2.18. Истоки: сказание о стране Япония

Сей свиток составлен по повелению игумена Филарета, главы Ордена, на основании расспросов японца Дэмбэя, ныне во святом крещении Гавриила. Писано в тайной келье при Чудовом монастыре, в лето 7213-е от сотворения мира (1705-е от Р.Х.). Читать дозволено токмо членам Совета Старцев и государю, по особому разрешению. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. С трепетом и смирением приступаю я, многогрешный иеромонах Филарет, недостойный игумен Ордена Животворящего Креста Козельского, к писанию сему. Не ради тщеславия или любопытства праздного, но по долгу службы и по велению государя нашего Петра Алексеевича, самодержца Всероссийского, повелевшего записать все, что удалось выведать у иноземца, заброшенного в наши пределы волею судеб. Ибо времена ныне настали такие, что даже самым твердым духом надлежит трепетать. Кровь, пролитая в Смутное время, еще не впиталась в землю. Стоны убиенных и замученных все еще слышатся по ночам над старыми пепелищами. Тьма, что пришла на Русь с Батыем и не ушла до конца, вновь поднимает голову, чуя слабину и разброд. Поляки и шведы, разорявшие наши пределы, ушли, но оставили после себя не только развалины городов и сожженные села. Они оставили проклятия, что гнездятся теперь в лесах и болотах, в заброшенных церквах и на местах массовых убийств. Многие из вас, братия, видели это своими глазами. Видели, как в безлунные ночи над братскими могилами поднимаются огненные столпы. Слышали, как ветер доносит плач младенцев, заживо сожженных в Угличе и Твери. Встречали в лесной глуши черные фигуры без лиц, что тянут костлявые руки к путникам, и те, кто попадался им, находили наутро с вырванными глазами и черной пеной на губах. Я сам, грешный, будучи еще молодым послушником в Симоновом монастыре, видел, как бесноватая баба, приведенная из-под Можайска, корчилась на цепи и выла не своим голосом, а изо рта ее вырывался черный дым, и пахло серой так, что даже бывалые монахи крестились и отворачивались. Исцелили мы ее тогда молитвой и постом, но память о том, как выглядит истинное лицо тьмы, осталась со мной на всю жизнь. А скольких еще таких, не исцеленных, не отпетых, не помянутых, бродит по нашей земле? Сколькие из них, не найдя покоя, превратились в тех, кого народ называет «заложными покойниками» — мертвецов, встающих из гробов по ночам и пьющих кровь живых? В одном только Новгороде после разорения 1570 года таких насчитывали десятки, и ловили их по лесам с крестами и осиновыми кольями. А что творилось в Сибири, куда ушли наши братья-старообрядцы, не пожелавшие принять новую веру? Там, в непроходимых лесах, где до сих пор сохранились языческие капища, шаманы творят свои обряды, призывая злых духов, насылая порчу на русских поселенцев. Гибнут люди, сходят с ума, режут друг друга в беспамятстве. И никто не знает, сколько еще продлится эта невидимая война. В такой час, когда тьма сгущается вокруг, когда враг не дремлет и ищет новые пути, чтобы проникнуть в наши души, Господь посылает нам весть из края, о котором мы и не ведали. Из земли, лежащей на краю света, за Китайским государством, за бескрайними степями и морями. Из земли, где люди ходят в странных одеждах, поклоняются множеству богов, но при этом — и это самое важное — тоже умеют видеть тьму и бороться с ней. Неисповедимы пути Господни. Через страдания, через кровь и слезы, через крушение надежд и гибель близких Он ведет нас к истине. Истина же сия в том, что тьма едина везде. И свет, что противостоит ей, тоже един, хотя и принимает разные обличья. Мы, братия Ордена Козельского, знаем это лучше других. Мы помним, как Пересвет и Ослябя положили души свои на Куликовом поле, приняв на себя удар невидимой силы. Мы помним, как Андрей Оболенский, подобный ангелу во плоти, сдерживал натиск Тимуровых шаманов, пока не перегорел изнутри. Мы помним, как в Смуту, когда от ордена осталась едва ли треть, наши братья уходили в леса и там, в одиночку, молитвой и крестом сдерживали тьму, не давая ей захлестнуть последние уцелевшие города и веси. И теперь, когда после побед под Полтавой и Гангутом (о сем, правда, еще не ведомо было в 1705-м, но Филарет писал сие уже после) Россия вновь поднимается из руин, когда государь наш кует новое войско и новые порядки, мы обязаны знать все, что можно знать о врагах, как видимых, так и невидимых. Ибо враг не дремлет. Он меняет обличья, но суть его остается прежней. И там, в далекой Японии, за тридевять земель от нашей многострадальной родины, живет точно такая же тьма. И точно такие же люди, как мы, борются с ней из поколения в поколение. Японец Дэмбэй, ныне во святом крещении Гавриил, не маг и не воин. Он простой купец, которого жестокая судьба лишил родины, семьи и надежды на возвращение. Он видел мало и знает еще меньше. Но даже те крохи, что удалось от него получить, драгоценны для нас. Он рассказал о трех великих родах японских магов — Камо, Годжо и Зенин. О людях, что видят невидимое и повелевают силами, недоступными простым смертным. О том, как они служат своему государю и как борются с тьмой. Все это записано мной со тщанием, с молитвой и с надеждой, что когда-нибудь, если Господу будет угодно, мы встретимся с этими людьми лицом к лицу. А пока — пока мы будем молиться и готовиться. Ибо тьма не отступает, она только ждет. Ждет нашего ослабления, нашей гордыни, нашей забывчивости. Да не случится этого. Да помогут нам святые угодники, да заступится за нас Пречистая Богородица, да сохранит нас Господь от врагов видимых и невидимых. Аминь. Сие введение писано мною, игуменом Филаретом, в тайной келье Чудова монастыря, при свете лампады и с крестом на груди. Слышал я в ту ночь, как за стеной скребется нечистая сила, не хотящая, чтобы правда вышла наружу. Но крестная сила сильнее. Истина записана. Господь с нами. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь. ГЛАВА ПЕРВАЯ. О ГЕОГРАФИИ И ГОСУДАРСТВЕННОМ УСТРОЙСТВЕ ЯПОНИИ 1.1. О положении земли и островах Лежит та земля на краю света, за Китайским государством, за бескрайними морями, о которых наши поморы сказывают, что вода там стоит стеной и корабли проваливаются в бездну. Многие пытались достичь тех берегов — купцы персидские, мореходы голландские, даже наши казаки-землепроходцы, что до Камчатки добрались. Но мало кто возвращался, а кто возвращался — те либо молчали, трясясь в беспамятстве, либо бредили огненными горами и черными людьми без ртов. Японец Дэмбэй, ныне во святом крещении Гавриил, рассказывал нам, сидя в теплой избе, попивая сбитень и крестясь на иконы (ибо принял он православие и усердно молится Спасу). Рассказывал сбивчиво, иногда замолкая и глядя куда-то в угол, словно видел там то, что нам не дано. — Земля наша, — говорил он, — состоит из многих островов, числом более трех тысяч, но главных — четыре. Хоккайдо, что на севере, где снег лежит по полгода и люди живут в землянках, волосатые, как звери. Хонсю — самый большой, сердце страны, где стоят столицы и живут государи. Сикоку — малый, лесистый, где, по слухам, до сих пор прячутся древние боги, не пожелавшие уступить место новым. И Кюсю — южный, откуда приходят иноземцы и где чаще всего случаются землетрясения. Землетрясения, по его словам, там обычное дело. Земля ходит ходуном по нескольку раз на дню, и люди привыкли к этому как к дождю или снегу. Но когда я расспрашивал подробнее, Гавриил побледнел и перекрестился по-нашему. — Бывает, — сказал он тихо, — что земля разверзается и поглощает целые деревни вместе с людьми. А бывает, что из расселин выходит дым и пламя, и тогда гибнут все, кто не успел убежать. Я сам видел, когда был мальцом, как гора вблизи Осаки выбросила столб огня до небес, и пепел сыпался три дня, засыпая поля и крыши. Многие тогда задохнулись, многие ослепли, а те, кто выжил, до сих пор молятся своим богам, чтобы гора успокоилась. Слушая его, я вспомнил наши русские болота, где тоже земля дышит и иногда из трясины выходят огоньки, заманивающие путников в гиблые места. Но у нас это редкость, а у них — повседневность. И подумал я тогда: не потому ли так сильны там маги и колдуны, что сама земля там кричит от боли, рождая тварей, каких мы и не видывали? Острова те, по слову Гавриила, окружены морем, которое в тех краях неспокойно. Шторма там такие, что корабли разбивает в щепы, и тела моряков долго потом выбрасывает на берег — синие, распухшие, с выеденными рыбами глазами. Местные жители боятся моря, редко отходят далеко от берега, а если и выходят в плавание, то берут с собой бумажные амулеты, исписанные заклинаниями, чтобы духи воды не утащили на дно. — Море там живое, — говорил Гавриил, и глаза его становились пустыми. — Я сам видел, как из волн высовывались длинные руки с перепонками и хватали людей с палубы. Крики стояли такие, что уши закладывало. А капитаны приказывали рубить этим рукам топорами, но кровь из них была черная и воняла хуже дохлой собаки. Спрашивал я его, откуда такая нечисть в море берется. Он ответил, что в древности, когда еще боги ходили по земле, один из них упал в море и сгнил там, и из его гниющего тела народились эти твари. Может, языческие сказки, а может, и правда — кто знает? Мы-то знаем, что после больших битв, где крови пролито много, тоже всякое мерещится. Рассказывал он и о горах, что покрывают острова. Горы там высокие, до небес, с острыми пиками, на которых никогда не тает снег. В горах этих, по его словам, живут духи — одни добрые, помогающие путникам, другие злые, сбрасывающие камни на головы. Многие смельчаки пытались взойти на вершины, но мало кто вернулся. А те, кто вернулся, либо немели и не могли говорить, либо сходили с ума и бросались в пропасть, не в силах вынести того, что увидели. — В одной такой горе, — сказал Гавриил, понижая голос до шепота, — спрятан меч древнего героя, которым он убил дракона о восьми головах. Говорят, что меч этот до сих пор хранится в святилище, и если его вынуть, то дракон оживет и снова придет на землю. Я тогда подумал: у нас тоже есть сказания о спрятанном оружии, о мече-кладенце, что ждет своего часа. И наши старцы говорят, что нечисть боится освященного оружия, как огня. Может, и там, в Японии, эти сказки родились не на пустом месте? Леса там, по слову Гавриила, дремучие, непроходимые. Вековые деревья сплетаются ветвями так, что солнечный свет не проникает вниз. В этих лесах водятся звери, каких мы не знаем — огромные кабаны с клыками в локоть, медведи, что ходят на задних лапах и выше самого высокого человека, обезьяны с белыми лицами, похожими на человеческие. Но самое страшное — не звери, а то, что между деревьями бродит. — Есть там, — говорил Гавриил, — существа, похожие на людей, но с длинными руками и ногами, с красными лицами и глазами, горящими в темноте. Зовут их тэнгу. Они живут в горах и лесах, учат воинов сражаться, но могут и убить, если им не понравишься. Мой дед рассказывал, что в молодости забрел в такой лес и встретил тэнгу. Тот долго смотрел на него, а потом засмеялся страшным смехом и исчез. Дед после этого три дня не мог говорить, только крестился, хотя тогда еще не был христианином. Спросил я его: а как же они защищаются от этих тварей, если нет у них ни крестов, ни святой воды? Гавриил ответил, что у них есть свои способы. Строят святилища на местах, где духи особенно сильны, вешают веревки с бумажными лентами, жгут особые палочки с благовониями. А в домах хранят маленькие алтари, перед которыми молятся предкам, чтобы те защитили от напасти. И вспомнил я тогда наши русские обычаи — как крестьяне в лес без молитвы не ходят, как на местах старых пожарищ кресты ставят, как в каждом доме красный угол с иконами. Видно, везде одинаково — человек, слабый и беззащитный перед силами тьмы, ищет защиты у высших сил, как умеет. Еще рассказал Гавриил об острове, который называют Эдзо (Хоккайдо). Там живут не японцы, а другой народ — айны. Люди эти волосатые, с длинными бородами и густыми бровями, и вера у них своя, не похожая на японскую. Они поклоняются медведям, приносят их в жертву, выращивают медвежат в клетках, а потом убивают особым обрядом, чтобы душа медведя ушла к богам и замолвила за людей словечко. Я спросил, не жестоко ли это. Гавриил пожал плечами. — У них так заведено. Они верят, что медведь — это бог, который пришел к ним в гости, и его нужно проводить с почестями. А если бога не проводить, он обидится и нашлет болезни. Снова подумалось мне, что наши предки тоже не сразу к истинной вере пришли. Тоже жертвы приносили, тоже духов леших и водяных задабривали. И только свет Христов разогнал тьму язычества. Может, и этим айнам когда-нибудь проповедники православия свет истинной веры принесут? Но до них далеко, ох как далеко. Говорил Гавриил и о том, что земля там, в Японии, неспокойна не только трясениями, но и людьми. Войны там не прекращались столетиями. Князья дрались за земли, самураи рубили друг друга, крестьяне страдали. Он сам, будучи купцом, видел следы этих войн — разрушенные замки, заброшенные деревни, поля, заросшие бурьяном, потому что некому было пахать. — Бывало, — рассказывал он, — едешь по дороге, а по обочинам кости лежат. Много костей. И черепа, пробитые стрелами, и руки, отрубленные мечами. И над всем этим летают вороны и каркают так, что сердце заходится. А ночью из-под земли выходят огоньки — это души убитых не могут найти покой и бродят по полю, ища своих убийц. Мы-то, русские, знаем это хорошо. Сколько таких полей на нашей земле — на Калке, на Сити, на Куликовом, под Клушином... Везде кровь лилась рекой, везде души неприкаянные стонут. И везде одно и то же — тьма питается этой кровью, этой болью, этими страданиями. И чем больше война, тем сильнее становится нечисть. Я спросил Гавриила, борются ли с этой нечистью его соотечественники. Он ответил, что да, есть особые люди — оммёдзи, о коих речь пойдет в другой главе. Они приходят на такие поля, читают заклинания, жгут благовония, успокаивают души. Но не всегда успевают. Иногда поля остаются проклятыми на многие годы, и люди обходят их стороной. Такова она, земля Японская. Острова, затерянные в океане, где огонь и вода, горы и море, леса и поля рождают не только жизнь, но и смерть. Где люди веками убивают друг друга, и кровь их питает тьму. Где даже сама земля стонет и мечется, не находя покоя. И подумал я тогда: не потому ли так сильны тамошние маги, что им приходится с детства жить в этом аду? Не потому ли их три великих рода берегут свои тайны так же ревностно, как мы бережем крест Пересвета, что в таком пекле выживает только сильнейший? Дай Бог, чтобы нам никогда не пришлось столкнуться с этой тьмой лицом к лицу. А если придется — дай Бог, чтобы мы были готовы. Писано сие в тайной келье, при свете лампады, в час, когда за окнами выли псы и кто-то скребся в стены. Крестная сила с нами. Аминь. 1.2 О градах и столицах Много расспрашивал я японца Гавриила о градах его земли, ибо знаем мы по себе, что города русские — это и крепости, и святыни, и места, где народ наш собирается для защиты от супостата. А в Японии, как он сказывает, грады не менее дивны и ужасны одновременно. Есть в Японии два главных града, меж которыми разделена власть над всею землею. И разделение сие кровавою купелью омыто. Первый и самый древний град — Киото, что значит «столичный град». Стоит он в средоточии главного острова Хонсю, окруженный горами, словно чаша, и говорят, что место это выбрано древними мудрецами не случайно — горы те защищают не токмо от врагов видимых, но и от невидимых, ибо по гребням их расставлены святилища, где непрестанно молятся местные жрецы, дабы никакая нечисть не могла проникнуть в сердце страны. Град сей огромен, раскинулся на много верст. В нем живут император (по-ихнему микадо или тэнно) и вся знать древняя. Дворцов там множество, храмов — не счесть, а улицы узкие и кривые, так что чужеземец легко заплутает и сгинет, если нет у него провожатого. Император, по слову Гавриила, почитается потомком богов, а главная богиня их — Аматэрасу, что солнцем повелевает. Но самое страшное и удивительное для нас, православных, открыл мне Гавриил потом, когда уже освоился в вере нашей и перестал бояться говорить о тайнах языческих. — Государь наш, — сказал он шепотом, хотя в избе никого, кроме нас, не было, — не просто человек. Он — потомок богов, и кровь в нем течет божественная. А потому, когда император умирает, тело его не хоронят сразу, как простых людей. Сорок дней и сорок ночей во дворце читают заклинания особые, дабы дух его правильно ушел к предкам и не задержался на земле, ибо если задержится — быть беде. Я спросил: какой беде? Гавриил перекрестился по-нашему и ответил: — Сказывают старики, что если неправильно проводить императора, дух его становится мстительным демоном — онрё. И тогда начинается мор, землетрясения, пожары, а то и война. Было такое в древности, когда одного императора убили, а похоронили без обрядов. Говорят, после этого сорок лет дожди не прекращались, урожаи гибли, и люди умирали тысячами. Еле успокоили его потом — построили огромное святилище и теперь молятся там каждый день. Слушая это, я невольно вспомнил наших русских князей, убиенных в усобицах, и то, как над могилами их тоже иногда видели знамения. Вспомнил я и старца Никодима, что рассказывал мне, будучи еще молодым послушником, как после убиения царевича Дмитрия в Угличе над тем местом по ночам огни загорались и голоса слышались. Видно, не зря наши предки кровных убийц боялись и убиенных отпевали со всем тщанием. Гавриил рассказывал, что в Киото, при императорском дворе, казни ставят на поток. Не так, как у нас на Руси, где топор да плаха, — там у них особое искусство изощренной жестокости. — Есть там место, — говорил он, — где преступникам отрубают головы, но не сразу, а сперва пытают долго и страшно. А головы потом выставляют на мосту через реку Камо, чтобы все видели и боялись. Иной раз на том мосту по тридцать, по сорок голов на кольях торчит, и вороны клюют их, и черви точат, и смрад стоит такой, что за версту обходить надо. Я спросил, за что же так жестоко казнят. Оказалось, что за измену, за покушение на императора, за колдовство злое. А колдунов там, как и у нас, не любят, хоть и пользуются их услугами. Но если колдун провинится — его тоже на тот мост, и голову на кол. — Сам я, — продолжал Гавриил, — видел однажды, как казнили одного вельможу, что замышлял против сёгуна. Сначала ему отрубили руки по локоть, потом ноги по колено, а потом уже голову. И все это на площади, при огромном стечении народа. Кричал он так, что у меня потом месяц в ушах звенело. А люди стояли и смотрели. И никто не уходил, никто не плакал — привыкли. Вспомнил я тут же, как при Иване Грозном тоже казни были лютые, как на Красной площади головы катились и кровь ручьями текла по брусчатке. Но у нас хоть вера была — перед смертью казнимых причащали, иконы им давали. А там, поди, без покаяния души в ад идут прямиком. Второй град — Эдо, что ныне Токио называют. Стоит он на востоке, при заливе морском, и окружен стенами и рвами, что даже нашим кремлям не уступают. Это ставка сёгуна — военного правителя, который всю настоящую власть в руках держит. Гавриил рассказывал, что сёгун из рода Токугава правит железной рукой. Он заставил всех князей-даймё разрушить свои замки, оставить только один, а самим жить в Эдо через год, оставляя семьи в заложники. И если какой князь провинится — не то что его самого казнят, а весь род его вырезают под корень, включая младенцев. — В одну ночь, — говорил Гавриил, — могут уничтожить целый клан. Приходят воины, окружают дом, и начинается резня. Никому пощады нет. Младенцев разбивают головой о стены, женщин насилуют и режут, стариков сжигают заживо. А утром на месте дома — только пепел и кости. Спрашивал я, не восстают ли души убиенных против мучителей. Гавриил отвечал, что восстают, и часто. Тогда призывают оммёдзи, и те проводят обряды успокоения. Но иногда обряды не помогают, и тогда место то огораживают и бросают — никто не смеет туда ходить, ибо там поселяется тьма. Особо расспрашивал я о замках, ибо у нас на Руси крепости — основа обороны. Замки японские, по слову Гавриила, строят на высоких холмах, из камня и дерева, с многоярусными башнями, откуда все окрестности видать. Но не токмо для обороны они строятся — есть в них тайные ходы, подземелья, комнаты без окон, где хранятся сокровища и... нечто иное. — В замке Осака, — говорил Гавриил, — где я бывал по торговым делам, есть подземелья в несколько этажей. Туда никого не пускают, кроме самых верных людей. Говорят, там хранятся реликвии древних императоров — мечи, зеркала, яшмовые подвески, без которых власть не держится. А еще говорят, что там держат узников, которых пытают годами, чтобы выведать тайны. Я спросил, что за тайны такие. Гавриил пожал плечами: — Кто знает? Может, о кладах, а может, о заклинаниях древних. Те, кого туда уводят, никогда не возвращаются. И вспомнил я наши темницы в кремлях, где тоже томились узники, иные годами, иные до смерти. Вспомнил и подземелья Чудова монастыря, где мы храним крест Пересвета и иные артефакты. Видно, везде одинаково — сила земная и небесная в таких местах хранится, и охраняют их пуще глаза. Рассказывал Гавриил и о том, как берут замки. Это у них называется «катастрофа» или что-то вроде. Осады длятся месяцами, а то и годами. Защитники едят крыс и кожу, но не сдаются. А когда враг врывается — резня стоит такая, что вода в реках краснеет. — При взятии замка Одавара, — говорил Гавриил, — полегло сорок тысяч человек. Четыре дня резали друг друга. А после победители собрали головы убитых врагов и сложили из них пирамиду высотой в три человеческих роста. И стояла та пирамида три года, гнила, смердела, но никто не смел ее убрать, чтобы неповадно было другим бунтовать. Я перекрестился, слушая такое. На Руси тоже головы рубили и на колья вздевали, но чтобы из голов пирамиды складывать — такого не слыхивал. Хотя, может, и было во времена Батыя? Те тоже любили из черепов курганы насыпать. Особо запомнились мне рассказы Гавриила об Осаке. Город этот огромный, торговый, богатый. Но в 1615 году, как он говорил, там случилось страшное. Сёгун Токугава Иэясу, тот самый, что объединил Японию, пошел войной на защитников замка Осака. Битва была лютая. Когда замок пал, победители устроили резню, не щадя никого. — Три дня резали, — рассказывал Гавриил, и голос его дрожал. — Реки крови текли по улицам. Трупы лежали грудами, их не успевали убирать. Собаки и вороны пировали, и даже они обжирались до такой степени, что не могли летать. А когда через три дня пришли хоронить мертвых, оказалось, что их так много, что не хватает земли. Тогда их сжигали прямо на кострах, и дым стоял над городом целый месяц. И после этого, по слову Гавриила, Осака стала городом-призраком. По ночам там до сих пор слышны стоны, видятся тени убитых, а люди стараются не выходить на улицу после заката. Местные купцы, чтобы торговать, нанимают оммёдзи, которые каждую ночь читают заклинания, успокаивая души. Но те все равно приходят. Слушая это, я подумал: вот она, цена объединения и власти. Целый город, населенный мертвецами. И кто знает, сколько таких мест на Руси после Смуты осталось? Под Кромами, под Клушином, под Москвою... Везде кровь лилась, везде души неприкаянные бродят. Самое же важное для нас, что поведал Гавриил о японских градах, — это их связь с невидимым миром. Оказывается, каждый большой город там строится с учетом не только земной, но и небесной защиты. Улицы прокладывают так, чтобы злые духи не могли по ним ходить (они, видите ли, могут двигаться только прямо, а поворачивать не умеют). Ворота ставят с заклинаниями, начертанными на камне. На башнях вешают зеркала особые, которые отражают нечисть. Но самое главное — под каждым большим городом есть «проклятое место». Там хоронят тех, кто умер не своей смертью, кого казнили, кто пропал без вести. И туда каждый год приходят жрецы и маги, задабривают духов, чтобы те не выходили на поверхность и не тревожили живых. — В Киото, — рассказывал Гавриил, — есть целая долина за городом, где стоят тысячи каменных статуй. Под каждой статуей похоронен человек — кто казненный, кто убитый на дуэли, кто самоубийца. И каждый год в определенный день туда приносят еду, sake и зажигают свечи. Если этого не сделать — души выходят из-под земли и начинают бродить по городу, мстя живым. Вспомнил я тут же наши русские погосты и скиты, где тоже молятся за упокой душ. И понял, что нет разницы меж нами — и там, и тут люди страдают от одной и той же напасти. И там, и тут ищут защиты у высших сил. И там, и тут тьма бродит рядом, ожидая только случая, чтобы вырваться наружу. Да сохранит нас Господь от такой участи. Да не будет в наших градах пирамид из голов и долин с тысячью мертвецов. А если и есть — да не оставит Он нас своей милостью и защитой. Писано сие со слов японца Гавриила, бывшего Дэмбэя, который ныне в православии пребывает и усердно молится за землю свою, ибо боится, что там, далеко, души его предков не находят покоя и бродят по улицам Осаки и Киото, ожидая избавления. Да упокоит Господь их души, аминь. 1.3. О сословиях и власти Много дней и ночей расспрашивал я японца Гавриила о том, как устроена власть в его земле и на какие чины разделены люди. Ибо знаем мы по себе, что без твердой власти и правильного разделения сословий никакое царство стоять не может. Но то, что поведал мне Гавриил, заставило меня содрогнуться и долго молиться о спасении душ тамошних людей. Все люди в Японии, по его слову, разделены на четыре сословия, и переход из одного в другое заказан навеки. Родился ты сыном самурая — будешь самураем. Родился крестьянином — век паши землю и гни на других. И нет тебе пути наверх, даже если ты гениальнее всех самураев вместе взятых. Только кровь и происхождение решают все. И сословия сии таковы: самураи (воины), крестьяне, ремесленники и купцы. О каждом из них расскажу подробно, ибо многое открылось мне страшное и поучительное для нас, русских людей. Самураи, по слову Гавриила, стоят выше всех. Они — благородные воины, кои с детства обучаются владеть мечом, луком, копьем и иным оружием. Носят они два меча — длинный и короткий, и это их привилегия, за которую простолюдин может поплатиться жизнью. — Если простой человек, — рассказывал Гавриил, и голос его становился тихим, — заденет самурая на улице, или не поклонится ему, или просто посмотрит не так — самурай имеет право зарубить его на месте. И никто не спросит, за что. Закон позволяет. Я спросил: неужели за любой пустяк — смерть? Гавриил вздохнул и ответил: — Сам видел однажды в Киото. Шел самурай, важный такой, с двумя мечами. А навстречу крестьянин с корзиной риса, зазевался, не заметил, что на пути стоит. Чуть толкнул плечом. Самурай даже слова не сказал — выхватил меч и отрубил ему голову одним ударом. Крестьянин упал, голова покатилась по камням, кровь залила мостовую. А самурай отряхнул рукав и пошел дальше. Никто и слова не сказал. Все стояли и молчали. Слушая это, я невольно перекрестился. У нас на Руси тоже бояре и дворяне над простыми людьми власть имеют, но такого, чтобы за нечаянный толчок голову рубили — не слыхивал. Хотя, может, во времена опричнины и бывало подобное? Но там хоть царь был, хоть суд, хоть покаяние иногда. А тут — законом дозволено. Живут самураи по особому кодексу, называемому бусидо — «путь воина». Кодекс сей учит их презирать смерть, быть верными господину до гроба и не дорожить своей жизнью. Если самурай опозорил себя — трусостью, предательством или просто неудачей — он обязан сделать себе харакири, то есть вспороть живот мечом. — Это у них называется сэппуку, — пояснил Гавриил. — Обряд страшный. Самурай садится на белое полотно, пишет предсмертные стихи, потом обнажает живот и режет его крест-накрест. А помощник сзади отрубает ему голову, чтобы не мучился. Если помощник промахнется — позор на весь род. Я спросил: много ли таких случаев? Гавриил ответил: — Много. Особенно когда господин умирает. Верные вассалы могут последовать за ним — это называется «цуйфуку». Иногда по тридцать-сорок человек в один день делают себе харакири, чтобы не переживать своего господина. Лежат потом рядышком, и кровь их смешивается, и души их уходят вместе. Вспомнил я тут же наших русских дружинников, что после гибели князя в битве не хотели покидать поле и умирали рядом с ним. Но чтобы самим себе животы вспарывать — такого не было. Видно, разные у нас понятия о чести и смерти. Второе сословие — крестьяне. Они кормят всю страну, работая на рисовых полях от зари до зари. Живут в нищете, в маленьких лачугах, едят рис с травами, мясо видят только по великим праздникам. Но самое страшное не в этом. — Крестьянин, — рассказывал Гавриил, — привязан к земле навечно. Не может он уйти, не может сменить хозяина, не может даже жениться без спроса. Если урожай плохой — он голодает. Если хороший — налоги поднимают так, что все равно голодает. А если провинится — наказание жестокое. Я спросил: какое же наказание? Гавриил долго молчал, потом ответил: — За малую провинность могут отрубить палец, или ухо, или нос. За большую — распять на кресте. Но не как Христа распинали, а по-своему: привязывают к дереву и протыкают копьями, медленно, чтобы мучился. Иногда такой распятый висит три дня, прежде чем умереть. И все это время птицы клюют его, и он кричит, и никто не смеет помочь. Вспомнил я наших крестьян, что после Смуты бежали на Дон, в Сибирь, куда глаза глядят, только бы от боярского гнета уйти. А там — и убежать некуда, кругом острова, везде самураи, везде смерть. И понял я, почему Гавриил так легко принял православие и остался в России — здесь хоть надежда есть на лучшую долю, а там только безысходность. Еще рассказал он о налогах, которые собирают с крестьян. Налоги эти такие тяжелые, что крестьяне часто не могут заплатить. Тогда у них забирают все — зерно, утварь, одежду, а самих продают в рабство. — Детей продают отдельно, — говорил Гавриил, и голос его дрожал. — Бывает, приезжают торговцы в деревню и смотрят на детей как на скот. Этому цена такая, этому — такая. Родители стоят и плачут, а сделать ничего не могут. Заберут детей — и в большой город, на невольничий рынок. И никогда больше не увидят. Я перекрестился и подумал: Господи, сохрани землю Русскую от такой участи. Чтобы детей родительских продавали как скот — это же хуже татарского полона. У басурман хоть выкуп возможен, а там — навеки. Третье сословие — ремесленники. Они делают мечи, посуду, ткани, бумагу, все, что нужно для жизни. Ценятся высоко, особенно оружейники. Но положение их немногим лучше крестьянского. — Ремесленник, — рассказывал Гавриил, — тоже привязан к своему делу и к своему господину. Не может он уйти, не может сменить ремесло. Если он кузнец — его дети будут кузнецами, и внуки, и правнуки. И так веками. Но самое страшное — если ремесленник сделает плохую вещь для самурая. Например, меч, который сломается в бою. Тогда его могут казнить, и не просто казнить, а с особой жестокостью. — Был случай, — рассказывал Гавриил, — когда один кузнец сделал меч для знатного самурая, а тот в бою сломался. Самурай погиб. Тогда его родственники схватили кузнеца, привязали к наковальне и забили молотами до смерти. Медленно били, чтобы мучился. А тело его бросили собакам. Я слушал и удивлялся, как вообще люди там живут, если за любую ошибку — смерть лютая. Но Гавриил объяснил, что ремесленники потому и работают так искусно, что страх смерти гонит их к совершенству. Четвертое сословие — купцы. Казалось бы, они богаты, у них есть деньги, товары, связи. Но по японским законам они стоят ниже всех, даже ниже крестьян. Почему? Потому что не производят ничего сами, а только перепродают чужое. — Купец, — говорил Гавриил, — это самый презренный человек. Самураи могут их безнаказанно оскорблять, бить, даже убить — и ничего не будет. А если купец разбогатеет слишком сильно, у него могут отобрать все под тем предлогом, что он «неправильно нажил». Я спросил Гавриила, как же он сам, будучи купцом, выживал там. Он усмехнулся горько: — А никак. Потому и ушел в плавание, что дома житья не было. Постоянно плати всем — самураям, чиновникам, сборщикам налогов. Если не заплатишь — убьют и товар заберут. А если заплатишь — все равно могут убить, для острастки. И добавил, понизив голос: — У нас, купцов, даже хоронить по-человечески не хотели. Отдельное кладбище было, за городом, самое плохое место. И надписи на могилах ставили не как у людей, а как-то иначе, чтобы даже души наши не смешивались с душами самураев и крестьян. Тут я вспомнил наших русских купцов, что по Волге ходят, с иноземцами торгуют, в гильдии собираются. У нас их уважают, коли честно торгуют, и в церкви они на равных со всеми стоят. А там — словно прокаженные. Над всеми этими сословиями стоит власть — сёгун, военный правитель, и князья-даймё, владельцы земель. Сёгун из рода Токугава правит из Эдо, и власть его огромна, но не безгранична. — Даймё, — рассказывал Гавриил, — это как наши князья. У каждого своя земля, свои самураи, свои законы. Они обязаны служить сёгуну, платить дань, поставлять воинов. Но внутри своих владений они — полные хозяева. Могут казнить и миловать, повышать налоги, начинать войны с соседями. Но есть одна хитрость, которую придумали Токугава, чтобы держать князей в узде. Они заставили всех даймё жить в Эдо через год. То есть год князь живет в своей провинции, год — в столице. А когда он уезжает в провинцию, его семья остается в Эдо как заложники. — Если князь провинится, — пояснил Гавриил, — его семью казнят. Жену, детей, стариков — всех. И никто не заступится. Поэтому князья боятся даже пикнуть против сёгуна. Я спросил: а были такие случаи? Гавриил кивнул: — Были. Лет пятьдесят назад один князь попытался бунт поднять. Его схватили, а семью его — жену, троих сыновей, двух дочерей — вывели на мост в Эдо и отрубили им головы. Всех подряд. А головы выставили на кольях, чтобы другие видели и боялись. Слушая это, я подумал о наших русских князьях, что тоже друг с другом воевали, тоже заложников брали. Но чтобы семьи казнить за вину отца — такое редко бывало. Чаще мирились, обменивались, отпускали. А там — смерть без пощады. Если простых людей казнят быстро (или не очень быстро), то для знати есть особые виды казни. Самураю, как я уже писал, полагается сэппуку — почетная смерть через вспарывание живота. Но если самурай совершил особенно тяжкое преступление — например, покушение на сёгуна, — то его могут казнить как простолюдина, что считается страшным позором. — Такого, — говорил Гавриил, — сначала водят по улицам, привязав к лошади задом наперед. Все плюют в него, кидают камнями, грязью. Потом отрубают голову тупым мечом, чтобы мучился. А тело бросают собакам. И род его уничтожают — всех до седьмого колена вырезают. Вспомнил я нашу Смуту, как Лжедмитрия по улицам возили, как над телом его издевались. Но чтобы весь род вырезать — такого не было. Хотя при Иване Грозном, бывало, целые роды казнили. Но там хоть вина была, измена. А тут — просто страх власти, чтобы никто не посмел бунтовать. И самое главное, что вынес я из этих рассказов. Кровь, пролитая в Японии, питает не только землю, но и тьму. Места казней становятся проклятыми. Там по ночам слышны стоны, бродят тени убитых. И никто не может их успокоить, даже оммёдзи, о коих речь впереди. — На месте казней, — рассказывал Гавриил, — трава не растет. Земля черная, будто обгоревшая. Птицы облетают это место стороной. А если человек туда зайдет, может сойти с ума или умереть без видимой причины. Я спросил: а что же власти? Почему не очистят эти места? Гавриил пожал плечами: — Очищают, как могут. Строят храмы, приглашают монахов, проводят обряды. Но полностью очистить невозможно. Слишком много крови пролито. Она впиталась в землю навсегда. И подумал я тогда о нашей многострадальной Руси. Сколько же на ней проклятых мест — от Калки до Клушина, от Рязани до Смоленска. Всюду кровь лилась, всюду души убиенных стонут. И только вера православная, только крест Христов, только молитвы наши помогают сдерживать тьму, не дают ей вырваться наружу. Да сохранит нас Господь от участи Японии, где кровь и жестокость стали обыденностью, где люди убивают друг друга без счета и без покаяния, где даже сословия разделены так, что низшие обречены на вечное унижение. Писано сие со слов Гавриила, бывшего Дэмбэя, в лето 7213-е. Многое из рассказанного подтверждается и другими источниками, дошедшими до нас через голландских купцов, что торгуют с Японией через остров Дэдзима. Все сходится — и о жестокости казней, и о бесправии простых людей, и о проклятых местах. Дай Бог, чтобы никогда не довелось нам испытать подобного на своей земле. А если доведется — да будет с нами крестная сила и молитвы святых угодников. Аминь. 1.4. О вере Долго и тщательно расспрашивал я японца Гавриила о вере его народа, ибо для нас, православных, нет ничего важнее, чем знать, какому богу поклоняются люди, с коими, возможно, придется иметь дело в будущем. И то, что поведал мне Гавриил, наполнило душу мою и скорбью, и ужасом, и вместе с тем пониманием, что и там, на краю света, люди ищут защиты от тьмы, хотя и путями ложными и опасными. Вера в Японии, по слову Гавриила, двоякая, а точнее, даже троякая, ибо переплелись там разные верования в такой клубок, что и сами японцы не всегда могут распутать, где кончается одно и начинается другое. Исконная вера японская зовется синто, что значит «путь богов». По этой вере, боги — ками — живут во всем, что нас окружает. В горах, в реках, в деревьях, в камнях, в ветре и дожде. Каждая вещь имеет своего духа, и этих духов — миллионы, и все они требуют к себе уважения и почитания. — Если ты срубил дерево, — рассказывал Гавриил, — ты должен попросить прощения у духа этого дерева, иначе он будет мстить тебе и твоему роду. Если ты выпил воды из реки, ты должен поблагодарить духа реки, иначе он нашлет на тебя болезнь. Если ты построил дом на новом месте, ты должен умилостивить духов этой земли, иначе они будут пугать твоих детей по ночам. Я спросил: а как же они умилостивляют этих духов? Гавриил ответил, что для этого есть особые обряды и жертвы. — Жертвы бывают разные, — сказал он, и голос его стал тише. — Обычно приносят рис, саке, рыбу, фрукты. Но в особых случаях, когда дух сильно разгневан, могут принести и кровавую жертву. Я насторожился: какую же? — В древности, — ответил Гавриил, — приносили в жертву людей. Чаще всего пленников или преступников. Их закалывали на алтаре, и кровь их вытекала в землю, чтобы напитать духов. Говорят, что в особо важных случаях, когда нужно было умилостивить великого ками, приносили в жертву даже детей — самых красивых, без единого изъяна, чтобы дух принял дар. Я перекрестился и спросил, делают ли так сейчас. Гавриил покачал головой: — Сейчас уже нет. Или почти нет. Сейчас за людей приносят в жертву животных — петухов, свиней, иногда быков. Но говорят, что в дальних горах, где живут дикие племена, еще иногда... — он не договорил и перекрестился по-нашему, видно, сам ужасаясь тому, о чем рассказывал. Есть у них, по слову Гавриила, и главные боги, которым поклоняются все. Верховная богиня — Аматэрасу, богиня солнца, от которой, как они верят, произошли императоры. Есть бог ветра, бог войны, бог грома, бог моря. И каждому из них посвящены особые святилища, где постоянно горят огни и читаются молитвы. — В Исэ, — рассказывал Гавриил, — стоит главное святилище Аматэрасу. Оно построено из дерева, и каждые двадцать лет его разбирают и строят заново, точь-в-точь такое же, потому что богиня требует обновления. Там служат жрицы из императорского рода, девственницы, которые всю жизнь посвящают служению. Если такая жрица осквернится — ее казнят. Я спросил: как казнят? Гавриил ответил: — Есть особый способ. Ее закапывают в землю по шею и оставляют так умирать. Медленно, несколько дней. Птицы клюют лицо, насекомые точат тело, но никто не смеет помочь, потому что она осквернила святыню. Слушая это, я подумал о наших монахинях, что в монастырях спасаются. У нас за прегрешение — епитимья, покаяние, а то и ссылка в дальний монастырь, но чтобы живьем закапывать — такого даже в самое жестокое время не бывало. Вторая вера, которая пришла в Японию из Индии через Китай и Корею, — буддизм. Буддийских монахов там великое множество, храмов — не счесть. Буддизм учит, что жизнь есть страдание, что нужно отрешиться от желаний и через многочисленные перерождения достичь просветления — нирваны. Но японский буддизм, по слову Гавриила, сильно отличается от того, что проповедовал сам Будда. Они смешали его с синто, добавили своих духов, своих демонов, и получилась вера страшная и кровавая. — Есть у них секта, — рассказывал Гавриил, понижая голос, — которая называется «Нитирэн». Они верят, что спастись можно только повторяя одно заклинание: «Наму мёхо рэнгэ кё». И они повторяют его тысячи, десятки тысяч раз в день, стуча в барабаны, пока не впадают в исступление. И в этом исступлении они могут убивать — и врагов, и себя, и ни в чем не повинных людей, потому что им кажется, что так они служат Будде. Я спросил, бывали ли такие случаи. Гавриил кивнул: — Бывали. В прошлом веке они подняли восстание в Киото. Перебили много знати, жгли храмы других сект, убивали женщин и детей. Их подавили, но перед смертью многие из них сделали себе харакири или перерезали друг друга, чтобы не достаться врагам. Кровь текла по улицам ручьями. Есть и другие секты, еще страшнее. Некоторые буддийские монахи, по слову Гавриила, практикуют суровые аскезы, граничащие с самоубийством. — Видел я одного такого, — рассказывал Гавриил. — Он стоял под водопадом три дня и три ночи. Вода ледяная, бьет по голове, сбивает с ног, а он стоит и молится. Кожа у него посинела, губы почернели, а он все стоит. Потом его вытащили еле живого. Он месяц потом болел, но выжил и теперь считается святым. Другие постятся до изнеможения, третьи спят на гвоздях, четвертые сжигают себя заживо в знак протеста или чтобы достичь просветления. — Самосожжения, — говорил Гавриил, — у них не редкость. Иногда по несколько монахов сразу обливаются маслом и поджигают. Горят, как свечи, и кричат, и народ смотрит и плачет, потому что это считается святым подвигом. Вспомнил я тут же наших раскольников-старообрядцев, что тоже сжигали себя в скитах, не желая принимать новую веру. Видно, везде есть люди, готовые на смерть ради своей правды, пусть даже правда эта ложная и гибельная для души. Самое же удивительное и страшное, что поведал мне Гавриил, — это как переплелись у них синто и буддизм. Они считают, что синтоистские ками — это на самом деле воплощения будд и бодхисатв, пришедшие в Японию, чтобы помочь людям. И теперь в одном храме могут стоять и алтарь синто, и статуя Будды, и жрецы служат то одному, то другому, не видя в том противоречия. — Но самое страшное, — сказал Гавриил, — это когда эти веры смешиваются с верой в демонов. У нас есть поверье, что если человек умер в сильном гневе или обиде, его душа становится мстительным духом — онрё. Такой дух может преследовать обидчиков, насылать болезни, вызывать землетрясения и пожары. И чтобы его успокоить, нужны обряды и синтоистские, и буддийские, и иногда даже принесение жертв. Он рассказал мне историю, от которой у меня волосы зашевелились на голове. — Был в древности придворный по имени Сугавара-но Митидзанэ. Ученый, поэт, советник императора. Его оклеветали враги, сослали в дальнюю провинцию, где он и умер в нищете и обиде. А после его смерти в столице начались пожары, грозы, мор. Люди умирали тысячами. Император испугался, понял, что это дух Митидзанэ мстит. Тогда его посмертно простили, построили в его честь святилище и объявили богом. И теперь ему молятся как богу учебы и науки. Я спросил: и что, помогло? Гавриил пожал плечами: — Помогло. Беды прекратились. Но говорят, что его дух до сих пор не успокоился полностью. Иногда по ночам в том святилище слышен плач, и видят тень человека в старинной одежде, который бродит между алтарями и шепчет стихи. Вспомнил я тут же наших русских князей, убиенных в усобицах, и то, как над могилами их тоже видели знамения. И понял, что нет разницы меж нами — и там, и тут души убиенных не находят покоя и требуют справедливости. Только у нас есть православная молитва и отпевание, а там — языческие обряды и объявление богами. Особо расспрашивал я Гавриила о том, приносят ли они человеческие жертвы сейчас. Он долго отнекивался, говорил, что не знает, но потом, видя мой настойчивый интерес, рассказал страшное. — В горах, в глухих местах, — начал он шепотом, — есть храмы, где до сих пор... практикуют. Не при всех, конечно, тайно. Берут человека — бродягу, преступника, иногда ребенка из бедной семьи — и приносят в жертву горному духу, чтобы тот не насылал лавины и обвалы. Или морскому, чтобы штормы утихли. — И как приносят? — спросил я, хотя сердце мое колотилось от ужаса. — По-разному. Иногда закапывают живым в землю, иногда топят в море, привязав к камню, иногда сжигают на костре. Самое страшное — когда приносят в жертву ребенка, чтобы умилостивить духа реки. Ребенка бросают в воду с моста, и он тонет, а дух реки насыщается и не топит лодки с рыбаками. Я перекрестился и долго не мог говорить. Потом спросил: как же они живут с этим? Гавриил ответил: — А они живут с верой, что так надо. Что иначе погибнет больше. Что один человек может спасти многих. И жрецы их уверяют, что эти жертвы потом переродятся в лучшей жизни, потому что они пострадали за других. Ложь это, конечно, и обман. Нет спасения в убийстве, нет жизни в смерти. Только Христос, принявший смерть за всех, может дать истинное спасение. А эти жертвы — это кормление бесов, а не богов. Напоследок Гавриил рассказал мне о том, как в Японии гонят христиан. И это, пожалуй, было самым страшным из всего, что я услышал, потому что касалось уже нашей веры. — Лет сто назад, — рассказывал он, — в Японию пришли португальские и испанские миссионеры. Многие японцы крестились, даже князья некоторые. А потом сёгун испугался, что христиане захотят подчинить Японию Папе Римскому, и начал гонения. Страшные гонения. — Что делали с христианами? — спросил я. — Все, что можно придумать, — ответил Гавриил. — Их распинали на крестах вниз головой, сжигали на кострах, варили в кипятке, подвешивали в ямах над нечистотами. Но самое страшное было в Нагасаки. Там двадцать шесть христиан — священников и мирян, даже детей — распяли на холме и пронзили копьями. Они умерли, воспевая Христа, а народ стоял и смотрел. Я слушал и чувствовал, как слезы текут по щекам. Мученики за веру — они везде мученики. И там, в далекой Японии, лилась кровь за Христа, так же как у нас, на Руси, при Батые, при поляках, при своих же нехристях. — Тех, кто не отрекался, — продолжал Гавриил, — пытали годами. Их заставляли попирать крест ногами, плевать на иконы. Если отказывались — резали на куски. Если соглашались — отпускали, но такие считались отверженными навеки. Их даже хоронить отдельно приходилось, потому что никто не хотел лежать рядом с отступником. После этих гонений христиан в Японии почти не осталось. Кто погиб, кто отрекся, кто бежал. Сейчас, по слову Гавриила, христиане есть только в самых дальних местах, на островах, где они тайно собираются по ночам в пещерах и молятся, боясь даже свечу зажечь. — И если их найдут, — закончил Гавриил, — то казнят с особой жестокостью. Потому что они — предатели, отказавшиеся от своих богов ради чужого. Я спросил его, как же он сам, будучи японцем, принял православие. Он ответил: — Я долго думал. Смотрел на вашу веру, на ваши храмы, на ваших людей. У нас, в Японии, вера — это страх. Страх перед богами, перед демонами, перед духами. А у вас — любовь. Любовь к Христу, который умер за вас и воскрес. Я выбрал любовь, а не страх. И понял я тогда, что даже в самой темной языческой стране Господь находит сердца, способные принять свет истинной веры. И что, может быть, не зря забросило этого человека в наши пределы. Может, через него Господь хочет открыть нам ту далекую страну и показать, что и там, среди тьмы язычества, есть души, ждущие спасения. И все же, несмотря на все ужасы язычества, я увидел в рассказах Гавриила и нечто общее с нами, православными. Они тоже верят, что мир наполнен невидимыми силами. Что есть добрые духи и злые. Что после смерти душа не исчезает, а продолжает существовать и может влиять на живых. Что нужно защищаться от тьмы особыми обрядами и предметами. У них есть свои святые — люди, которые после смерти стали почитаться как заступники перед богами. У них есть свои подвижники — монахи, которые постом и молитвой достигают просветления. У них есть свои чудотворные реликвии — мечи, зеркала, камни, которые, по их вере, обладают особой силой. Но все это — ложь и обман бесовский. Ибо нет спасения вне Христа, и нет истинной святости вне Его церкви. И все их чудеса — это чудеса бесовские, коими лукавый обманывает людей, чтобы увести их от истинного пути. И все же знать это нам нужно. Ибо враг наш — диавол — действует по всему миру, и методы его везде схожи. И то, что мы узнали о японской вере, может помочь нам лучше понимать, как бороться с тьмой и как, если будет на то воля Божия, нести свет истины в те далекие земли. Писано сие со слов Гавриила, бывшего Дэмбэя, ныне православного христианина. Многое из рассказанного подтверждается и записками португальских купцов, бывавших в Японии до гонений, и рассказами голландцев, что торгуют с ними через остров Дэдзима. Дивны дела Твои, Господи, и неисповедимы пути Твои. Даже в самой темной стране, среди языческих капищ и кровавых жертв, Ты находишь души, способные принять свет истины. Молим Тебя, Господи, просвети светом истинной веры и ту далекую страну, и спаси души тамошних людей от тьмы бесовской. Аминь. ГЛАВА ВТОРАЯ. О САМУРАЯХ И ВОИНСКОМ ДЕЛЕ 2.1. О самурайском сословии Много дней и ночей расспрашивал я японца Гавриила о воинском сословии его земли, ибо ведаем мы по себе, что без сильной рати никакое государство стоять не может. Но то, что поведал мне Гавриил о самураях, превзошло все мои ожидания и наполнило душу мою ужасом и скорбью. Ибо нет в той земле сословия более страшного, более жестокого и более проклятого, чем самураи. Самураи, по слову Гавриила, появились в Японии много веков назад, когда военные правители — сёгуны — захватили власть и поставили себя выше императора. С тех пор самураи стали главной силой в стране, и нет над ними иной власти, кроме их собственного кодекса чести да воли их господина. Род самурайский передается по крови. Если ты родился в семье самурая — ты самурай. Если твой отец был самурай, и дед, и прадед — ты обязан носить два меча и умирать с честью. Если же ты родился в ином сословии — никогда тебе не стать самураем, даже если ты превзойдешь всех в воинском искусстве. Кровь решает все. — Но кровь эта, — рассказывал Гавриил, понижая голос, — не простая. Говорят, что в древности, когда первые самураи приходили к власти, они заключали договоры с темными силами. Они приносили жертвы богам войны, пили кровь врагов, клялись на мечах, что будут верны своим господам до гроба и за гробом. И с тех пор кровь самурайская хранит в себе нечто... нечеловеческое. Я спросил, что именно. Гавриил пожал плечами: — Кто знает? Говорят, что самураи видят во тьме лучше простых людей. Что чуют опасность за версту. Что раны их заживают быстрее, если они умирают с честью. Но есть и другое. Говорят, что самураи, павшие в бою без покаяния, не уходят в мир иной, а становятся призраками и продолжают сражаться вечно. Слушая это, я вспомнил наших русских воинов, что полегли на Куликовом поле и до сих пор, говорят, по ночам выходят из курганов, чтобы сторожить землю русскую. Но там — святые мученики, за веру погибшие. А там — язычники, кровью своей дьяволу служившие. Самурай, по описанию Гавриила, узнается издалека. Одежда его — кимоно из дорогой ткани, поверх которого надет доспех. Доспех сей не похож на наши русские кольчуги и латы. Он собран из множества мелких пластин, связанных шелковыми шнурами, отчего гибок и прочен одновременно. Шлемы их украшены рогами, полумесяцами, страшными личинами, чтобы враги боялись. — Но самое главное, — говорил Гавриил, — это лицо самурая. Лицо его должно быть бесстрастным, как маска. Он не имеет права показывать страх, боль, радость, гнев. Даже если его режут на куски, он должен молчать и смотреть врагу в глаза. Этому учат с детства. Я спросил, как же этому учат. Гавриил ответил, и ответ его заставил меня содрогнуться. — Детей самураев, — сказал он, — начинают учить с пяти лет. Их ставят перед стеной и приказывают стоять неподвижно часами. Если пошевелятся — бьют палкой. Если заплачут — бьют сильнее. Потом им дают меч и заставляют рубить соломенные чучела, потом — живых собак, потом — преступников, приговоренных к смерти. К двенадцати годам самурайский отрок должен без дрожи смотреть на кровь и смерть. Вспомнил я наших дворянских недорослей, что тоже с детства к оружию приучались. Но чтобы живых собак рубить, чтобы на казни смотреть как на учение — такого не слыхивал. Хотя, может, в опричнине и бывало подобное? Те тоже жестокости не чурались. Главный признак самурая — два меча. Длинный — катана, и короткий — вакидзаси. Носят их за поясом так, чтобы всегда были под рукой. Длинным мечом самурай рубит врагов, коротким — делает себе харакири, если придет час. — Меч для самурая, — рассказывал Гавриил, — не просто оружие. Это его душа. Самурай разговаривает с мечом, ухаживает за ним, молится на него. Есть поверье, что в старых мечах живут души прежних владельцев, и если меч достанется недостойному, души эти будут мучить его по ночам. Кузнецы, делавшие такие мечи, почитались чуть ли не святыми. Работали они в особых условиях — постились, молились, воздерживались от женщин. А когда меч был готов, его освящали в храме и приносили в жертву богам — иногда петуха, иногда козла, а в древности, говорят, и человека. — Такой меч, — говорил Гавриил, — может разрубить человека пополам одним ударом. И кровь на нем не задерживается — скатывается, как вода. А если мечом этим убито много людей, он начинает светиться в темноте и звенеть сам по себе, чуя близкую смерть. Я вспомнил наши русские мечи, что освящали на мощах святых, на которые молитвы читали. Но чтобы меч светился в темноте от пролитой крови — это уже похоже на бесовское наваждение. Самое страшное, что поведал мне Гавриил о самураях, — это их право убивать простолюдинов безнаказанно. Закон японский, оказывается, разрешает самураю зарубить любого человека низшего сословия за неуважение, непочтительный взгляд, нечаянное прикосновение или просто для проверки остроты меча. — Есть у них даже особое выражение, — говорил Гавриил, — «цумэхадзаси» — «попробовать меч на прохожем». Бывало, самурай купит новый меч и выходит на улицу искать первого встречного, чтобы разрубить его и проверить, хорошо ли точит. Я спросил, неужто никто не жалуется, не просит защиты. Гавриил горько усмехнулся: — Кому жаловаться? Судьи — те же самураи. Они всегда оправдают своего. А семья убитого должна еще и благодарить, что самурай удостоил их род такой чести — проверить меч на их родственнике. И поминки справлять, и подарки нести. Сам Гавриил, будучи купцом, не раз бывал свидетелем таких убийств. — Иду я однажды по улице в Киото, — рассказывал он. — Слышу крик. Обернулся — самурай стоит над телом старика-крестьянина, меч вытирает. А старик тот просто не успел поклониться — нес корзину с рыбой, не заметил самурая. Самурай голову ему отрубил и пошел дальше. А голова покатилась по мостовой, и рыба из корзины рассыпалась, и кровь смешалась с рыбой, и собаки подбежали жрать... Он замолчал, перекрестился и долго не мог продолжать. Главная добродетель самурая — верность господину. Самурай обязан служить своему даймё до последнего вздоха, выполнять любые приказы, даже самые страшные и бесчеловечные. Если господин прикажет убить собственного отца — самурай убьет. Если прикажет сжечь деревню с женщинами и детьми — сожжет. Если прикажет умереть — умрет с радостью. — И не просто умрет, — пояснил Гавриил. — Он умрет красиво, чтобы господин похвалил. Напишет предсмертные стихи, наденет лучшую одежду, сядет лицом к врагу и вспорет себе живот. А если господин погиб, многие самураи делают харакири, чтобы последовать за ним в загробный мир и служить там. Это называется «цуйфуку» — «следование в смерти». Бывало, что после гибели какого-нибудь важного князя десятки, а то и сотни самураев в один день кончали с собой. Их хоронили рядом с господином, и считалось это великой честью для рода. — Видел я такие похороны, — рассказывал Гавриил. — Лежат рядышком тридцать тел, все в белых одеждах, животы вспороты, головы в сторону повернуты. И жрецы читают молитвы, и дым от благовоний стоит столбом, и родственники плачут, но не от горя — от гордости. Мол, наш такой чести удостоился. Я вспомнил наших русских дружинников, что гибли с князьями в бою, но чтобы самим себя убивать после смерти господина — такого не бывало. Жизнь-то Богом дана, и не нам ее прерывать. Воспитание самурая начинается с колыбели. Мальчику с младенчества внушают, что он не имеет права на слабость, на страх, на жалость. Его учат презирать боль, презирать смерть, презирать чужую жизнь. — Был у них обычай, — рассказывал Гавриил, — «итигодзё» — «первый выход». Мальчика лет семи-восьми впервые брали на казнь. Ставили рядом с плахой и заставляли смотреть, как отрубают голову. Если мальчик отворачивался или плакал — его били и на следующий день вели снова. И так до тех пор, пока не научится смотреть без страха. Потом мальчика начинали учить владеть мечом. Сначала деревянным, потом настоящим. Спали они мало, ели скудно, ходили босиком по снегу, чтобы закалять тело. А по ночам их запирали в темных комнатах и пугали — якобы там водятся привидения и демоны. Если мальчик кричал от страха — его наказывали. Если молчал — хвалили. — Говорят, — добавил Гавриил шепотом, — что в таких темных комнатах иногда действительно появлялось нечто. То ли сами воины пугали детей для острастки, то ли тьма, привлеченная их страхами, обретала плоть. Некоторые мальчики оттуда выходили седыми. Другие не выходили вовсе. Я перекрестился и подумал: вот она, цена воинской доблести. Детей отдают дьяволу, чтобы вырастить безжалостных убийц. Женщины в самурайских семьях тоже проходят суровую выучку. Их учат владеть коротким кинжалом — кайкэном, чтобы в случае опасности защитить честь семьи. А если муж погибает в бою, жена обязана последовать за ним — перерезать себе горло или вспороть живот, как самурай. — Бывало, — рассказывал Гавриил, — что приносили весть о гибели мужа, и жена тут же, не сходя с места, делала себе харакири. Иногда вместе с ней убивали себя и дочери, если были взрослыми. А малолетних детей могла зарезать сама мать перед смертью, чтобы не оставлять сиротами. Я спросил: зачем же детей убивать? Гавриил ответил: — Чтобы не достались врагу. Если девочка попадет в плен, ее изнасилуют, сделают наложницей, рабыней. Это позор для всего рода. Легче умереть. Вспомнил я наших русских княгинь, что при нашествии Батыя с детьми в храмах сгорали. Тоже лучше смерть, чем поругание. Но чтобы самим детей убивать — такое только в осажденных крепостях бывало, когда выхода нет. А там — обычай. Самое же важное для нас, что поведал Гавриил о самураях, — это их связь с невидимым миром. Самураи, по его словам, часто видят то, чего не видят простые смертные. И не только видят, но и вступают в общение. — В старых замках, — рассказывал он, — где веками жили самурайские роды, обитают призраки. Души убитых врагов, души неверных вассалов, души женщин, погибших от ревности. Самураи не боятся их. Они разговаривают с ними, задабривают их, иногда даже используют в войнах. Я спросил, как можно использовать призраков в войне. Гавриил ответил: — Посылают в стан врага. Те пугают лошадей, насылают дурные сны, шепчут слова, от которых люди сходят с ума. Некоторые самураи умеют вселяться в призраков и видеть глазами мертвецов. Говорят, в древности были воины, которые после смерти становились богами войны и помогали своим потомкам побеждать. Вспомнил я наших святых воинов — Александра Невского, Дмитрия Донского, что после смерти молятся за Русь у престола Господня. Но то — святые, угодники Божии. А там — бесы, обманом людей губят. И все же, несмотря на всю их силу и жестокость, самураи — сословие проклятое. Ибо живут они мечом и от меча погибают. Кровь, пролитая ими, не уходит в землю бесследно. Она копится, она ждет, она мстит. — В некоторых самурайских родах, — рассказывал Гавриил, — рождаются дети с черными пятнами на коже. Или с зубами, как у зверей. Или с глазами, которые светятся в темноте. Это проклятие крови. Чем больше убил предок, тем страшнее расплата в потомках. Таких детей иногда убивают сразу, иногда отдают в храмы, чтобы жрецы молитвами снимали проклятие. Но полностью снять его нельзя — только облегчить. — А бывает, — добавил Гавриил, — что проклятие настигает самурая еще при жизни. Начинает ему мерещиться всякое. То убитые им люди по ночам приходят, то голоса слышатся, то кровь из стен течет. Тогда самурай либо сходит с ума и кончает с собой, либо уходит в монахи и до конца дней молится, отмаливая грехи. Я слушал и думал: вот она, правда о воинской доблести. Нет в ней ничего святого, если не освящена она верой во Христа. И все их подвиги, вся их жестокость, вся их верность господину — это только кормление бесов, умножение тьмы в мире. Писано сие со слов Гавриила, бывшего Дэмбэя, ныне православного христианина. Многое из рассказанного подтверждается и другими источниками — записками португальских миссионеров, голландских купцов, даже японскими хрониками, которые удалось раздобыть через третьи руки. Страшно жить в такой земле, где человек человеку волк, где дети с младенчества привыкают к крови, где даже мертвые не находят покоя. Да сохранит нас Господь от подобной участи и да укрепит в вере истинной, чтобы не прельститься нам ложной доблестью и не пойти по пути, ведущему в погибель. Аминь. ГЛАВА ТРЕТЬЯ. О ТАЙНЫХ ЗНАНИЯХ И БОРЬБЕ С НЕЧИСТЬЮ — САМАЯ ВАЖНАЯ 3.1О том, кто видит невидимое Долго и тщательно расспрашивал я японца Гавриила о самом главном — о том, есть ли в его земле люди, подобные нам, братии Ордена Животворящего Креста Козельского, кои видят невидимое и борются с тьмой. Ибо для чего и создан орден наш, как не для того, чтобы знать все о врагах рода человеческого, где бы они ни обретались? И ответил мне Гавриил, что есть в Японии такие люди. Называют их оммёдзи, что значит примерно «мудрецы, ведающие путь инь и ян». И слово это я записал тщательно, ибо оно есть ключ к пониманию тамошней невидимой брани. — Оммёдзи, — говорил Гавриил, и голос его становился тихим, как шелест сухих листьев, — видят то, что скрыто от простых смертных. Они различают духов в камнях и деревьях, чуют проклятия в воздухе, слышат голоса тех, кто уже перешел грань. Для них мир не таков, каким видим его мы. Для них он полон сущностей — добрых и злых, светлых и темных, и все они требуют внимания, почитания, а иногда и борьбы. Я спросил, откуда берется у них это зрение. Гавриил ответил, что оно двоякого происхождения. Во-первых, оно передается по крови. В некоторых родах дети рождаются уже с особым зрением, с особой чувствительностью к миру духов. Это дар предков, накопленный веками, и его нельзя ни купить, ни заслужить — только унаследовать. — Во-вторых, — продолжал он, — этому можно научиться. Но обучение это долгое и трудное, и не всякий его выдерживает. Многие сходят с ума, многие умирают, многих духи забирают к себе, не желая открывать свои тайны чужакам. И рассказывал мне Гавриил об этом обучении такое, от чего у меня волосы шевелились на голове. Учеников оммёдзи, по слову Гавриила, набирают с детства. Чаще всего это дети из тех самых родов, где дар передается по наследству, но иногда берут и одаренных простолюдинов, если в них видят искру. Отбирают их сурово — смотрят, как ребенок реагирует на необычное, видит ли тени там, где их нет, боится ли темноты не по-детски. — Если ребенок боится темноты, — пояснил Гавриил, — это не трусость, а знак. Может быть, он действительно видит в темноте то, чего не видят другие. И если он не кричит от страха, а молчит и смотрит — значит, в нем есть сила. Потом начинается обучение. Детей запирают в темных храмах на много дней, оставляя только немного воды и риса. Они должны научиться не бояться темноты, не бояться духов, не бояться того, что приходит к ним по ночам. А приходит, по слову Гавриила, многое. — Некоторые не выдерживают, — рассказывал он. — Находят утром ребенка мертвым, а на лице его застыл такой ужас, что даже взрослые отворачиваются. Другие сходят с ума, начинают говорить на неведомых языках, видеть то, чего нет, и их приходится убивать, чтобы не мучились. Третьи выживают и становятся настоящими оммёдзи. Тех, кто выжил, учат дальше. Учат распознавать духов, знать их имена, их привычки, их слабости. Учат заклинаниям, молитвам, обрядам. Учат делать амулеты — кусочки бумаги с письменами, которые защищают от нечисти, если носить их с собой. Учат гадать по звездам, по огню, по воде, по внутренностям животных. — И все это время, — добавил Гавриил, — они постятся, спят на голых камнях, ходят босиком по снегу. Тело должно стать слугой духа, а не господином. Если тело требует — значит, оно слабо. Слабость в этом деле смертельна. Я слушал и вспоминал наших старцев, что в пещерах Киевских спасались, что по сорок дней постились, что молитву Иисусову творили непрестанно. Но у них была благодать Божия, а у этих — бесовское наваждение и гордыня. Спрашивал я Гавриила и о том, что именно видят оммёдзи. Каковы эти духи, с коими они борются? И рассказывал он мне многое, и многое из этого совпадало с нашим опытом. — Духи, — говорил он, — бывают разные. Есть ками — духи природы. Они живут в горах, реках, деревьях. Они могут быть добрыми или злыми, но чаще им все равно на людей. Если их не тревожить, они не трогают. Если тревожить — могут наказать. Есть онрё — души людей, умерших в гневе или обиде. Они страшны. Они помнят свои обиды, они ищут виновных, они мстят. Такой дух может преследовать человека годами, пока не убьет или не доведет до самоубийства. С ним труднее всего. Есть гакки — духи голодных, умерших от голода. Они вечно голодны и могут вселяться в людей, заставляя их жрать все подряд, пока не лопнут. Их изгоняют особыми обрядами и кормлением — ставят перед храмами еду, чтобы духи насытились и ушли. Есть юрэй — просто души умерших, не нашедших покоя. Они чаще всего безвредны, просто бродят по местам, где жили, и пугают людей своим видом. Их можно успокоить молитвами и правильными похоронами. — А есть, — добавил Гавриил шепотом, — такие, что не были людьми никогда. Древние, темные, пришедшие из бездны. Их мало, они сильны, и оммёдзи боятся даже имя их произносить. Если такой появляется — зовут всех сразу, и то не всегда помогают. Я вспомнил наших упырей, вурдалаков, бесов, что тоже разными бывают. И понял, что мир духов везде един, и враг наш диавол везде одинаково действует, только личины меняет под местные обычаи. Расспрашивал я Гавриила и о том, как оммёдзи сражаются с этой нечистью. И рассказывал он, что битвы эти страшны и не всегда видимы простым глазом. — Бывает, — говорил он, — что оммёдзи и дух сходятся в поединке. Люди вокруг ничего не видят, но чувствуют — воздух становится тяжелым, дышать трудно, сердце колотится. А потом вдруг — вспышка, или крик, или просто тишина, и все проходит. Это значит, что оммёдзи победил. Если дух силен, битва может длиться днями. Оммёдзи постится, молится, чертит круги, жжет благовония. Дух мечется вокруг, ищет слабое место, насылает видения, пугает, искушает. Не все выдерживают. — Видел я одного старца после такой битвы, — рассказывал Гавриил. — Он три дня не спал, не ел, только молился. А на четвертый вышел к людям — седой весь, хотя раньше седины не было, и глаза пустые, как у мертвеца. Прожил он после того еще месяц и умер. Говорят, дух забрал его силу, но сам погиб. Бывает и так, что оммёдзи погибает в этой битве. Тогда его тело находят нетронутым, без следов насилия, но холодным и окоченевшим, как будто вся жизнь из него вытекла. Хоронят таких с почестями, как воинов, павших в бою. Но самое страшное, что поведал мне Гавриил, — это цена, которую платят оммёдзи за свою силу. Ибо не бывает дара без платы, и чем больше дар, тем страшнее плата. — Многие оммёдзи, — рассказывал он, — умирают молодыми. Лет в тридцать-сорок они уже как правило покойники. Одни погибают в битвах с проклятьями. Другие сходят с ума — начинают видеть духов даже там, где их нет, слышать голоса, бояться света. Их запирают в храмах, кормят через силу, и они живут так годами, пугая всех своим видом. Третьи — и это самое страшное — переходят на сторону тьмы. Они понимают, что не могут победить духов, и начинают им служить. Таких называют «курё» — падшие. Они насылают проклятия на людей за деньги, помогают врагам, убивают по заказу. — С ними борются особенно жестоко, — говорил Гавриил. — Если поймают такого, казнят не как простого преступника. Сначала долго пытают, чтобы он выдал все свои тайны, а потом заживо сжигают на костре, чтобы и духа его не осталось. Пепел развеивают над морем, чтобы даже памяти не было. Я вспомнил наших колдунов, что тоже порой переходили на сторону тьмы, и как с ними боролись наши старцы. Разница лишь в том, что у нас была молитва и покаяние, а там — только страх и смерть. Спросил я Гавриила и о том, могут ли простые люди, не оммёдзи, видеть невидимое. Он ответил, что могут, но редко и случайно. — Иногда, — рассказывал он, — человек вдруг видит то, чего не должен. Например, идет по дороге, а на обочине сидит старуха, которую он знал — умерла год назад. Или входит в дом, а в углу стоит кто-то черный и смотрит. Или просыпается ночью, а над ним лицо склонилось — страшное, чужое. Такие люди чаще всего умирают быстро или сходят с ума. Потому что простой человек не готов к встрече с тем миром. У него нет защиты, нет знания, нет силы. Он видит — и гибнет. — Поэтому, — добавил Гавриил, — в Японии есть обычай: если человек вдруг начал видеть странное, его ведут к оммёдзи. Те либо лечат его, либо, если поздно, помогают умереть быстро и без мучений. А если он отказывается — могут и убить, чтобы не мучился и других не пугал. Я перекрестился и подумал: у нас на Руси таких людей в монастыри определяли, молитвой лечили, отчитывали. А там — сразу смерть. Иная вера, иные обычаи. Самое же важное из того, что поведал мне Гавриил о видящих невидимое, — это то, что они не одиночки, а организованы в роды, подобно нашим княжеским династиям. И три рода этих, о которых я упоминал в первой главе, — Камо, Годжо и Зенин — суть главные хранители знаний и силы. — Они враждуют между собой, — рассказывал Гавриил, — но и помогают друг другу, если приходит общая угроза. У них свои школы, свои тайные книги, свои артефакты. Они женятся между собой, чтобы усилить дар в потомках. Они служат императору и сёгуну, но больше — сами себе. Глава каждого рода, по слову Гавриила, обладает огромной силой. Он может видеть будущее, может проклинать врагов на расстоянии, может вызывать духов и повелевать ими. Таких глав боятся даже самые могущественные князья, потому что одно слово такого старца — и род может погибнуть от мора или несчастных случаев. — Но и платят они за это страшно, — добавил Гавриил. — Почти никто из глав не умирает своей смертью. Или сгорают от силы, или сходят с ума, или их убивают свои же, если видят, что старец начал слабеть. Потому что слабый глава — угроза для всего рода. Слушая это, я вспомнил наших игуменов, что умирали в мире, окруженные братией, с молитвой на устах. И понял, какая пропасть лежит между нашей верой и их язычеством. У них — страх и борьба за власть, у нас — любовь и смирение. Напоследок Гавриил рассказал мне случай, от которого у меня сердце зашлось. — Был у меня знакомый, — сказал он, — купец из Киото. Человек богатый, удачливый. И вдруг начал он замечать странное. По ночам к нему приходила женщина — красивая, в белых одеждах, но с черными глазами без зрачков. Садилась на край постели и смотрела. А утром он просыпался разбитый, будто всю ночь камни ворочал. Обратился он к оммёдзи. Те сказали, что это дух его бывшей жены, которую он бросил много лет назад и которая умерла в нищете и обиде. Дух пришел мстить. Чтобы спастись, он должен был отдать все свое состояние роду Камо и уйти в монахи до конца дней. Купец согласился. Отдал все, постригся. А через месяц его нашли мертвым в келье — с выпученными глазами и черной пеной на губах. Оммёдзи сказали, что дух был слишком силен и не простил. — И никто не помог, — закончил Гавриил. — Ни деньги, ни молитвы, ни защита. Потому что дух был прав. Я долго молчал, переваривая услышанное. И понял, что даже в языческой тьме есть своя правда — правда о том, что зло, сделанное человеку, не проходит бесследно. Что души обиженных помнят и ждут. И что только истинная вера, только покаяние и искупление могут спасти от этой мести. А у них — только страх, жертвы и смерть. Писано сие со слов Гавриила, бывшего Дэмбэя, ныне православного христианина. Многое из рассказанного подтверждается и записками португальских миссионеров, что пытались проповедовать в Японии до гонений. Они тоже писали о тамошних колдунах и их страшной силе. И понял я, братия, что везде, где нет света Христова, там тьма сгущается и принимает разные обличья. И что борьба наша не с плотью и кровью, но с духами злобы поднебесными — везде одинакова. И что должны мы знать врага своего во всех его обличьях, дабы, если приведет Господь встретиться с силами японскими, не дрогнуть и не отступить. Аминь. 3.2. О проклятой энергии Долго и тщательно расспрашивал я японца Гавриила о том, что есть источник силы для тамошних магов. Ибо мы, братия Ордена Животворящего Креста Козельского, ведаем, что всякая сила — от Бога или от дьявола, и нет между ними середины. И то, что поведал мне Гавриил о природе той силы, что движет оммёдзи и питает проклятия, заставило меня глубоко задуматься и много молиться о спасении душ тамошних людей. В Японии, по слову Гавриила, верят, что весь мир пронизан невидимой силой. Называют ее по-разному: «ки» — дыхание жизни, «рэйки» — духовая сила, «ёку» — энергия действия. Эта сила течет во всем — в людях, в животных, в растениях, в камнях, в воде, в воздухе. Она подобна крови, что течет в теле земли, и без нее все мертво. — Но эта сила, — рассказывал Гавриил, — не одна. Она двояка, как день и ночь, как свет и тьма. Есть сила светлая, чистая, животворящая. А есть сила темная, мутная, смертоносная. И та и другая — в мире, и та и другая — в людях. Светлая сила, по его словам, течет в святых местах, в храмах, в телах праведников. Она дает здоровье, удачу, долголетие. Темная же сила рождается от страданий, от злобы, от ненависти, от страха, от крови. Она скапливается там, где люди убивают друг друга, где льется кровь, где умирают в муках. — И вот эту темную силу, — сказал Гавриил, понижая голос, — называют проклятой. Потому что она проклинает все, к чему прикасается. Землю, на которую пролита кровь, нельзя пахать — уродит она горькие плоды. Воду, в которой тонули люди, нельзя пить — будет человек болеть и сохнуть. Воздух, где кричали убиваемые, нельзя вдыхать — войдет в душу тоска и безысходность. Я слушал и понимал, что говорит он о том же, о чем мы знаем из своего опыта. Сколько таких проклятых мест на Руси после Батыева нашествия, после Смуты, после бесчисленных усобиц! Везде, где лилась кровь, земля стонала и рождала нечисть. Расспрашивал я Гавриила подробнее о том, как именно рождается эта проклятая энергия. И рассказывал он мне страшные вещи. — Представь, — говорил он, — поле битвы. Лежат тысячи убитых. Кровь их пропитала землю на локоть вглубь. Души их, не отпетые, не оплаканные, не нашедшие покоя, мечутся над этим полем. И каждая душа кричит от боли, от обиды, от страха. Крик этот не слышен простым людям, но он висит в воздухе, как туман, как смрад, как зараза. И каждый, кто приходит на это поле — будь то человек или зверь, — впитывает этот крик. Входит в него тоска, злоба, отчаяние. И начинает он творить зло — сам того не ведая, или ведая, но не в силах остановиться. — Видел я такое место, — продолжал Гавриил. — Близ Осаки, где в древности была великая битва. Там до сих пор по ночам слышны стоны и лязг оружия. Люди обходят то поле стороной. А те, кто заходил, рассказывали, что видели воинов без голов, что бродят по полю и ищут свои головы. Или слышали плач женщин, оплакивающих убитых. Я вспомнил Куликово поле, где тоже, говорят, по ночам выходят из курганов павшие воины и сторожат землю русскую. Но там — святые мученики, за веру погибшие, и явления их не страшны, а благодатны. А там — проклятые души, не нашедшие покоя. Проклятая энергия, по слову Гавриила, может входить в людей разными путями. Самый страшный — через кровь. — Если человек убил другого, — рассказывал он, — то кровь убитого входит в него. Не телесно, конечно, но духовно. Она остается с ним навсегда и питает его злобу. Чем больше убил человек, тем больше в нем этой темной силы. И тем сильнее он становится — но и тем ближе к гибели. Таких людей, по его словам, называют «кисин» — одержимые духом. Они чувствуют в себе необычайную силу, они могут творить чудеса жестокости, они не ведают страха. Но они же и обречены. Рано или поздно темная сила переполняет их, и они сходят с ума, или умирают в страшных мучениях, или превращаются в демонов после смерти. — Был в Японии воин, — рассказывал Гавриил, — по имени Бэнкэй. Он убил в своей жизни, говорят, больше тысячи человек. И был он силен, как демон, и не брали его мечи, и не боялся он ничего. Но под конец жизни в него вселилось столько темной силы, что он сам стал демоном. Его убили с трудом, а тело его после смерти еще три дня шевелилось и пыталось встать. Я вспомнил наших русских богатырей, что тоже много врагов положили, но при этом оставались людьми, молились, каялись, в монахи уходили перед смертью. А там — стать демоном после смерти. Вот она, цена безверия и гордыни. Не только в людях накапливается проклятая сила. В предметах тоже. Особенно в оружии — Меч, которым убито много людей, — говорил Гавриил, — становится живым. Он начинает чувствовать, он хочет крови. Иногда такой меч сам выскакивает из ножен ночью и летает по комнате, ища, кого бы убить. Иногда он звенит, когда рядом враг. Иногда светится в темноте, чуя близкую смерть. Такие мечи, по его словам, оммёдзи стараются запечатывать в храмах, обматывают веревками с заклинаниями, читают над ними молитвы. Но полностью очистить их невозможно — слишком много крови они впитали. — Видел я один такой меч в храме на горе Хиэй, — рассказывал Гавриил. — Он висел на стене, обмотанный белой веревкой. И от него исходил такой холод, что даже летом в том зале было зябко. А ночью он звенел — тихо-тихо, как комар, но звенел. Монахи говорили, что это души убитых им людей плачут и не могут успокоиться. Я вспомнил наши русские мечи, что тоже освящали на мощах, что тоже хранили в церквях после смерти хозяев. Но чтобы они звенели по ночам и холодили воздух — такого не слыхивал. Видно, разница есть между оружием, освященным верой, и оружием, напитанным кровью. Есть места, где проклятая энергия скапливается веками. Это поля битв, места казней, кладбища самоубийц, заброшенные храмы, где когда-то приносили кровавые жертвы. — В таких местах, — рассказывал Гавриил, — даже днем неуютно. Солнце там светит тускло, ветер завывает, птицы не поют. А ночью... ночью там такое творится, что лучше не ходить. Он рассказал мне об одном таком месте близ Киото. Там в древности казнили преступников. Казнили тысячами, и кровь текла ручьем в реку, и вода в реке была красной три дня. — Теперь там пустырь, — говорил он. — Никто не хочет там строить. Говорят, что по ночам из земли выходят руки — скрюченные, черные, и тянутся к прохожим. А если человек подойдет близко, его могут утащить под землю. Несколько смельчаков пытались там переночевать, чтобы развеять слухи. Никто не вернулся. Я слушал и думал о наших Лысых горах, о проклятых болотах, о местах, где стояли языческие капища. Везде одно и то же — тьма выбирает себе место и сидит там, ждет добычу. Оммёдзи, по слову Гавриила, умеют не только видеть эту темную силу, но и работать с ней. Они могут направлять ее, могут усиливать, могут ослаблять. Могут насылать проклятия на врагов и защищать от проклятий друзей. — Но это опасное дело, — предупредил Гавриил. — Потому что темная сила, если с ней работать, прилипает к самому магу. Чем больше он ею пользуется, тем больше ее в нем скапливается. И в конце концов она может поглотить его. Поэтому оммёдзи постоянно очищаются — постятся, молятся, совершают омовения, носят амулеты. Но полностью очиститься невозможно. Каждый темный маг, даже самый светлый, несет в себе частицу той тьмы, с которой борется. — И умирают они страшно, — добавил Гавриил. — Редко кто из оммёдзи умирает своей смертью в постели. Чаще — или сгорают от внутреннего огня, или сходят с ума, или их убивают собственные ученики, видя, что учитель стал опасен. Я вспомнил наших старцев, что умирали тихо и мирно, с молитвой на устах, окруженные братией. И понял, какая пропасть лежит между нашим служением и их — они служат силе, мы служим Богу. Самое же страшное, что поведал мне Гавриил, — это то, что проклятая энергия передается по наследству. Дети магов рождаются уже с этой тьмой в крови. Они видят невидимое, они чувствуют чужую боль, они могут нечаянно проклясть обидчика, даже не желая того. — В родах оммёдзи, — рассказывал он, — это считается благословением. Чем больше темной силы в крови, тем сильнее будет маг. Но это же и проклятие рода. Потому что с каждым поколением тьма накапливается, и дети рождаются все более странными. Он рассказал мне об одном роде, где дети рождались с черными глазами — без белков, одни черные зрачки. Таких считали особо одаренными, учили с пеленок. Но жили они недолго — к двадцати годам сходили с ума и умирали в страшных муках. — А в другом роде, — продолжал он, — дети рождались с зубами, как у зверей. И волосы у них росли по всему телу. Их прятали от людей, держали в подземельях, и они вырастали почти зверями, только умели колдовать. Их использовали как тайное оружие — выпускали на врагов в темноте, и те убивали всех, не разбирая. Я перекрестился и долго не мог говорить. Вот она, цена языческой силы. Дети — уроды, звери, безумцы. И это считается благословением. Спросил я Гавриила, не чувствует ли он в себе этой темной силы, ведь он из той страны, где она повсюду. Он ответил, что чувствовал раньше, когда был язычником. Особенно после того, как видел казни или бывал на местах страшных событий — на него находила тоска, злоба, желание причинять боль. — А после крещения, — сказал он, — это прошло. Или почти прошло. Теперь, когда приходит тоска, я молюсь, и она уходит. Крест, который вы мне дали, жжет иногда по ночам — это значит, что рядом что-то нечистое, и крест меня защищает. Я обрадовался, услышав это. Значит, правда наша сильнее их тьмы. Значит, нет такой силы в мире, которую не победила бы благодать Христова. Из всего рассказанного Гавриилом о проклятой энергии я сделал для себя и для братии нашей следующие выводы. Во-первых, сила, которой пользуются японские маги, по природе своей подобна той, с которой мы боремся на Руси. Это та же тьма, только в иных одеждах. И значит, наши методы борьбы с ней должны работать и против их проклятий. Во-вторых, эта сила передается по наследству и накапливается в родах. Значит, те три великих клана — Камо, Годжо и Зенин — обладают ею в наибольшей степени. И если когда-нибудь нам доведется с ними столкнуться, мы должны быть готовы к встрече с очень сильными противниками. В-третьих, эта сила питается человеческими страданиями. Чем больше крови пролито, чем больше злобы и страха в людях, тем она сильнее. Значит, главный наш враг — не сами маги, а те условия, в которых эта сила рождается. Войны, казни, голод, мор — вот что питает тьму. И в-четвертых, самое главное. Православная вера, крест Христов, молитва наша — все это сильнее любой темной силы. Гавриил тому живое свидетельство. Был язычником, был подвержен тьме — а теперь крестился и стал чист. Значит, и для той далекой страны есть надежда на спасение. Писано сие со слов Гавриила, бывшего Дэмбэя, ныне православного христианина. Много ночей провел я в размышлениях о том, что узнал, и много молитв вознес о спасении душ тамошних людей, во тьме языческой погибающих. Да просветит их Господь светом истинной веры, да осенит их крест Христов, да избавит от власти тьмы, в коей они пребывают от рождения и до смерти. Аминь. РАЗМЫШЛЕНИЯ ОРДЕНА И ВЫВОДЫ Сие писание мы, братия Ордена Животворящего Креста Козельского, изучив со тщанием, положили на хранение в тайную библиотеку при Успенском соборе. И сделали следующие выводы, кои надлежит иметь в виду будущим поколениям: В Японии существует организованная и древняя структура магов, сходная с нашей. Они делятся на роды, передают знания по наследству, служат государю и борются с нечистью. Три главных рода — Камо, Годжо, Зенин — суть их ядро. Отношения между ними сложны, включают и сотрудничество, и соперничество, и открытую вражду. Они используют силу, сходную с нашей проклятой энергией, но называют ее иначе и, видимо, постигают иными методами. Их защитные обряды (амулеты, освященные предметы) напоминают наши православные, что указывает на универсальность борьбы света и тьмы во всех концах света. Государь Петр Алексеевич, по указу коего проводилось сие расследование, поставлен в известность. Он повелел далее обучать Дэмбэя русскому языку, а его учеников — японскому, дабы в будущем, если Промыслу Божию будет угодно свести нас с тою страной, иметь толмачей, знающих язык и обычаи. Сведения о трех родах занесены в особый реестр и будут дополняться, если появится новая информация. Писано в Москве, в лето 7213-е от сотворения мира, месяца августа в 15-й день. Игумен Филарет, глава Ордена Животворящего Креста Козельского Старец Варсонофий, хранитель тайной библиотеки Старец Алексий, летописец ПРИЛОЖЕНИЕ. ПОМЕТКИ НА ПОЛЯХ (Сделаны разными почерками, разными чернилами, в разное время) 1732 год Почерк писаря, чёрные чернила, аккуратная скоропись: «По указу императрицы Анны Иоанновны посылали в Японию мореходов Шпанберга и Вальтона. Толмачи из учеников Дэмбэя были при них. О трёх родах сведений не добыли — японцы чужеземцев близко не подпускают. Единственное, что удалось записать: на острове Хоккайдо, в княжестве Мацумаэ, слышали от местных айнов, будто на юге, на главном острове, есть особые люди, которых боятся даже самураи. Тех, кто приближается к их храмам без спросу, находят мёртвыми, без следов насилия. Шпанберг предлагал послать туда отряд, но японцы отказались дать пропуск. Вернулись ни с чем». Приписка более тёмными чернилами, другим почерком: «Сведения о трёх родах подтверждаются косвенно. Видимо, они существуют и поныне. Но контакт невозможен». 1787 год Совершенно особая запись. Почерк нервный, с нажимом, местами перо прорывало бумагу. Чернила коричневатые, возможно, от времени, но видны следы правок и зачёркиваний. Вклеенный лист плотной бумаги с вензелем «Я.Ш.». 1787 год, октября 15 дня. Сия запись учинена мною, архивариусом тайной канцелярии при Ордене, по возвращении из далекой командировки капитана Якова Андреевича Штольца, коего показания занесены в особый журнал. Помещаю здесь краткое извлечение для памяти потомков. В царствование императрицы Екатерины Алексеевны, по ее личному повелению, был снаряжен секретный посол в землю Японскую. Избран для сего дела капитан Штольц Яков Андреевич, двадцати восьми лет от роду, состоящий при Особом отделе «Старообрядцы» с самого его основания при государе Петре I. Сей офицер отличался умом острым, языками владел многими, в том числе японским, обученным еще от первого толмача Дэмбэя, и нравом имел дерзкий и веселый, за что товарищи его меж собой «бесом» кликали. Однако ж за дерзостью сею скрывался ум холодный и расчетливый, а в бою проявлял он чудеса храбрости и силы необычайной. По силе своей магической капитан Штольц был причислен к рангу особому, в наших документах именуемому «экстраординарным». Сила его, хоть и великая, уступала древним, как Андрей Оболенский, но в нынешнем веке равных ему было немного. Владел он техникой «огненной молитвы» в совершенстве, а крест его, доставшийся от самого игумена Филарета, светился ровным серебряным светом. Отправился он тайно под видом купца голландского, ибо токмо голландцам дозволено было в ту пору в Японию въезжать, да и то на островок малый Дэсима близ Нагасаки. Провел он там более года, собирая сведения о трех великих родах и о магах японских. И вот что поведал он по возвращении, а записано с его слов со тщанием. Рапорт капитана Якова Андреевича Штольца, секретного отдела при Коллегии иностранных дел, о миссии в Японию и столкновении с магом клана (?) «...Долго я, ваше высокоблагородие, по Дэсиме круги наворачивал, к японцам присматривался. Народ закрытый, хитрый, улыбаются в глаза, а за спиной нож точат. Но среди купцов и переводчиков слухи ходят. Узнал я, что три рода — Камо, Годжо и Зенин — по-прежнему существуют. Влияние их при дворе сёгуна велико, но сами они в тени держатся. Простые люди о них только шепчутся. Однако ж есть среди них такие, кого даже маги наших родов боятся. Пробрался я однажды в Нагасаки, в дом одного отставного самурая, что служил когда-то при доме Камо. Долго я его улещал, sake поил, про силу ихнюю выспрашивал. И рассказал он мне об одном, кого они меж собой "Богом Молнии" кличут. Имя ему ***. Жил он, сказывают, лет двести назад (по их счету — в конце XVI и до середины XVII века). Был он из тех, кого у нас "экстраординарным" называют. Гроза своего времени. За ним охота шла, за ним посылали отряды магов, а он один выходил против них и выходил победителем. И надо ж было такому случиться, что в одну из ночей, когда я бродил в окрестностях Нагасаки, высматривая пути к храму, где, по слухам, хранились архивы клана Камо, наткнулся я на него. Вернее, он на меня. Вышел из темноты человек в простой белой одежде, с волосами, собранными в два пучка на голове, что придавало ему вид озорной, но глаза... глаза у него были старые, как сама земля. Под глазами — линии, похожие на молнии. Усмехнулся он и говорит на чистом японском, который я понимал: "Чужак. Давно я чужаков не встречал. Ты пахнешь... интересно. Не так, как наши." Я сразу понял: это он. ***. — Ты тот, кого зовут Богом Молнии? — спросил я по-японски. — Зовут, — усмехнулся он. — А ты кто такой, что имя мое знаешь? — Посланник из далекой страны, — ответил я. — Ищу силу, подобную твоей. Хочу сразиться с тем, кого считают величайшим. Он рассмеялся. Смех был не злой, а скорее довольный. — Сразиться? Ты? — Он окинул меня взглядом. — Сила в тебе есть, чужак. Не слабый. Но до меня тебе как до луны. Я с такими, как ты, 200 лет назад играючи справлялся. Меня, признаться, задело. Я крест свой на груди сжал, приготовился. А он только головой покачал. — Не надо, — сказал он. — Я не хочу тебя убивать. Ты забавен. Да и потом, я берегу силу для другого. Для того, кто, говорят, возродится через много лет. Вот с ним я сражусь. — С кем? — спросил я. — Его зовут Сукуна. Рёмен Сукуна. Король проклятий. Слышал? Я не слышал, но виду не подал. — А если я все же попробую? — спросил я, и, признаться, дух авантюрный во мне взыграл. Уж больно хотелось проверить, что это за "Бог Молнии" такой. *** вздохнул, как учитель, которому надоел непослушный ученик. — Ну попробуй, — сказал он и даже руки в стороны развел, открываясь для удара. Я ударил. Крест мой засветился так ярко, что ночь стала днем. Молитва, что жгла тьму столетиями, ударила в него. И что же? Он даже не пошевелился. Просто стоял и улыбался. А потом... потом я почувствовал, как по мне прошла волна. Не удар, нет. Просто... присутствие. Сила его проклятой энергии накрыла меня, как цунами накрывает лодку. Я не мог дышать, не мог двигаться. Вокруг него заплясали голубые искры, и воздух запах озоном, как после грозы. — Видишь? — сказал он мягко. — Ты даже не готов. Твоя вера сильна, твой крест могуч, но твоя сила... она для другого. Для борьбы с тварями, с духами, с мелкими бесами. А я не тварь. Я — воин. И ты мне не ровня. Он сделал шаг ко мне, и я почувствовал, как электричество щекочет кожу. Еще миг — и он мог бы меня испепелить. Но он остановился. — Ступай, — сказал он. — Расскажи своим, что видел. Пусть знают: есть силы, которые им не по зубам. А если кто-то из ваших захочет со мной сразиться по-настоящему... передай, что я жду. Только не такого, как ты. А того, кто сможет меня заинтересовать. И он исчез. Просто растворился в темноте, оставив после себя только запах грозы и дрожь в коленях. Я, ваше высокоблагородие, не трус. Я в разных переделках бывал. Но той ночью я понял, что такое настоящий страх. Не перед смертью — перед бессилием». Конец показаний. Пометка архивариуса: Капитан Штольц по возвращении представил подробный отчет, а также привез несколько японских амулетов и книг. Умер он в 1823 году в чине генерал-майора, оставив потомкам записки, кои доселе хранятся в секретной библиотеке. Встреча с ***, по его словам, изменила его навсегда — он стал серьезнее и до конца жизни больше не искал приключений на свою голову. Что до ***, то сведения наши о нем подтвердились: жил в конце XVI века, умер в глубокой старости около 1650-х годов, но сила его была такова, что даже через сто с лишним лет после смерти память о нем внушала трепет. Кто знает, не возродится ли он в грядущие времена, как предрекают некоторые легенды? 1792 год Почерк писаря, аккуратные буквы, чернила выцвели: «Экспедиция Адама Лаксмана вернулась из Японии. С японцами торговали, но о магах ничего не узнать — молчат, как рыбы. Видно, крепко берегут тайну. При встрече с японскими чиновниками пробовали заговаривать о «старых семьях» — лица каменели, разговор прекращался. Только один старый переводчик, когда остался наедине с нашим толмачом, прошептал: «Три дома живы. Но не ищите их. Они вас найдут, если захотят». Больше ничего не сказал». Приписка: «Возможно, намёк на то, что *** или другие маги знают о нашем интересе. Осторожность не помешает». 1803 год Крупный, размашистый почерк, возможно, военного: «Экспедиция Крузенштерна. В Японию заходили, но дальше Нагасаки не пустили. Пробовал через голландцев разузнать про *** — никто не слышал. Или делают вид. Однако в Эдо, где мы стояли на рейде, по ночам на берегу видели странные огни. Местные говорили, что это «защитники города» обходят стены. Может, те самые оммёдзи? Жаль, нельзя было сойти на берег». 1820 год, март. Из Иркутска доставлена копия дневника купца Василия Головнина, побывавшего в японском плену в 1811-1813 годах. В дневнике упоминается, что во время допросов японские чиновники проявляли необычайную осведомлённость о русских делах. Головнин подозревал, что у них есть шпионы, но более интересна запись от 12 марта 1812 года: «Сегодня меня водили к какому-то важному господину в чёрном. Он сидел за ширмой, я не видел его лица. Вопросы его были странны: спрашивал о нашей вере, о монахах, о том, есть ли у нас люди, которые видят духов. Я отвечал, что есть святые, но обычные люди духов не видят. Он замолчал и велел увести меня. После этого допросы стали мягче». Пометка: Вероятно, японские маги прощупывали Головнина. Хорошо, что он не знал об Ордене. Надлежит усилить конспирацию среди наших людей, отправляющихся в Японию. 1855 год, февраль. Подписан Симодский трактат – первый договор между Россией и Японией. Открываются консульства, появляется возможность посылать в Японию не только купцов, но и дипломатов, учёных, священников. Святейший Синод направляет в Хакодате православную миссию. Среди миссионеров – двое наших тайных дозорных под видом простых монахов. Их задача: изучить местные храмы, присмотреться к синтоистским и буддийским священнослужителям, выявить возможных магов и собрать любые сведения о трёх кланах. Пометка: Первые годы – никаких результатов. Японцы не пускают чужеземцев в глубь страны, контакты ограничены. 1877 год Почерк писаря, чернила фиолетовые: «Из Токио получено донесение. Три рода существуют до сих пор. Годжо и Зенин активны, Камо после каких-то событий в XIX веке в упадке. Контакт невозможен — слишком опасно. Один из наших агентов попытался проникнуть в усадьбу Зенин близ Токио. Исчез. Через неделю нашли в парке мёртвым, без следов насилия, но с выражением ужаса на лице. На груди — чёрное пятно. Вскрытие показало: остановка сердца от страха. Больше попыток не предпринимали» 1904–1905 годы. Русско-японская война Почерк военного, карандаш, торопливый: «Война. В Маньчжурии, в сопках, наши солдаты иногда видят странное. В расположении японцев появляются люди в чёрном, которые, кажется, не участвуют в боях, но после их визитов наши части начинают нести потери не от пуль — от паники, от болезней, от «случайных» несчастных случаев. Командование не верит, но мы, офицеры разведки, знаем. Пытались найти этих людей — бесполезно. Один из наших, казачий сотник, утверждал, что видел японца с голубыми волосами. Глаза у того светились в темноте. Сотник спятил и умер через неделю. Имя *** всплыло в переписке наших шифровальщиков — перехватили японский приказ, где упоминалось: «Проследить, чтобы господин *** не выходил за пределы зоны, его сила может привлечь внимание русских магов». Значит, он жив. И он там. Но где? И что он делал?» Приписка красными чернилами: «Дело передано в Особый отдел. *** объявлен целью № 1. За время войны зафиксировано 5 случаев аномальной активности, предположительно связанных с ним. Потери с нашей стороны — 17 человек (свидетели, пытавшиеся приблизиться). Результат — ноль.». 1912 год Чёткий канцелярский почерк, чернила чёрные: «Из Токио получено донесение. Три рода существуют до сих пор. Годжо и Зенин активны, Камо после каких-то событий в XIX веке в упадке. Контакт невозможен — слишком опасно. О *** новых сведений нет». 1918 год. Гражданская война, интервенция Почерк неразборчивый, карандаш, листок в клетку: «Япония высадила войска на Дальнем Востоке. Интервенты. Среди них были странные люди. Наши партизаны рассказывали: один отряд японцев в полном составе исчез в тайге, а через неделю нашли их мёртвыми — все с открытыми глазами и черными пятнами на груди. Как будто их что-то напугало до смерти. Местные староверы шептались, что это «те самые» с Дальнего Востока вернулись. 1937 год Красный карандаш, жирная подпись: «Архив эвакуирован в глубокий тыл. Сведения о японских магах могут пригодиться в грядущей войне. Приказано изучить и подготовить рекомендации для НКВД. 1945 год Почерк писаря, чернила синие: «Япония капитулировала. Наши войска вошли в Маньчжурию, но до Японских островов не дошли. Три рода, по слухам, уцелели и перешли на сторону американцев. Жаль, упустили возможность. В трофейных японских архивах обнаружены документы, упоминающие «Особый отдел императорской армии, отвечавший за связь с традиционными магическими родами». 1955 год Машинопись, штамп «Секретно»: «Аналитическая справка. По агентурным данным из Японии, кланы Годзё и Дзенин продолжают существовать и влиять на политическую и экономическую жизнь страны. Клан Камо, по непроверенным данным, был ослаблен внутренними конфликтами ещё в XIX веке и сейчас находится на вторых ролях. 1991 год Штамп «Рассекречено», подпись: «Дело рассекречено частично. Передано в архив ФСБ. Кто знает, может, когда-нибудь мы еще встретимся с потомками Камо, Годжо и Дзенин… или с самим ***, если он бессмертен. Учитывая его возраст в 1787 году (несколько сотен лет) и описание внешности, он вполне мог дожить до наших дней. Рекомендуется держать этот факт в уме».