — поправил Андрей. — А теперь пошли отсюда. Я хочу есть. И пить. И спать. И чтобы меня не будили до полудня. С того дня Андрея перестали оставлять в монастыре. Он ходил в каждую операцию, хотя его никто не звал. А когда его пытались остановить, он ставил барьер на дверях и уходил через окно, ускорив время и вылетая быстрее, чем кто-либо успевал моргнуть. Андрей терпеть не мог иностранцев. Не всех — греков, например, уважал, потому что они привозили вкусное вино и хорошие книги. Сербов тоже любил — они, по его словам, «не выёживались, а пили как люди». А вот литовцев (пшеков) и татар (чурок) он люто ненавидел. — Пшек — он и есть пшек, — говаривал Андрей в подпитии. — Сначала в католичество ударится, потом побежит к нам просить защиты, а потом предаст и уйдёт к ляхам. Сраные перекати-поле. — А татары? — спрашивали его. — А татары — чурки. Они сначала набегают, грабят, жгут, а потом требуют дань. И морды у них, как у баранов, только хитрее. — Ты же сам наполовину татарин? — осторожно замечал кто-нибудь из знающих родословную Оболенских. — По бабке, — рявкал Андрей. — А я себя русским считаю. И вообще, бабка была пленной, её насильно привезли. Она не виновата, что татары — чурки. Она сама их ненавидела. Логика была сомнительной, но спорить с пьяным Андреем, который мог в любой момент замедлить время и навешать тумаков, никто не решался. В ордене его иногда просили быть помягче с иноземными послами, которые приходили к митрополиту. — Андрей, ну не называй их пшеками прилюдно. — А кто они? — Литовцы. — Ну и пшеки. — Они обидятся. — А мне насрать. — Они могут пожаловаться князю. — А князь мне — батя? Нет. Князь мне — брат в четвёртом колене. Он меня слушает. Я ему скажу: «Брат, эти пшеки опять ноют». Он посмеётся. Митрополит вздыхал, крестился и уходил молиться. В пятнадцать лет Андрей впервые влюбился. В княжну из соседнего удела — чернобровую, румяную, с косой до пояса. Звали её Аксинья. Аксинья была девушка тихая, богобоязненная, в церковь ходила каждое воскресенье. Андрей, узнав об этом, начал ходить в ту же церковь. Садился на лавку, смотрел на Аксинью не отрываясь, иногда вздыхал. Аксинья краснела и отворачивалась. — Чего ты на неё уставился? — спросил его друг, местный боярский сын. — Влюбился, — честно признался Андрей. — Так посвататься надо. — Рано. Мне пятнадцать, ей четырнадцать. Батя сказал, подождать. — А она? — А она, кажется, боится. — Чего? — Меня, наверное. Я, когда на неё смотрю, иногда случайно время замедляю. И она видит, как я на неё пялюсь, но шевелиться не может. Говорит, жутко. — Так не делай так. — Не могу. Волнуюсь. Друг покрутил пальцем у виска. — Ты, Андрей, дурак. — Знаю. Роман закончился, не начавшись. Аксинья вышла замуж за другого — боярского сына, тихого и неколдуна. Андрей, узнав об этом, запил на три дня. Пил в одиночестве, в бане, никого не впускал. Потом вышел, посмотрел на мир мутным взглядом и сказал: — Пойду татар гонять. Хоть какое-то удовольствие. С тех пор он больше не влюблялся. Или делал вид, что не влюбляется.

***

В 1385 году Андрею Оболенскому было шестнадцать лет. Шестнадцать — возраст, когда нормальные люди еще на лавках сопли жуют и на девок глазеют, а Андрей уже был полноправным членом ордена, имел за плечами два десятка уничтоженных проклятий, полсотни кошмарных татарских гонцов и хроническое отвращение ко всем, кто не носит крест по-православному. В августе того года пришла весть. Гонец прискакал из Москвы, взмыленный, с лицом белым, как полотно. Прямо с коня упал на крыльцо, прохрипел: — Ягайло... Литва... с ляхами... уния! Андрей как раз на крыльце сидел, кашу утреннюю доедал. Ложка замерла в воздухе. — Чего? — переспросил он. — Ты, это, повтори, но медленно и внятно, а то я, может, ослышался. Гонец повторил. Медленно и внятно: 14 августа 1385 года в Кревском замке было подписано соглашение между Великим княжеством Литовским и Польским королевством. Ягайло, великий князь литовский, вступает в брак с польской королевой Ядвигой, провозглашается польским королем, принимает католичество и обязуется навечно присоединить все свои земли, литовские и русские, к короне Польской. А еще — отдать полякам какие-то земли, которые они когда-то потеряли. Ложка в руке Андрея хрустнула. Не погнулась — именно хрустнула. Он сжал ее так, что дерево не выдержало. — Пшек, — сказал он тихо, с той интонацией, от которой у нормальных людей поджилки тряслись. — Долбаеб. Мразь. Предатель. Он встал, прошел в горницу, схватил со стены меч. Потом положил, взял крест. Потом снова меч. Потом снова крест. — Андрей, ты чего? — спросил его отец, князь Никита, входя. — Я, батя, собираюсь Литву завоевывать, — ответил Андрей спокойно, натягивая кольчугу. — Один. Мне, блядь, больше никто не нужен. Я пойду в Вильну, замедлю там всех до состояния черепах, возьму Ягайла за шкирку, приволоку в Москву и заставлю его перед князем на коленях ползать. А потом заставлю его подписать бумагу, что он, сука, женится на русской княжне, крестится в православие и отдает все русские земли обратно. Отец вздохнул, прошел к лавке, сел. — Сынок. Там не один Ягайло. Там поляки. И крестоносцы. И вообще, тебе шестнадцать. — А мне насрать, сколько мне, — отрезал Андрей. — Батя, ты понимаешь, что этот урод только что сделал? Он отдал Литву ляхам! Ляхам! Этим пшекам вонючим! ВКЛ — это русские земли, батя! Там наши люди живут, православные! А он их теперь под латинское ярмо отдал! Он был прав. Великое княжество Литовское на тот момент было по большей части русским по составу населения. Киев, Чернигов, Смоленск, Полоцк — все это были земли, где говорили по-русски, молились по-православному, жили по русским обычаям. Литва, в лице Ягайло, добровольно отдавала эти земли под власть католической Польши. — Ягайло, — продолжал Андрей, застегивая доспех, — мог заключить унию с Москвой. Еще в 1382 году его мать, княгиня Ульяна, вела переговоры с князем Дмитрием. И договорились почти: Ягайло крестится в православие, женится на дочери Дмитрия Софье, и живут они вместе, как братья. — А что случилось? — спросил отец, хотя знал ответ. — А то, что Ягайло — чурка ебанная! — рявкнул Андрей. — Ему сказали: «Крести всю Литву в православие». А он испугался. Сказал: «А вдруг бунт? А вдруг не захотят?» И побежал к ляхам. Ляхи ему сказали: «А ты просто себя крести, нам больше не надо». И он обрадовался. Ему же лишь бы власть удержать, а души людские ему насрать! Андрей был прав и в этом. По условиям переговоров с Москвой, Ягайло должен был крестить в православие всю Литву. Это было сложно. Поляки же требовали только его личного перехода в католичество и обещали за это корону. Ягайло выбрал легкий путь. — Он выбрал бабу и корону, — сказал Андрей, затягивая ремень. — Ядвига ему, видите ли, понравилась. А наша Софья — нет. Ну что ж, батя, я ему эту Ядвигу сейчас так ускорю, что она в церкви во время венчания в штаны наложит от страха. — Андрей, сядь, — сказал отец. Голос его был спокойным, но таким, что спорить не хотелось. Андрей сел. Нехотя, скрестив руки на груди, сверкая глазами. — Сынок, — сказал князь Никита. — Я тебя понимаю. Я сам зол. Но ты не можешь сейчас напасть на Литву. Потому что если ты это сделаешь — начнется война. А нам война не нужна. У нас татары с юга давят. У нас Москва еще не окрепла. Нам нужен мир с Литвой, хотя бы временный. — Какой мир, батя? — Андрей вскочил. — Там наши земли! Наши православные люди! Они теперь под католиками будут жить! Их заставят в костелы ходить, их детей будут крестить по латинскому обряду, их князей будут в католичество обращать! — Это будет не сразу, — сказал отец. — И не все. И мы будем бороться. Но не мечом — верой. Ты сам знаешь. Андрей замолчал. Он знал. Орден уже обсуждал, как помочь православным в Литве, как тайно поддерживать их веру, как противостоять латинской экспансии. Но это была медленная, кропотливая работа, не терпящая спешки и глупых подвигов. — Я все равно поеду, — сказал Андрей тихо. — Не воевать. Поговорить. — С кем? — С Ягайло. Я ему скажу пару ласковых. Он поймет. Я умею убеждать. — Ты умеешь запугивать. Это разные вещи. — Батя, он предатель. Он заслужил, чтобы его запугали. А если не поможет — я его барьером в его же спальне закрою. Пусть сидит и думает о своем поведении. Отец вздохнул. — Не смей. Это приказ. Князя. И митрополита. И старцев. Ты нужен здесь. Ты нужен на юге, где татары. А Литва — потом. Когда придет время. Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки. Потом разжал. Потом снова сжал. В голове у него бушевала буря. Он представил, как идет в Кревский замок, замедляет время, проходит мимо стражи, входит в покои Ягайла. Как смотрит на него сверху вниз. Как говорит: «Слушай сюда, пшек. У тебя есть два варианта. Первый: ты сейчас же разрываешь эту сраную унию, крестишься в православие и начинаешь молиться по-нашему. Второй: я тебя превращаю в мумию, засовываю в бочку и отправляю в Москву в качестве подарка князю. Выбирай. Мне не сложно». Красивая картина. Но отец прав — нельзя. — Я запомню, — сказал Андрей, вставая и снимая доспех. — Я запомню этого долбаеба. И когда придет время, я с ним поговорю. По душам. С использованием аргументов. Он снял кольчугу, повесил ее обратно на стену, взял крест. — Я пойду в церковь, — сказал он. — Помолюсь. За то, чтобы у этого пшека все в жизни было плохо. И чтобы он каждый день просыпался и понимал, что предал своих предков и свою веру. — Это грех — желать зла ближнему. — Он мне не ближний, батя. Он — изменник. А изменникам — особое место в аду. Я просто хочу, чтобы он туда попал поскорее. Это не пожелание зла, это констатация факта. Князь Никита перекрестился и вздохнул. — Иди, сынок. Только без глупостей. — Я всегда без глупостей, — ответил Андрей, выходя. В церкви он молился недолго. Постоял перед иконой, подумал, потом сказал: — Господи, я, конечно, понимаю, что Ты там на небесах виднее, но если честно — херовая у Тебя политика получается. Этот мудак Ягайло продал православие за бабу, а Ты ему ничего. Нехорошо. Надо бы его наказать. Я мог бы сам, но Ты же знаешь — меня батя не пускает. Так что действуй, пожалуйста, без меня. А если что — я всегда готов помочь. Аминь. Потом он вышел, сел на крыльцо, долго смотрел в сторону запада и курил (трубку, не сигару, сигары тогда еще не завезли). На вопросы прохожих не отвечал, только рукой махал. — Обиделся? — спросил его отец вечером. — Нет, — ответил Андрей. — Я зол. Это разные вещи. — Надолго? — Навсегда, — сказал Андрей. — Я запомню этот день, батя. Запомню, что пшеки — это не просто враги, это предатели. И что Ягайло — самый главный пшек из всех. И когда-нибудь, когда Москва окрепнет, я приду в Литву. И тогда никто меня не остановит. Он сдержал слово. Через много лет, когда орден уже действовал в полную силу, Андрей лично участвовал в операциях на литовско-русском пограничье, помогая православным князьям, противостоявшим католической экспансии. А когда умер Ягайло, Андрей, узнав об этом, выпил чарку, встал, перекрестился и сказал: — Сдох, пшек. Ну и хер с ним. Царствие ему небесное? А вот хер. Пусть в аду горит. Я ему там местечко приглядел. Рядом с теми, кто веру продал. Допил и пошел дальше. P.S. от составителя: В орденских архивах сохранилась запись, сделанная рукой Андрея в 1385 году. Лист бумаги, прожженный по краям (видимо, от нетерпения), с краткой надписью: «Ягайло — хуйло. Литва — наша. Ляхи — пшеки. Всех убью. Ждите». Позже, когда бумага понадобилась для более важных документов, запись была аккуратно вырезана и вложена в личное дело Андрея, где и хранится по сей день.

***

В 1395 году, когда Андрею было двадцать шесть лет, он уже был полноправным членом ордена, нёс дозор на южных рубежах. Когда пришла весть о нашествии Тимура, он не испугался — он обрадовался. — Наконец-то, — сказал он, натягивая доспехи. — А то всё татары мелкие, гонцы, послы. Скучно. — Тимур — это не мелкий татарин, — предупредил его старец Герман. — Это смерч. — А я — стена, — ответил Андрей. — Посмотрим, кто кого. В ту битву он пошёл не в составе войска, а в составе дозорной группы. И когда главный шаман Тимура обрушил на русский стан проклятие такой силы, что даже старые старцы попадали на колени, Андрей вышел вперёд. — Эй, чурка! — крикнул он шаману на том свете. — Иди сюда, я тебе кое-что покажу. Он поставил барьер, отражающий проклятия. Шаман усилил натиск. Барьер затрещал. Андрей скривился — было больно. Он ускорил свою регенерацию, чтобы не сдохнуть от внутренних разрывов, и сам пошёл в атаку. — Ты, — сказал он, подходя к шаману, — сейчас пожалеешь, что родился. Шаман, привыкший к тому, что его боятся, на секунду растерялся. Этой секунды хватило. Андрей замедлил время для всех вокруг, кроме себя, и нанёс пять ударов освящённым кинжалом. Шаман упал. Тьма, которую он нёс, схлынула. — Вот и всё, — сказал Андрей, вытирая кинжал о халат поверженного врага. — А теперь — отсыпаться. И он лёг прямо на землю, посреди поля боя, и уснул. Дозорные оттащили его в укрытие, но он даже не проснулся. Проспал сутки. Позже, когда Тимур повернул назад, Андрей проснулся, потянулся и сказал: — А что, уже всё? А я и не заметил. Ему не поверили. Но он и не требовал.

***

Андрей Оболенский прожил долгую жизнь. Умер в 1464 году в возрасте девяноста пяти лет. Всю жизнь он пил, матерился, дрался, гонял татар, кошмарил литовцев, ставил барьеры от скуки и ускорял время, чтобы быстрее проходили неприятные моменты. В старости он стал чуть спокойнее. Совсем чуть-чуть. — Ты, говорят, мудрым стал, — сказал ему однажды Иван III. — А я и был мудрым, — ответил Андрей. — Просто раньше мне было лень это показывать. — И чему учит твоя мудрость? — Что пшеки — дураки. Чурки — тоже. А русские — молодцы. Но пить надо меньше. — Ты сам-то меньше пьёшь? — Нет, — честно признался Андрей. — Но я же не дурак. Я знаю, что надо, но не делаю. Это и есть мудрость — знать, но не применять. Иван III засмеялся. Умер Андрей в своей постели, с кружкой кваса в руке (утверждал, что «последний раз должен быть трезвым, чтобы на том свете не опозориться»). Перед смертью он поставил барьер вокруг своей кельи, чтобы никто не мешал, ускорил регенерацию в последний раз — на случай, если вдруг выздоровеет, — но выздороветь не успел. — Ну, — сказал он, глядя в потолок. — Было весело. Теперь ваша очередь, молокососы. И отдал Богу душу. Похоронили его в Симоновом монастыре, рядом с Пересветом и Ослябей. Надгробие высекли с надписью, которую он сам придумал: «Здесь лежит Андрей Оболенский. Много бил. Много пил. Никого не боялся. В рай, надеюсь, пустят — за заслуги. А если нет — то и в аду найдёт, с кем выпить». От Андрея Оболенского в ордене осталось несколько легенд, десяток записей в тайных хрониках и крест Пересвета, который он носил всю жизнь. Крест до сих пор хранится в секретной ризнице, и старцы утверждают, что иногда по ночам от него исходит слабое свечение — будто Андрей продолжает ставить барьеры уже с того света. Его техники — управление временем и барьеры — стали основой для подготовки многих поколений дозорных. Правда, никто так и не смог повторить его уровень. Как говорил сам Андрей: — Это потому, что вы ленитесь неправильно. Вы ленитесь, когда надо работать. А я ленюсь, когда надо отдыхать. И работаю, когда надо работать. Разницу чувствуете? Чувствовали. Но повторить не могли. Андрей Оболенский был уникальным. Вредным, токсичным, любящим выпить и послать всех на три буквы. Но он был своим. И когда приходила беда — он вставал в строй. И бил. И побеждал. Таким его и запомнили. P.S. от составителя: При работе с документами, связанными с Андреем Оболенским, рекомендуется иметь под рукой крепкий чай и запас терпения. Его личные письма и дневники (те, что сохранились) содержат такое количество нецензурной брани, что их изучение было запрещено для монахов младше тридцати лет. Митрополит однажды, прочитав очередной донос на Андрея, сказал: «Святой он или нет — не мне судить. Но язык у него точно освящён не был».