2.25. Истоки: орден в эпоху 1812–1825 годов — последний бой и тихое угасание

Весна 1812 года выдалась тревожной. Слухи о неисчислимой армии, собранной Наполеоном, ползли по России, как змеи. Дворяне спешно собирали ополчение, крестьяне прятали добро в лесах, а в церквах днём и ночью служили молебны о даровании победы. Орден Животворящего Креста Козельского, он же Особый отдел «Старообрядцы», к этому времени насчитывал около тысячи двухсот полноправных членов. Но это были уже не те молодые, горячие бойцы, что очищали Крым и Польшу при Екатерине. Ветераны старели, новые кадры набирались медленно. Дисциплина ослабла, а энергия, подогреваемая веками непрерывной борьбы, начала угасать. Яков Андреевич Штольц, которому шёл пятьдесят третий год, выглядел ещё бодро. Седые волосы, глубокие морщины на лице, но взгляд — всё тот же, колючий, насмешливый, не терпящий возражений. Он командовал особым отрядом, приданным 1-й Западной армии Барклая де Толли. Януш Валадыевский, тридцати пяти лет, был в расцвете сил. Высокий, статный, с гордой осанкой, он казался вылитым польским магнатом, если бы не крест на груди и не русский мундир. Он возглавлял отдельную группу дозорных при 2-й армии Багратиона. В последний раз они встретились в мае 1812 года в Вильно, на военном совете, где обсуждалось взаимодействие армий. Посидели в трактире, выпили за успех. — Ну что, Януш, — сказал Штольц, — дождались. Большая война. Как думаешь, покажут себя французские маги? — Какие там маги, — отмахнулся Валадыевский. — У них революция всех колдунов повывела. Бонапарт человек рациональный, ему подавай пушки, а не заклинания. Так, остатки кое-где бродят. Но наших сил хватит. — Дай Бог, чтобы хватило, — вздохнул Штольц. — Чую я, эта война последней для многих будет. Они обнялись на прощание и разъехались к своим частям. Июнь 1812 года. Французские армии перешли Неман. Русские войска начали отступать, уклоняясь от генерального сражения. В этом хаосе, среди пыли, криков, беженцев и горящих деревень, дозорным приходилось решать свои, особые задачи. Первые контакты с «магами» противника оказались разочаровывающими. Штольц, выследив в занятом французами местечке какого-то колдуна, предсказывавшего победу Наполеону, обнаружил обычного шарлатана, дурачившего легковерных солдат. — Это всё? — спросил он разочарованно, глядя на связанного «мага», который трясся от страха и бормотал молитвы на смеси латыни и французского. — Это ваш великий чёрный колдун? Да он от одного вида креста обделался! Пленного отпустили с наказом больше не позорить звание чародея. Но настоящие проблемы возникли не с французами, а с местными. На оккупированных территориях, особенно в Литве и Белоруссии, где веками жили смешанные народы, активизировались старые культы. Крестьяне, напуганные войной, иногда обращались к языческим обрядам, приносили жертвы древним богам, надеясь на защиту. Этим пользовались разные проходимцы, выдававшие себя за колдунов. Отряд Валадыевского наткнулся на такое «капище» под Витебском в августе 1812 года. Из рапорта Валадыевского Штольцу, 1812 год: «...В лесу, в трёх верстах от деревни, обнаружили мы место, где местные жители совершали обряды. Камень большой, весь в чёрных подтёках, вокруг следы костров и кости животных. При подходе нашем из лесу выскочил человек, лет сорока, в рваной одежде, с длинными волосами. Кинулся на нас с ножом, крича что-то на непонятном наречии. Солдаты мои застрелили его, не дав приблизиться. При нём найдены амулеты: когти медвежьи, зубы волчьи, и какие-то железки с надписями. Силы в нём никакой не было — так, бесноватый. Камень велел разбить, землю святой водой окропить». 26 августа (7 сентября) 1812 года грянуло Бородинское сражение. Никогда ещё русская армия не участвовала в такой кровавой мясорубке. Сотни пушек, десятки тысяч штыков, горы трупов — всё это создавало чудовищное поле смерти и страха. Штольц с двадцатью дозорными находился в резерве, позади центральных укреплений. Их задача была не участвовать в рубке, а сдерживать то, что могло вырваться из этого ада. И оно вырывалось. Из дневника Штольца, запись от 27 августа 1812 года (переписано позже): «...Никогда не видел я такого. Кровь лилась рекой, крики стояли такие, что небу жарко. И среди этого кошмара из тел убитых начали подниматься тени. Не призраки, нет — нечто иное. Сгустки тьмы, питающиеся болью и страхом. Они метались над полем, вселялись в раненых, и те начинали биться в конвульсиях, а потом вскакивали и с воем кидались на своих же. Мы стояли на кургане с крестами и читали молитву не переставая. Четверо наших не выдержали — сердца разорвались. Но свет держали. Тени не могли прорваться к основным войскам, отступали, таяли. К вечеру, когда битва стихла, я насчитал тринадцать павших братьев. Пятеро убиты шальными ядрами, остальные — от перенапряжения. Сам я еле держался на ногах. Но мы сделали главное: не дали тьме победить там, где люди уже не могли сражаться». В этом бою особенно отличился молодой послушник Ипатий, в одиночку сдерживавший прорыв теней на левом фланге. Он погиб, но его крест, как говорили, светился до утра. Валадыевский, прикрывавший армию Багратиона, потерял шестерых. Сам Багратион был смертельно ранен, и Януш, пробившись к нему, успел причастить умирающего полководца перед смертью. Багратион, католик по рождению, но православный в душе, принял причастие с благодарностью и умер спокойно. После Бородина русская армия отошла к Москве, а затем, оставив древнюю столицу, двинулась на юг, к Тарутину. Французы вошли в Москву. Началось страшное время оккупации. Для Ордена это стало периодом активной работы в тылу врага. Небольшие группы дозорных, переодетых крестьянами или купцами, проникали в занятые районы, выявляли коллаборационистов и тех, кто пытался использовать магию в интересах врага. В Москве, по слухам, французы нашли какие-то старые книги в монастырях, но толку от них не было. Наполеон, как известно, посетил Кремль, но никакой мистики там не случилось — только пожар, уничтоживший большую часть города. Валадыевский с группой пробрался в захваченную Москву в октябре, когда начались холода, и французы уже разлагались от голода и дисциплины. Из донесения Валадыевского, октябрь 1812 года: «...В Москве хаос. Французы мародёрствуют, пьют, насилуют. Никакой магии нет, хотя отдельные офицеры пытаются вызвать духов, чтобы те указали клады. Смехотворно. Один такой «колдун» повесился сам, когда его заклинания не сработали. Население запугано, но при приближении наших партизан оживает. Местные колдуны и ведьмы попрятались — боятся возмездия». Когда французы побежали из России, дозорные шли за ними по пятам. Их задача была — следить, чтобы отступающая армия не оставляла после себя проклятых мест. Там, где проходили тысячи умирающих, где трупы гнили прямо на дорогах, тьма могла пустить корни. Отряды Штольца и Валадыевского очищали места массовых захоронений, сжигали трупы, кропили землю святой водой. Работа была тяжёлая, грязная, и опасная — не столько магически, сколько эпидемически. Многие дозорные заболели и умерли от тифа. К декабрю 1812 года, когда остатки «великой армии» перешли Неман, Орден потерял в этой кампании около двухсот человек — почти пятую часть своего состава. Но главная опасность миновала. В январе 1813 года русские войска перешли границу и двинулись на запад. Для большинства офицеров и солдат это был триумфальный марш, освобождение Европы от тирана. Для дозорных — исследование неизведанных земель, где веками творились свои, неведомые русским, тёмные дела. Штольц, уже немолодой и уставший, но всё ещё энергичный, возглавил сводный отряд из пятидесяти человек, приданный главной армии. Валадыевский шёл отдельно, с войсками, наступавшими на Варшаву. Европа встретила их настороженно. Пруссия, Австрия, германские княжества — всё это было перепахано войнами, религиозными распрями, и магия здесь давно уже не процветала. Инквизиция в католических землях выжгла всё живое, протестанты отвергали чудеса, а просветители XVIII века высмеяли последние суеверия. Но в глухих углах, в лесах Тюрингии, в горах Саксонии, в болотах Померании, ещё теплились остатки древних верований. Местные колдуны и знахари, потомки древних германцев, кое-где продолжали свои обряды, но сила их была ничтожна. Валадыевский, проходя через Силезию, наткнулся на странное капище в лесу. Там, под старым дубом, стоял идол — грубо вырезанный из дерева, с топором в руке. Из дневника Валадыевского, март 1813 года: «...Местные крестьяне говорят, что это место древнее, ещё дохристианское. Иногда приходят сюда, просят у идола защиты от болезней и неурожая. При нас пришла старуха с петухом — резать его собиралась. Мы запретили, объяснили, что это грех. Старуха заплакала, сказала, что у неё внук болен, и только так можно помочь. Я велел лекарю осмотреть внука — оказалось, обычная простуда. Дали лекарства, отпустили старуху с миром. Идола велел сжечь, но тайно, чтобы народ не возмущался». Штольц в это время шёл через Пруссию. В Кёнигсберге он обнаружил старую масонскую ложу, где хранились какие-то магические книги. Но всё это были лишь бумажки, пыль веков. Из письма Штольца Валадыевскому, апрель 1813 года: «...Здесь, брат, тоска. Ни одного настоящего колдуна. Максимум — шарлатаны, зарабатывающие на доверчивых бюргерах. Европа выдохлась. Их магия умерла вместе с их древними богами. Нам здесь делать нечего». Грандиозное сражение, где сошлись армии России, Австрии, Пруссии и Швеции против французов, вновь породило поле смерти, сравнимое с Бородином. И вновь дозорным пришлось вступить в невидимую битву. Но теперь противник был слаб. Несколько местных колдунов, примкнувших к французам, попытались вызвать духов, но были быстро нейтрализованы. Один из них, старик в чёрном балахоне, попытался проклясть русскую батарею, но был застрелен казаками раньше, чем успел закончить заклинание. Из рапорта Штольца начальнику отдела, ноябрь 1813 года: «...В сражении под Лейпцигом отряд наш потерь не имел. Выявлены трое лиц, пытавшихся использовать магию против союзных войск. Двое уничтожены на месте, один взят в плен. При допросе выяснилось, что они не представляют никакой организованной силы — одиночки, уцелевшие после гонений. Сила их ничтожна. Европа безопасна для православия». Русские войска вошли в Париж. Штольц и Валадыевский вместе с ними. Город, блиставший огнями, казался им воплощением греха и соблазна. Но магии не было и здесь. Наполеоновская Франция, переварившая революцию, оказалась стерильна. Валадыевский, проходя мимо Нотр-Дама, перекрестился. — Собор, — сказал он. — А пусто. Нет в нём силы. Наши деревянные церкви сильнее будут. — Потому что вера живая, — ответил Штольц. — А здесь — туризм. Они стояли на площади, смотрели на ликующие толпы, и чувствовали себя лишними. Война кончилась. Враг повержен. Европа свободна. Но их война — невидимая — здесь была уже не нужна. В 1815 году, после окончательного разгрома Наполеона, Штольц и Валадыевский вернулись в Россию. Оба были награждены, получили земли и пенсии. Но чувствовали они себя не победителями, а стариками, пережившими своё время. — Яков Андреевич, — сказал Валадыевский, когда они встретились в Петербурге, — скажи мне честно: есть ли у нас ещё дело? Или мы теперь просто доживаем? Штольц долго молчал, глядя в окно на Неву. — Дела нет, Януш. Нет больше той тьмы, с которой мы боролись. Крым очищен, Польша присмирела, Европа мертва. Остались только старики вроде нас. — А Япония? — спросил Валадыевский. — Ты рассказывал про ***, про три клана. — Япония далеко, — вздохнул Штольц. — И не наша забота. У них своя жизнь, у нас своя. Да и кто туда поедет? Мы уже не те. Они разошлись по своим имениям, изредка переписываясь. После войны император Александр I, увлечённый мистикой и созданием Священного союза, потерял интерес к Ордену. Он считал, что теперь, когда Европа объединена под эгидой христианских монархов, никакая тьма не страшна. Деньги на содержание Ордена выделялись, но по остаточному принципу. Начальником отдела после смерти старца Алексия (скончавшегося в 1816 году) стал его племянник, тоже Алексий, но уже не имевший ни харизмы, ни энергии предшественника. При нём Орден превратился в бюрократическую структуру. Вместо боевых дозорных плодились писари, вместо походов — отчёты. Молодёжь не рвалась в эту скучную организацию, а старики не хотели ничего менять. Геронтократия — власть старых — воцарилась в полный рост. Совет старцев, средний возраст которого перевалил за семьдесят, решал вопросы медленно, с оглядкой, боясь любых новшеств. Из записки молодого офицера, пытавшегося предложить реформы, 1818 год: «...Я предлагал создать новые учебные заведения, привлекать к работе молодых дворян, обучить их современным методам борьбы. Меня выслушали, покивали, а потом сказали: "Нечего выдумывать. Наши деды так делали, и мы будем". Я пытался возражать, что деды воевали с монгольскими проклятиями, а ныне другие времена. На меня посмотрели как на еретика. Больше я туда не ходил». Штольц поселился в своём имении под Полтавой, доставшемся от отца. Он вёл хозяйство, читал книги, принимал изредка гостей. Писал мемуары, но бросал — неинтересно. Валадыевский жил в своём имении на Волыни, где когда-то его отец владел тысячами крестьян. Теперь у него было небольшое, но доходное хозяйство. Он женился на русской дворянке, родил двоих детей. Казалось, жизнь наладилась. Но старые раны давали о себе знать. Контузия, полученная под Аустерлицем, мучила Штольца болями в голове. Валадыевский, перенёсший тиф в 1812 году, жаловался на сердце. Они переписывались регулярно, хотя жили неблизко. Письма эти сохранились в архивах Ордена и дают яркую картину их тогдашнего состояния. Из письма Штольца Валадыевскому, 1819 год: «...Здесь у меня скука смертная. Соседи — помещики, думают только о том, как бы урожай продать да на ярмарку съездить. Слушать их тошно. Иногда наезжают старые сослуживцы, вспоминаем былое. Но всё реже. Многие уже умерли. Я сам чувствую, что силы не те. Контузия эта проклятая напоминает о себе каждый день. Лекарь говорит, жить буду, но недолго. А я и не боюсь — своё отжил». Из письма Валадыевского Штольцу, 1820 год: «...Дорогой Яков Андреевич, получил ваше письмо и опечалился. У нас тут тоже невесело. Жена хворает, дети малы, хозяйство отнимает всё время. А по ночам иногда снится та резня под Витебском, и просыпаюсь в холодном поту. Говорят, это от старых ран. Лекарь наш деревенский советует баню и берёзовый веник — русское средство от всех болезней. Смешно, а помогает. Приезжайте в гости, попаримся, вспомним молодость». Осенью 1821 года Валадыевский простудился, выехав по делам в ненастную погоду. Простуда перешла в воспаление лёгких. Жена, дети, лекарь — всё было тщетно. Он умирал тяжело, с высокой температурой, бредом, в котором снова видел те страшные картины 1794 года. Перед смертью он попросил принести крест, тот самый, с которым прошёл все войны. Держа его в руках, он пришёл в себя и успел сказать жене: — Похороните меня рядом с отцом. Только не в костёле, а в православной церкви. Я русский офицер. Он скончался 14 ноября 1821 года, в возрасте сорока четырёх лет. Штольц, узнав о смерти друга, не мог поверить. Он выехал на Волынь, но успел только на похороны. Стоя у могилы, он смотрел на свежий холм и думал о том, как быстро уходят те, кто был рядом. — Прощай, Януш, — сказал он. — Ты был хорошим другом и верным солдатом. Царство тебе небесное. Он забрал с собой его крест и некоторые личные вещи, чтобы передать в архив Ордена. После смерти Валадыевского Штольц прожил ещё почти два года. Он почти не выезжал из имения, редко принимал гостей. Писал мемуары, но не закончил. Часто сидел на крыльце, глядя на закат, и думал о прожитой жизни. Из последних записок Штольца, 1822 год: «...Перечитывал свои старые дневники. Сколько было всего! Крым, Польша, Япония, война с Наполеоном. А теперь кажется, что это было не со мной. Будто другой человек жил той жизнью. Тот, молодой, горячий, жестокий. А я теперь старик, который боится выйти на холод, чтобы не простудиться. Валадыевского жаль. Хороший был мужик. Преданный, честный, не трус. Таких больше нет. Те, кто сейчас приходит в Орден, — бумажные души. Им бы отчёты писать да награды получать, а не воевать с нечистью. Да и нечисти той почти не осталось. Вычистили мы всё, мать его. Наверное, наше время прошло. Пусть теперь другие думают, как жить дальше. А мне уже всё равно». Последняя встреча. Летом 1823 года Штольца навестил молодой офицер, служивший в Ордене, по фамилии Громов. Он приехал с вопросом от начальства: не хочет ли Яков Андреевич вернуться на службу, поделиться опытом, помочь с реорганизацией. Штольц долго смотрел на него, потом усмехнулся. — Мальчик, — сказал он. — Ты хоть знаешь, что такое настоящая борьба? Не с бумагами, а с тем, что лезет из тьмы? — Так точно, — ответил Громов. — Я участвовал в зачистке под Смоленском в 1819-м. Там было... жутко. — Под Смоленском, — повторил Штольц. — Это где бабка-ведунья детей воровала? — Так точно. Её мы сожгли. — Ну и как тебе? Громов помялся. — Страшно было. Она проклинала, плевалась, а когда огонь занялся, из неё чёрное полетело... — И что? — Ничего. Крест помог. Штольц кивнул. — Молодец. Значит, не пропадёте. А мне уже поздно. Скажи там, что я стар, болен и скоро помру. Пусть без меня справляются. Громов уехал ни с чем. 17 декабря 1823 года Яков Андреевич Штольц скончался во сне. Утром его нашла прислуга — лежал спокойно, с крестом в руках, с лицом, не искажённым страданием. Похоронили его в фамильном склепе под Полтавой, рядом с отцом. На похороны приехало несколько старых сослуживцев, из тех, кто ещё оставался в живых. Отслужили панихиду, помянули, разъехались. Так ушёл последний из великих дозорных екатерининской эпохи, человек, видевший Кашимо, переживший Крым, Польшу, Японию, две войны с Наполеоном. Человек, который мог бы рассказать многое, но унёс свои тайны в могилу.

***

К 1825 году Особый отдел «Старообрядцы» насчитывал около шестисот полноправных членов — почти вдвое меньше, чем в 1812-м. Из них реально боеспособных, могущих выйти в поле, было не более двухсот. Остальные — писцы, архивариусы, смотрители подворий, ветераны, давно отошедшие от дел. Средний возраст Совета старцев перевалил за семьдесят пять. Они собирались раз в месяц, обсуждали хозяйственные вопросы, распределяли скудные средства и расходились. Никто не предлагал реформ, никто не искал новых врагов. Врагов не было — или казалось, что нет. Эпоха Александра I после войны характеризовалась застоем и реакцией. Аракчеев, временщик, насаждал военные поселения, муштру, палочную дисциплину. Орден, формально подчинявшийся военному министерству, тоже попал под это влияние. Дозорных стали обучать не магии, а строевой подготовке. Вместо молитв — муштра. Вместо крестов — штыки. Старики возмущались, но их голос уже ничего не решал. Из жалобы одного из ветеранов, 1824 год: «...Вместо того чтобы учить молодых, как распознавать нечисть и бороться с ней, их гоняют на плацу. Строевым шагом, видите ли, они должны маршировать. А когда придёт настоящая беда, они и крест-то поднять не смогут — руки отвыкнут». В ноябре 1825 года в Таганроге умер Александр I. Весть об этом дошла до Петербурга не сразу. В стране началось междуцарствие, которое вылилось в восстание декабристов 14 декабря. Орден в эти события не вмешивался. У него не было ни сил, ни желания. Дозорные, сидевшие по своим углам, ждали, чем всё кончится. Восстание было подавлено. Новый император, Николай I, вступил на престол. Для Ордена начиналась новая эпоха — эпоха Николаевской реакции. ИЗ АРХИВОВ ОРДЕНА Из отчёта о состоянии Особого отдела «Старообрядцы» на 1 января 1825 года: «...Всего в списках состоит 618 человек, из них: действительных дозорных, способных к выезду — 204; находящихся на покое (ветераны) — 156; служащих по административной части (писцы, архивариусы, смотрители) — 132; учащихся в школах — 126. Финансирование за последние пять лет сокращено на 40%. Жалование выплачивается нерегулярно. Новые кадры поступают крайне медленно. Учебные заведения в Киевской губернии работают вполсилы. Книгохранилища не пополняются. Совет старцев констатирует: деятельность отдела практически прекращена в связи с отсутствием угроз. Рекомендуется либо провести полную реорганизацию, либо закрыть отдел с передачей архивов в государственное хранилище». Приписка рукой неизвестного (вероятно, одного из старцев): «...Реорганизацию? Кому она нужна? Мы стары, мы устали. Пусть молодые решают. А нас оставьте в покое. Мы своё сделали». Из письма ветерана Ордена, участника Бородинского сражения, 1825 год: «...Смотрю на нынешних и грустно мне. Нет в них того огня, что горел в нас. Они бумажки перебирают, а настоящего дела не знают. Да и где оно, настоящее дело? Всё, что могли, мы уже сделали. Земля русская очищена от скверны. Дальше пусть живут как знают».