2.14. Истоки: смутное время

Смерть царя Фёдора Иоанновича в 1598 году прервала династию Рюриковичей. Началась борьба за власть, которая вскоре переросла в катастрофу, равной которой Русь не знала со времён Батыева нашествия. Смутное время стало не только политическим и социальным кризисом — оно стало временем, когда тьма вновь подняла голову, почуяв слабость и разброд. Орден Животворящего Креста Козельского к началу XVII века насчитывал около трёхсот полноправных членов: дозорных, книжников, оружейников, целителей. Ещё около пятисот «послушников» и «трудников» проходили обучение в скитах и подворьях. Орден имел разветвлённую сеть по всей стране — от Соловков до Астрахани, от Пскова до Сибири. Но центр его находился в Москве, в тайных кельях при Чудовом монастыре и в подклетах Успенского собора. Игуменом в то время был старец Иоаким, ученик Филиппа, переживший раскол и сумевший сохранить единство ордена. Это был человек уже преклонных лет, с седой бородой до пояса и глазами, в которых горел ровный, неиссякаемый свет. Он помнил ещё времена Ивана Грозного, помнил Казанский поход, помнил раскол и забастовку. И он чувствовал, что грядут времена пострашнее опричнины. 15 мая 1591 года в Угличе погиб царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного. Официальное расследование объявило несчастный случай — мальчик напоролся на нож в припадке эпилепсии. Но орден знал правду. Дозорные, посланные в Углич, почувствовали в этом месте нечто странное — отпечаток тёмной силы, не монгольской, не татарской, а какой-то иной, чужой. Следы вели к Москве, к Борису Годунову. Но доказательств не было. А главное — сама смерть ребёнка, пролитая невинная кровь, стала катализатором. Тьма, дремавшая в русской земле после очищения, почуяла жертву. В 1598 году умер царь Фёдор. Земский собор избрал на царство Бориса Годунова. Орден, как и вся церковь, признал нового царя. Но игумен Иоаким видел тревожные знаки. По ночам над Москвой стали появляться огненные столпы. В лесах под столицей люди начали пропадать. Находили потом с чёрными пятнами на груди, с выпученными от ужаса глазами. Иоаким докладывал патриарху Иову. Тот призывал молиться. Но молитва в одиночку уже не помогала. Природные катаклизмы обрушились на Русь. Три года подряд шли дожди, ранние заморозки губили урожай. Начался страшный голод. Люди ели траву, кору, падаль, доходили до людоедства. Цены на хлеб взлетели в десятки раз. Борис Годунов пытался помочь: раздавал деньги, хлеб из царских житниц. Но этого было недостаточно. В эти годы тьма пировала. Проклятия, рождённые из голодной смерти, из отчаяния, из людоедства, расползались по земле быстрее пожара. Дозорные работали на износ, но их было слишком мало. Целые деревни вымирали не только от голода — от «чёрной немочи», от безумия, от того, что люди, обезумев, начинали убивать друг друга. Орден нёс потери. Дозорные падали от истощения, не выдерживая напряжения. Некоторые сходили с ума, столкнувшись с такой концентрацией тьмы, которую не могли вынести. К 1604 году орден потерял около четверти своего состава — не в боях, а от изнеможения. В 1604 году объявился человек, назвавшийся царевичем Дмитрием, чудом спасшимся. Лжедмитрий I вторгся в Россию с польско-литовскими отрядами. Началась гражданская война. Орден сразу почувствовал неладное. В войске самозванца не было магов — в Речи Посполитой их практически не осталось. Но сам Лжедмитрий... от него исходило странное, липкое ощущение. Не проклятие, не магия, а что-то другое — пустота. Как будто внутри этого человека не было души. Игумен Иоаким пытался предупредить царя Бориса, но тот не слушал. Он был болен, подозрителен, метался между страхом и гневом. В апреле 1605 года Борис внезапно умер. Престол перешёл к его сыну Фёдору. А в июне 1605 года Лжедмитрий вступил в Москву. Год правления Лжедмитрия стал для ордена временем глубокого подполья. Самозванец, чувствуя враждебность духовенства, пытался опереться на поляков и на тех русских, кто был готов служить ему. Орден ушёл в тень, но продолжал действовать. Дозорные фиксировали странные явления. В Кремле, там, где жил Лжедмитрий, по ночам стали видеть тени. Люди из его ближайшего окружения начали болеть непонятными болезнями. Сам он, по слухам, не спал по ночам, метался, кричал во сне. Игумен Иоаким собрал совет старцев. Решили: Лжедмитрий — не просто самозванец. Он — вместилище тьмы. Возможно, польские иезуиты, которые его поддерживали, провели какой-то чёрный обряд, вселив в него демона. Но доказательств не было. В мае 1606 года Лжедмитрий был убит в результате восстания. Тело его сожгли, пепел зарядили в пушку и выстрелили в сторону Польши. Орден вздохнул с облегчением. Ненадолго. Царём стал Василий Шуйский, старый боярин, хитрый и изворотливый. Он знал об ордене, пытался использовать его в своих целях, но силы братства были уже на пределе. В 1606–1607 годах полыхнуло восстание Болотникова. Это было уже не просто политическое движение — это была война отчаяния, в которой тьма чувствовала себя как рыба в воде. Восставшие жгли усадьбы, убивали дворян, и каждое убийство, каждая капля крови питали проклятия. Дозорные пытались очищать места побоищ, но их было слишком мало. Многие гибли, пытаясь сдержать тьму в одиночку. Игумен Иоаким писал патриарху Гермогену: «Святейший владыко, силы наши на исходе. Братия гибнет, не выдерживая бремени. Тьма расползается по земле, как гангрена. Если не остановить усобицу, Русь погибнет не от поляков и не от татар — от того, что породит сама себя». В 1609 году польский король Сигизмунд III начал открытую интервенцию. Русские войска, ослабленные смутой, не могли дать отпора. В 1610 году произошла битва под Клушино, ставшая одной из самых страшных страниц в истории ордена. Русско-шведское войско под командованием Дмитрия Шуйского (брата царя) и шведского полководца Якоба Делагарди встретилось с польским войском гетмана Жолкевского под селом Клушино. Силы были примерно равны, но поляки имели лучшую конницу и опытного полководца. Вместе с русским войском шёл отряд дозорных — около семидесяти человек. Это была почти треть всех боеспособных членов ордена. Они должны были защищать армию от возможного колдовства, но, как выяснилось, поляки магов не имели. Католические священники в их войске умели только служить мессу и благословлять, но не воевать с нечистью. Однако тьма пришла оттуда, откуда не ждали. Битва началась на рассвете. Поляки атаковали яростно, русские дрогнули. Шведская конница, стоявшая на правом фланге, была опрокинута, наёмники побежали. В какой-то момент, когда поражение стало неизбежным, произошло нечто страшное. Массовая гибель людей, их страх, отчаяние, боль — всё это стало пищей для проклятий, дремавших в земле. Они вырвались наружу разом. Тьма накрыла поле боя, и люди перестали различать, где свои, где чужие. Русские и поляки, шведы и немцы — все смешались в кровавом месиве, убивая друг друга с утроенной яростью, подгоняемые животным ужасом. Дозорные пытались молиться. Игумен Иоаким, сам бывший на поле, поднял крест Пересвета. Но силы были слишком неравны. Слишком много смертей, слишком много страха, слишком много крови. Один за другим дозорные падали. Не от вражеских мечей — от перенапряжения. Их сердца не выдерживали той лавины тьмы, которую они пытались сдержать. К концу дня из семидесяти человек в живых осталось меньше двадцати. Игумен Иоаким, обессиленный, едва дышащий, был вынесен с поля несколькими уцелевшими братьями. Войско было разбито наголову. Дорога на Москву открылась. После Клушина власть Шуйского рухнула. Его свергли, насильно постригли в монахи. В Москве воцарилась «Семибоярщина», которая присягнула польскому королевичу Владиславу. Польские войска вошли в Кремль. Для ордена наступили чёрные дни. Многие подворья были разорены. Тайные кельи в Чудовом монастыре поляки не нашли, но дозорные не могли действовать открыто. Связь с регионами прервалась. Отдельные отряды братии пытались продолжать борьбу, но гибли в одиночку. Тьма торжествовала. По всей России полыхали пожары, лилась кровь, умирали люди. Проклятия, не сдерживаемые никем, расползались по земле, как чума. В лесах появились такие места, куда даже звери боялись заходить. В городах по ночам слышались стоны и плач, и никто не мог помочь. За два года — с 1610 по 1612 — орден потерял ещё половину оставшихся членов. К концу 1612 года в живых оставалось не более сорока-пятидесяти полноправных дозорных и около сотни послушников, укрывшихся в дальних скитах на Севере. Крест Пересвета, главная святыня, был спрятан в тайнике под Успенским собором, доступ к которому знали лишь двое — игумен Иоаким и старец Никодим, его ближайший помощник. МАГИ ЗАПАДА И ВОСТОКА Пока Россия горела в огне Смуты, на Западе происходили свои процессы. Маги там никогда не были многочисленны. В Речи Посполитой, где католицизм жёстко контролировал всё, любые проявления магии преследовались как колдовство. Инквизиция, хоть и не такая свирепая, как в Испании, но вполне действенная, выжгла большую часть одарённых людей ещё в XVI веке. Те немногие, кто выжил, ушли в глубокое подполье, образовав тайные секты, которые занимались самосохранением, а не участием в войнах или политике. Польские короли воевали без магической поддержки, полагаясь на сабли, пушки и рыцарскую доблесть. На Востоке ситуация была иной, но не лучше. Османская империя, достигшая пика могущества, относилась к магам настороженно. Султаны предпочитали полагаться на янычар и артиллерию. Древние школы магии, существовавшие в Персии и Египте, пришли в упадок. Спрос на колдунов и чародеев упал почти до нуля. Те, кто ещё владел силой, скрывались, боясь гонений. Некоторые бежали в Индию, другие — в горы Кавказа. К началу XVII века на огромных просторах от Вислы до Инда практически не осталось организованных магических сил. Для русского человека XVII века Япония была мифом, сказкой, страной, лежащей где-то за Китаем, за «Монгольскими песками», за бескрайними просторами Сибири. Ни один русский посол никогда не бывал там. Ни один купец не привозил товаров. Ни одна летопись не упоминала о существовании этой страны. В московских приказах, в тайных архивах ордена, в записках иноземцев, служивших России, не было ни слова о Японии. И это было обоюдным неведением. Япония, закрывшаяся от мира в 1630-х годах, знала о России немногим больше. Где-то на западе, за варварскими землями, есть страна варваров с белой кожей и странными обычаями — и только. Для японского мага XVII века Россия была такой же абстракцией, как для русского монаха — Япония. Но пока мир сходил с ума, пока в Европе инквизиция жгла последних ведьм, пока в России орден истекал кровью в Смуте, а в Османской империи маги уходили в подполье, в Японии происходило нечто иное. Чтобы понять, почему Япония стала единственным местом, где магия сохранилась в таких масштабах, нужно вернуться на несколько столетий назад, в эпоху Хэйан. Это было время, когда императорский двор в Киото достиг небывалого утончения. Аристократы сочиняли стихи, играли на кото, изощрялись в любовных интригах и поклонялись красоте . Но в этой изысканной, почти тепличной атмосфере процветало нечто иное — магия. При дворе служили оммёдзи — маги, владевшие искусством гадания, заклинаний и борьбы со злыми духами . Они были не просто колдунами — они были чиновниками, придворными, советниками императоров. Их искусство, оммёдо, пришло из Китая вместе с буддизмом и даосизмом, но на японской почве обрело уникальные черты. В эпоху Хэйан магия была легальной, уважаемой и систематизированной. Оммёдзи носили ранги, получали жалование, их услугами пользовались и император, и аристократы. Они предсказывали будущее по движению звёзд, изгоняли демонов, защищали от проклятий, насылаемых врагами. В стране, где, по поверьям, кишмя кишели духи — они, ками, ёкаи, — оммёдзи были необходимой частью государственного аппарата. К XI веку Япония обладала самой многочисленной и хорошо организованной магической корпорацией в мире. Сотни, если не тысячи, оммёдзи служили при дворе и в провинциях. Их знания накапливались, записывались, передавались по наследству. Возникли династии магов, такие как знаменитый род Абэ, чьи представители веками занимали высшие посты в Бюро гаданий. В 1185 году произошёл перелом. Минамото-но Ёритомо основал в Камакуре первое военное правительство — сёгунат . Власть перешла от аристократов к самураям. Но магия не исчезла — она адаптировалась. Камакурские сёгуны, будучи военными правителями, быстро поняли ценность магии. Они не могли игнорировать оммёдзи, как не могли игнорировать буддийских монахов. Напротив, они активно использовали их для легитимации своей власти . В «Адзума Кагами», официальной хронике сёгуната, сохранились записи о том, как правители реагировали на «кай-и» — странные явления, предвещавшие беды. Массовые полёты жёлтых бабочек, появление призраков цапель, небесные знамения — всё это фиксировалось, анализировалось оммёдзи, и по результатам их гаданий проводились обряды очищения . Сёгунат Камакура создал целую систему придворной магии, где буддийские монахи из элитных храмов (мондзэки) и синтоистские жрецы работали рука об руку, защищая военное правительство от невидимых угроз . Эта система перешла по наследству и к сёгунату Муромати (1336–1573), основанному Асикагой Такаудзи. При Асикага магия стала ещё более интегрированной в государственный аппарат. Сёгуны напрямую привлекали монахов для проведения сложнейших ритуалов, таких как Годанхо — «метод пяти алтарей», призванный защитить воинов и их владения . Специальное «Бюро теургии» при сёгунате координировало деятельность магов, распределяло заказы и следило за соблюдением ритуалов. Таким образом, магия в Японии веками была не подпольем, не гонимой сектой, а частью государственной машины. Это обеспечило ей выживание и преемственность, которых не знали ни Европа, ни Россия, ни мусульманский мир. Но настоящим испытанием для магов стал период Сэнгоку — эпоха войн всех против всех, длившаяся полтора столетия . Центральная власть рухнула. Провинциальные князья — даймё — воевали друг с другом, не зная покоя. Города горели, храмы разрушались, люди гибли тысячами . Казалось бы, в таком аду магия должна была исчезнуть — как исчезла она в Европе во время Столетней войны, как почти исчезла на Руси в Смуту. Но случилось обратное. Спрос на магов в эпоху Сэнгоку вырос колоссально. Каждый даймё хотел иметь при себе оммёдзи, который предскажет исход битвы, защитит от проклятий врага, обеспечит удачу. Маги стали таким же ценным ресурсом, как опытные военачальники или хорошие мечи. Кланы магов, такие как Абэ и Камо, процветали. Они не только служили при дворах могущественных даймё, но и создавали свои школы, записывали свои знания, готовили учеников. Война, при всей её жестокости, оказалась для магии питательной средой. Однако была и обратная сторона. Маги гибли в битвах вместе со своими покровителями. Сотни, если не тысячи, оммёдзи сложили головы в междоусобицах. Некоторые школы были уничтожены полностью. Но общая численность магов оставалась высокой — слишком велик был спрос, слишком много сохранилось династий и традиций. К концу XVI века, когда три великих объединителя — Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу — начали собирать страну воедино, магический мир Японии представлял собой сложную, разветвлённую, но всё ещё мощную структуру. В 1603 году Токугава Иэясу стал сёгуном, основав династию, которой суждено было править Японией 250 лет. Начался период Эдо — время мира, порядка и изоляции. Иэясу был не просто политиком — он был мистиком. Досконально изучив синтоизм, буддизм, даосизм и оммёдо, он разработал грандиозный план по сакрализации своей власти . Он не просто хотел править — он хотел стать богом-покровителем своего рода, вечным стражем сёгуната. Согласно его завещанию, тело захоронили в Сумпу (современная Сидзуока), похоронную церемонию провели в Эдо, а через год воздвигли святилище в Никко . Это был не просто каприз — это была магическая операция. Линия, соединяющая место рождения Иэясу и место его первого захоронения, пролегала строго с запада на восток — по пути солнца, символизируя возрождение. Линия от захоронения до горы Фудзи проходила через Никко, связывая вечность (Фудзи) с местом окончательного упокоения. А сам храм Тосё-гу в Никко был расположен строго к северу от замка Эдо, по направлению к Полярной звезде — «царю звёзд» в восточной космологии . Для строительства этого «абсолютного источника силы» Иэясу привлёк трёх величайших мастеров: монаха Тэнкай, знатока эзотерических ритуалов; художника Кано Танъю, создавшего символические резные украшения; и архитектора Кобори Энсю, спроектировавшего ландшафт . Тосё-гу стал не просто храмом — он стал магическим центром новой Японии. Местом, где сила предков, сила богов и сила государства сливались воедино. Но главное решение Токугава, определившее судьбу японской магии, было другим — закрытие страны. В 1630-х годах сёгунат ввёл политику сакоку, запретив японцам покидать родину и ограничив контакты с внешним миром. Для магов это означало консервацию. В закрытой стране, где не было внешних войн, не было иноземных вторжений, не было чуждых влияний, магия сохранилась как в янтаре. Династии оммёдзи продолжали существовать при дворе сёгуна и при дворе императора в Киото. Их знания передавались по наследству. Их ритуалы совершались по старинным канонам. Их искусство не вырождалось и не исчезало — оно просто застыло. Количество магов, конечно, сократилось по сравнению с бурными веками Сэнгоку — в мирное время спрос на боевых магов упал. Но именно в Японии магия сохранилась как живая, действующая традиция. Не как пережиток, не как тайное знание горстки отшельников, а как часть государственной системы, как профессия, как искусство. К середине XVII века, когда в Москве уже правил первый Романов, когда орден Животворящего Креста Козельского только начинал оправляться от потерь Смуты, а в Европе догорали костры инквизиции, магический мир выглядел так: — Европа: инквизиция уничтожила практически всех носителей магии. Те немногие, кто выжил, ушли в глубокое подполье, образовав тайные секты, занятые только самосохранением. Католическая церковь, сама обладавшая колоссальной магической мощью (реликвии, обряды экзорцизма), не поощряла конкуренции. Количество магов — доли процента от общемировых. — Речь Посполитая: католицизм здесь также жёстко контролировал всё. Инквизиция, пусть и не такая активная, как в Испании, но вполне действенная, выжгла большинство одарённых людей ещё в XVI веке. Уцелевшие единицы растворились в сектах или бежали. Польские короли воевали без магов. — Османская империя и Восток: древние школы магии Персии и Египта пришли в упадок. Султаны, полагаясь на янычар и пушки, не жаловали колдунов. Те, кто владел силой, скрывались, боясь гонений. Многие бежали в Индию или в горы Кавказа. К XVII веку организованных магических сил здесь практически не осталось. — Россия: орден, созданный для борьбы с монгольскими проклятиями, был почти уничтожен в Смуту. Из трёхсот членов уцелело около пятидесяти. Орден восстанавливался, но до былой мощи было далеко. — Япония: от трёхсот до пятисот полноправных магов, не считая учеников, монахов, владеющих магическими техниками, и синтоистских жрецов с реальной силой. Это составляло, по самым скромным подсчётам, не менее 90% всех действующих магов мира. Они не знали о существовании друг друга. Японские маги даже не подозревали, что где-то на западе есть огромная страна, где когда-то бушевала такая же тьма, как в их родной истории. Русские монахи никогда не слышали об оммёдзи. Мир был разделён. И магия, почти исчезнув везде, сохранилась только здесь — на островах, запертых для чужаков, под защитой сёгунов, обожествивших своего основателя и заморозивших время.

***

Россия же осталась одна. Орден, созданный для борьбы с тьмой, истекал кровью. А тьма, освободившаяся от сдерживающих факторов, бушевала вовсю. Когда в Нижнем Новгороде Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский начали собирать народное ополчение, весть об этом дошла до уцелевших членов ордена. Игумен Иоаким, уже очень старый и больной, принял решение. — Мы должны идти с ними, — сказал он братии. — Это последний шанс. Если ополчение не очистит Москву, тьма поглотит всё. Из двадцати трёх оставшихся дозорных вызвались идти восемнадцать. Пятеро остались охранять тайники, книги и святыни. Весной 1612 года ополчение двинулось к Москве. В его обозе, скромно, в одежде простых иноков, шли последние воины света. Крест Пересвета, извлечённый из тайника, нёс сам Иоаким, хотя каждый шаг давался ему с трудом. В августе ополчение подошло к Москве. В городе стоял польский гарнизон. Начались долгие, тяжёлые бои. Поляки оборонялись отчаянно. Но тьма, копившаяся в городе, начала обращаться против них. Дозорные, разбросанные по полкам ополченцев, день и ночь молились, очищая пространство. Шаг за шагом, улица за улицей, они выжигали проклятия, не давая им подпитываться от людского страха и ярости. 22 октября (1 ноября) был взят Китай-город. 26 октября (5 ноября) польский гарнизон в Кремле капитулировал. Игумен Иоаким, поддерживаемый двумя братьями, вошёл в Успенский собор. Там, на алтаре, где поляки устроили конюшню, он водрузил крест Пересвета. И крест затеплился ровным, тихим светом. — Мы выстояли, — прошептал старец. — Господи, мы выстояли. Через несколько дней он скончался. Его похоронили в Симоновом монастыре, рядом с Пересветом и Ослябей. Смутное время закончилось. Но для ордена оно оставило страшный след. Из трёхсот членов, бывших в 1600 году, к 1613 году в живых осталось около пятидесяти. Почти все тайные подворья были разрушены. Многие книги и артефакты утрачены навсегда. Крест Пересвета уцелел, но сила его, казалось, померкла. Новому царю, Михаилу Фёдоровичу Романову, доложили о существовании ордена. Он был молод, но умён. Он понимал, что без такой структуры России не выжить. По его тайному указу орден начали восстанавливать. Но это была уже не та могущественная организация, что стояла за спиной Ивана Грозного. Это была тень, слабый отблеск былого величия. Пройдут десятилетия, прежде чем орден сможет вновь обрести силу. Тьма, однако, тоже не исчезла. Она затаилась, ушла в леса и болота, в забытые капища и старые могильники. И ждала. ИЗ АРХИВОВ ОРДЕНА Из дневника игумена Иоакима, запись 1612 года (последняя): «...Вошел я в собор Успенский, где поляки нечестивые коней ставили. Возложил крест Пересветов на престол, и возгорелся он светом тихим. И понял я: не умерло дело наше. Будет жить. Но мало нас осталось, ох, мало. Прости, Господи, раба твоего недостойного, и прими душу мою с миром. Братия, храните крест. Он — наша сила». Из тайного донесения патриарху Филарету (отцу царя Михаила) о состоянии ордена, 1619 год: «...Братство Животворящего Креста Козельского, понеже пострадало в лихолетье велие, ныне насчитывает в составе своем токмо шестьдесят два инока полноправных и до ста двадцати послушников. Книгохранилище московское утратило до половины свитков, оружейная палата разграблена. Однако крест Пересветов сохранен, и сила в нем не угасла. Просим твоего архипастырского благословения на возобновление подворий в Троице-Сергиевой лавре и Кирилло-Белозерском монастыре, дабы возродить братство и продолжить дело спасения земли Русской от нечисти».