2.28. Истоки: встреча в Токио (филлер)

Михаил Николаевич Карамазов стоял у иллюминатора парохода «Москва», вглядываясь в серую пелену Японского моря. Двадцать четыре года, рост чуть выше среднего — около ста семидесяти пяти сантиметров, — в меру широкие плечи, тонкие черты лица, которые в сочетании с аккуратной русой бородкой и пенсне на цепочке создавали образ типичного петербургского интеллигента. Сюртук темно-синего сукна, сшитый у лучшего портного на Невском, сидел безупречно. В кармане — томик стихов Полонского, в голове — инструкции, от которых зависело будущее не только его, но и всей организации, пославшей его в эту далекую страну. Три месяца назад его вызвали в неприметный особняк на Литейном проспекте. Принимал его сам начальник Особого отдела «Старообрядцы» тайный советник Воронцов — сухой, седой старик с глазами, которые, казалось, видели собеседника насквозь. — Михаил Николаевич, — начал Воронцов без предисловий, — вы знаете, зачем вас сюда пригласили. — Догадываюсь, ваше превосходительство, — ответил Карамазов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Догадываться мало. Надо знать. Сто лет назад наш человек, Яков Андреевич Штольц, побывал в Японии. Привез сведения о тамошних магах — трех великих кланах, о некоем Кашимо, о силе, которой обладают эти люди. С тех пор мы почти ничего не знаем. Япония открылась, но информация о магии... — Воронцов сделал паузу, — ...официально не существует. Даже сами японцы, если верить нашим источникам, в большинстве своем не подозревают, что творится у них под носом. — А что творится? — осторожно спросил Карамазов. — Вот это вы и должны выяснить. Вы едете в Токио под видом секретаря дипломатической миссии. О ваших истинных целях знают только трое: император (да, он в курсе и одобряет), я и начальник азиатского департамента. Для всех остальных вы — скромный чиновник, изучающий японскую культуру и язык. Ваша задача: разведать, что осталось от трех кланов. Существуют ли они? Если да — какова их сила? Представляют ли они угрозу для России? Или, может быть, мы можем найти с ними общий язык? Карамазов кивнул. Он был готов. Восемь лет подготовки: Киевская школа дозорных, стажировка в Хабаровске, изучение японского языка по редким книгам и под руководством выживших стариков, помнивших еще эпоху Штольца. Он знал о Японии больше, чем любой другой человек в России, не бывавший там. — Помните, — добавил Воронцов на прощание, — вы не просто дипломат. Вы — глаза и уши Ордена на этой земле. Будьте осторожны. Там, где замешана магия, даже стены могут оказаться не тем, чем кажутся. И вот теперь, стоя на палубе и глядя на приближающиеся очертания берегов, Карамазов мысленно повторял всё, что знал о стране Восходящего Солнца. Открытая всего двадцать восемь лет назад, после двух с половиной веков изоляции, Япония стремительно менялась. Самураи снимали свои мечи и надевали европейские сюртуки, императорский двор перенимал западные технологии, страна лихорадочно строила новую армию, флот, промышленность. Старые верования уходили в тень, уступая место прагматизму новой эпохи. Что сталось с магами в этом мире, где выживали сильнейшие и самые быстрые? Об этом предстояло узнать.

***

Токио встретил Карамазова шумом, суетой и невыносимой для петербуржца влажностью. Императорская столица, еще недавно называвшаяся Эдо, переживала бурный рост. Повсюду строились новые здания из кирпича и камня, соседствуя с традиционными деревянными домиками. По улицам сновали рикши, цокали копыта лошадей, и тут же, в тени храмов, можно было увидеть старцев в кимоно, невозмутимо взиравших на суету. Русская дипломатическая миссия располагалась в районе Цукидзи, неподалеку от иностранного квартала. Карамазов быстро освоился, завел знакомства среди коллег, наладил быт. Днем он исправно посещал приемы, встречался с японскими чиновниками, изучал местные обычаи. Но ночами, оставшись один, раскладывал карты и делал пометки, пытаясь понять, где искать следы трех великих кланов. Информация, которую удалось собрать, была удручающе скудной. Местные чиновники при упоминании оммёдзи вежливо улыбались и переводили разговор на другие темы. В библиотеках Карамазов находил лишь общие сведения о древних верованиях, но никаких конкретных указаний на существование магов в современной Японии. — Либо они действительно исчезли, — записал он в дневнике, — либо прячутся так искусно, что даже свои о них не знают. В свободное время Карамазов посещал театры, храмы, чайные домики. Он искренне интересовался японской культурой, что помогало ему вживаться в образ ученого-востоковеда. Он научился есть палочками, освоил основы чайной церемонии и даже начал понимать тонкости японского юмора. Именно на одном из таких культурных мероприятий — вечернем представлении в театре кабуки — ему и предстояло встретить человека, который стал ключом к разгадке тайны. Театр Кабуки-дза в Гиндзе был еще новым зданием — его построили всего за три года до этого, в 1879-м, но к 1882-му, когда происходит наша история, сам театр еще не существовал . Однако представления кабуки уже шли в разных временных помещениях, и одно из них располагалось как раз в Гиндзе. Зал был полон. Японская публика, одетая кто в традиционное, кто в европейское платье, с замиранием сердца следила за действом на сцене. Карамазов, сидевший в ложе для иностранцев, с трудом разбирал сюжет, но был очарован пластикой актеров, их неестественно-красивыми движениями и пронзительными голосами. В антракте он вышел в фойе, чтобы немного размять ноги и выпить чашечку зеленого чая. У столика с угощениями стоял высокий, статный японец в европейском сюртуке, но с той особой, почти военной выправкой, которая выдавала в нем человека, привыкшего носить мундир, а не фрак. Ему было около тридцати пяти, лицо волевое, скуластое, глаза острые, цепкие. В руке он держал бокал с саке, а на его груди, под лацканом пиджака, Карамазов заметил боевую награду — орден Святого Владимира, такой же, как у многих русских офицеров, с кем довелось служить. Японец тоже заметил взгляд иностранца и, к удивлению Карамазова, улыбнулся. — Простите мою бесцеремонность, — сказал Карамазов по-японски, — но я не мог не заметить вашу награду. Это орден Святого Владимира, не так ли? Глаза японца блеснули. — Вы правы, — ответил он на чистом, хотя и с легким акцентом, русском языке. — Орден Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом. Получил его за... за некоторые события, о которых приятно вспоминать. — Вы говорите по-русски! — Карамазов не скрывал удивления. — Пришлось выучить, — усмехнулся японец. — Пять лет назад я провел несколько месяцев в расположении русской армии на Балканах. Сражения, походы, общение с солдатами — лучшая школа языка. Позвольте представиться: Сейго Ямадзава, подполковник императорской армии Японии . — Михаил Николаевич Карамазов, секретарь русской дипломатической миссии в Токио, — ответил Карамазов, пожимая протянутую руку. Рука была твердая, мозолистая, явно привыкшая к оружию. Они отошли к окну, откуда открывался вид на ночную Гиндзу. Ямадзава заказал еще саке, Карамазов попросил чай. Разговор завязался сам собой. — Вы сказали — на Балканах, — начал Карамазов. — Вы участвовали в войне 1877–1878 годов? — Участвовал, — коротко ответил Ямадзава, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Был направлен в русскую армию в качестве представителя императора и военного корреспондента. Но когда началась осада Плевны, я попросил разрешения воевать. Русские генералы, надо отдать им должное, не отказали. Дали взвод в дивизии Скобелева. Карамазов почувствовал, как внутри шевельнулось что-то теплое. Скобелев! Белый генерал, легенда, кумир миллионов. И этот японец воевал под его началом! — Я сам служил в той кампании, — сказал Карамазов, и это была чистая правда. В 1877 году, восемнадцатилетним юнкером, он добровольцем ушел на фронт, был ранен под Горным Дубняком, награжден солдатским Георгием. Воспоминания о войне — самые яркие, самые страшные и самые дорогие — нахлынули на него. Ямадзава с интересом посмотрел на собеседника. — Вот как! Значит, мы с вами, можно сказать, однополчане. Под каким началом служили? — Сначала в отряде Гурко, потом — в 3-й гвардейской дивизии. Под Плевной был, но во время третьего штурма меня уже вынесло осколком. — Третий штурм... — Ямадзава покачал головой. — Страшное дело. Столько крови. Но русские солдаты... я таких не встречал. Они шли на верную смерть и не жаловались. Я многому у них научился. Они проговорили до самого конца антракта, а когда прозвенел звонок, Ямадзава предложил встретиться после спектакля и продолжить разговор. — Здесь неподалеку есть отличный ресторан, — сказал он. — Подают настоящий сукияки, не то, что для иностранцев. Если вы, конечно, не брезгуете японской кухней. — После солдатской каши на привале, — улыбнулся Карамазов, — меня трудно чем-то испугать. Ресторан оказался традиционным японским заведением — низкие столики, циновки татами, вежливые служанки в кимоно. Ямадзава чувствовал себя здесь как рыба в воде. Карамазов, следуя его примеру, разулся, сел на подушку и с интересом осмотрелся. — Не ожидал встретить в Токио человека, с которым можно поговорить по душам, — начал Ямадзава, разливая саке по крошечным чашечкам. — Японцы... они вежливы, но с ними трудно быть откровенным. А с русскими... — он усмехнулся, — с русскими я научился пить и говорить правду. Это, знаете ли, сближает. — Вы правы, — кивнул Карамазов. — В окопах не лгут. А мы с вами, считайте, побывали в одних окопах. Они выпили. Саке оказалось мягким, чуть сладковатым, и после третьей чашечки Карамазов почувствовал приятное расслабление. — Расскажите, — попросил он, — как вы, самурай, оказались в русской армии? Это ведь необычно. Ямадзава задумался, глядя на огонек свечи. — Я родился в 1846 году в провинции Сацума, в самурайской семье . Для нас бусидо — кодекс чести — был не просто словами, а образом жизни. Когда началась реставрация Мэйдзи, мы поддержали императора. Я воевал в войне Босин, был командиром взвода, потом почетным императорским защитником — госинпэй . В 1871 году отправился в Америку учиться, потом во Францию . А в 1877-м меня послали в Россию наблюдать за армией. Но наблюдать, когда другие воюют... — он махнул рукой. — Я не мог. Попросился в бой. — И вас взяли? — Сначала не хотели. Говорили: вы иностранец, официальный представитель, если вас убьют — проблемы. Я написал письмо: «Всем сердцем и душою желаю участвовать в третьей атаке крепости Плевна». Подмахнул, и дело пошло . Дали взвод. Перед боем я вышел к солдатам через переводчика и сказал: «Ребята, я не говорю по-русски, вы не знаете японский, поэтому приказов не будет. Делайте, как я. Будьте быстры, как молния, больше верьте штыку, чем пуле» . — И они пошли за вами? — Пошли. — Ямадзава улыбнулся. — Знаете, я вышел в своем самурайском облачении, с катаной. Турецкие солдаты, когда увидели меня, кричали: «Это не человек, это желтый дьявол!»  И бежали. Мы взяли их окопы. Карамазов слушал, затаив дыхание. Он знал эту историю по слухам, но слышать ее от самого героя... Это было нечто особенное. — Вас наградили орденом Святого Владимира, — сказал он, кивая на грудь Ямадзавы. — Заслуженно. — Император Александр II лично вручал, — кивнул Ямадзава. — В 1879-м, когда я уже вернулся в Японию, мне прислали орден через посольство. Хранил его как зеницу ока. Он помолчал, потом спросил: — А вы, Михаил Николаевич, как оказались в дипломатии? Судя по вашим глазам, вы тоже не канцелярская крыса. Карамазов усмехнулся. — После войны я поступил в Петербургский университет, изучал восточные языки. Увлекся Японией, ее культурой, историей. Когда открылась вакансия в миссии, меня рекомендовали. Вот уже полгода как здесь. Он почти не соврал. Все так и было, кроме одной маленькой детали — его настоящей работы. Через час, когда саке уже изрядно ударило в голову, а служанки принесли сукияки — мясо, овощи и тофу, которые варились прямо на столе в чугунном котелке, — разговор перешел на более общие темы. — Скажите, господин Ямадзава, — спросил Карамазов, — что сейчас происходит в Японии? Я имею в виду, в душах людей. Вы, самураи, теряете свои привилегии, страна меняется... Как вы к этому относитесь? Ямадзава задумался. — Перемены необходимы, — сказал он наконец. — Старая Япония была прекрасна, но она не могла выжить в новом мире. Европейские пушки, европейские корабли... если бы мы не открылись, нас бы съели. Император Мэйдзи делает великое дело. Но... — Но? — Но что-то теряется. Старые верования, старые обычаи. Люди перестают верить в то, что нельзя потрогать руками. Это, наверное, правильно, но... — он покачал головой. — Когда я был ребенком, мы знали, что мир не ограничивается видимым. За каждым углом мог скрываться дух — ками или ёкай. Наши священники, оммёдзи, умели с ними общаться, защищать людей. Теперь... теперь все это называют суевериями. Карамазов насторожился. Оммёдзи! То, ради чего он сюда приехал. — Вы верите в это? — осторожно спросил он. — В духов, в магию? Ямадзава посмотрел на него долгим взглядом. — Я самурай, — сказал он. — Я видел смерть, я проливал кровь. И я видел вещи, которые нельзя объяснить пулями и пушками. Во время войны в России, когда мы шли в атаку, я чувствовал... не знаю, как сказать... присутствие. Что-то большое и темное пыталось прорваться сквозь боль и страх. Наши священники отгоняли его молитвой. Русские солдаты крестились. И это работало. Карамазов молчал, боясь спугнуть откровенность. — А в Японии? — спросил он. — Здесь еще есть такие... люди? Которые видят невидимое? Ямадзава усмехнулся. — Вы первый иностранец, кто спрашивает меня об этом. Да, есть. Но они прячутся. Новое правительство не любит старые порядки. В 1873 году, когда вводили всеобщую воинскую повинность, многие храмы закрыли, монахов разогнали. Учение оммёдо объявили предрассудком . Сейчас, чтобы заниматься этим, нужно иметь особое разрешение, а получить его почти невозможно. — Но кто-то же сохранил знания? — Наверняка. В старых родах, в глухих провинциях. Но они молчат. Слишком опасно говорить. — А вы, — спросил Ямадзава, — почему вас это интересует? Обычные дипломаты о таких вещах не спрашивают. Карамазов понял, что нужно быть осторожным. Он уже сказал достаточно, чтобы выдать свой интерес. Но что-то в этом японце вызывало доверие. Может, его орден Святого Владимира, может, его уважение к русским солдатам, а может, просто человеческая симпатия. — В России тоже есть такие люди, — сказал он осторожно. — Мы называем их старцами. Они видят то, что скрыто от других. Я вырос рядом с одним таким. Он многому меня научил. Ямадзава кивнул, принимая объяснение. — Значит, мы с вами, — улыбнулся он, — не только однополчане, но и... как бы это сказать... единомышленники? — Похоже на то, — улыбнулся в ответ Карамазов. Когда они вышли из ресторана, ночной Токио встретил их прохладой и запахом цветущих деревьев. Ямадзава предложил проводить Карамазова до гостиницы, но русский дипломат вежливо отказался. — Я запомню этот вечер, — сказал он на прощание. — Если будете в русской миссии, обязательно заходите. Мы продолжим разговор. — Обязательно, — кивнул Ямадзава. — И вы, если захотите увидеть настоящую Японию — не ту, что показывают туристам, — дайте знать. Я покажу. Они обменялись адресами и разошлись. Карамазов шел по тихим улицам, слушал стрекот цикад и думал о том, что сегодняшняя встреча может стать ключом к разгадке тайны. Этот самурай знает больше, чем говорит. И если завоевать его доверие, он может открыть дорогу к тем, кто хранит древние знания. Вернувшись в свою комнату в русской миссии, Карамазов зажег свечу, достал из тайника тетрадь в кожаном переплете и начал писать. «Сегодняшний вечер превзошел все ожидания. В театре кабуки (представление было посредственным, но публика интересная) познакомился с японским офицером, подполковником Сейго Ямадзавой. Участник войны 1877–1878 годов, воевал под Плевной в дивизии Скобелева, награжден орденом Св. Владимира. Говорит по-русски, относится к русским с искренней симпатией. За ужином разговорились. Ямадзава — человек старой закалки, самурай до мозга костей, но при этом прекрасно понимает необходимость перемен. Интересовался моими впечатлениями о Японии, я — его мнением о реформах Мэйдзи. Постепенно перешли к более деликатным темам. Я упомянул о старых верованиях. К моему удивлению, Ямадзава не стал отмалчиваться. Он подтвердил, что в Японии до сих пор существуют люди, владеющие тайными знаниями — те самые оммёдзи. Однако после реформ 1873 года они ушли в подполье. Правительство официально считает учение предрассудком, и заниматься им без особого разрешения запрещено . Сами оммёдзи, по словам Ямадзавы, скрываются в глухих провинциях, в старых родах, которые не приняли новую эпоху. Их мало, и они не представляют организованной силы. О трех великих кланах — Камо, Годжо, Дзенин — он, кажется, ничего не знает. Либо не хочет говорить. Важно: Ямадзава упомянул, что во время войны, на Балканах, чувствовал присутствие чего-то темного, что пыталось прорваться сквозь боль и страх. Русские священники отгоняли его молитвой. Это подтверждает старые наблюдения наших дозорных: большая кровь и массовая гибель людей притягивают тьму. Хорошо, что мы были там с крестами. Завтра попытаюсь встретиться с ним снова. Может быть, он познакомит меня с теми, кто знает больше. В любом случае, сегодняшний вечер дал больше, чем три месяца официальных приемов и библиотек. P.S. Ямадзава — человек чести. Если он что-то знает и захочет рассказать, то расскажет прямо. Если не захочет — никакие уловки не помогут. Буду действовать открыто, как и подобает с бывшим однополчанином».

***

Ямадзава жил в традиционном японском доме в районе Акасака — небольшой особняк с садом, прудом и чайным домиком. Карамазова встретила его жена, милая женщина в кимоно, которая говорила только по-японски, но жестами пригласила в гостиную. Сам хозяин появился через несколько минут, одетый уже не в европейский костюм, а в легкое кимоно. — Рад, что вы приняли приглашение, — сказал он, усаживая гостя на подушку. — Сегодня без церемоний. Просто посидим, поговорим. Хотите чай? Или что-то покрепче? — Чай, — улыбнулся Карамазов. — После прошлого раза голова еще помнит саке. — Правильно, — усмехнулся Ямадзава. — Умный человек знает меру. Они пили чай, глядя на сад, где ветер шевелил листья кленов и в пруду плавали золотые рыбки. Разговор шел неторопливый, общий — о политике, о литературе, о погоде. Но Карамазов чувствовал, что хозяин к чему-то готовится. Наконец Ямадзава отставил чашку. — Вы спрашивали меня об оммёдзи, — сказал он. — Я думал всю неделю. Решил, что вы имеете право знать. Карамазов напрягся, но сохранил спокойное лицо. — Я знаю одного человека, — продолжил Ямадзава. — Старого монаха, который живет в горах, в двух днях пути отсюда. Он из рода Камо. Когда-то они были великими. Теперь... теперь он последний. Карамазов почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Он согласится встретиться? — Не знаю. — Ямадзава покачал головой. — Он ненавидит новую власть, ненавидит иностранцев, ненавидит все, что изменилось. Но если я попрошу... может быть, он примет вас. Как ветерана войны, как человека, который видел смерть. — Я буду благодарен, — сказал Карамазов. — Чем я могу отплатить? — Ничем. — Ямадзава усмехнулся. — Просто не забывайте, что японцы — тоже люди. У нас есть свои тайны, свои боли, свои надежды. Мы не всегда их показываем, но они есть. Они помолчали. Потом Карамазов спросил: — Почему вы помогаете мне? Я иностранец. Мы едва знакомы. — Потому что вы были под Плевной, — ответил Ямадзава. — Потому что вы видели то же, что и я. Потому что вы спросили не о том, как заработать деньги или как обмануть японцев, а о том, что действительно важно. И еще... — он сделал паузу, — ...я чувствую в вас силу. Не ту, что дают деньги и связи. Другую. Ту, что была у наших предков. Ту, что исчезает в этом новом мире. Карамазов не нашелся, что ответить. Он просто поклонился, как кланяются равному. ДНЕВНИК КАРАМАЗОВА. ЗАПИСЬ ОТ 23 ИЮНЯ 1882 ГОДА «Сегодня Ямадзава обещал познакомить меня со старым монахом из рода Камо. Если это удастся, моя миссия будет выполнена. Даже если от кланов остались лишь осколки, мы будем знать, что они существуют. Встреча с Ямадзавой стала для меня неожиданным подарком судьбы. Этот человек — из другого времени. Самурай, воин, но при этом умный, тонкий, понимающий. Он мог бы стать врагом, но стал другом. Потому что мы вместе пили, вместе воевали (пусть и в разное время, но на одной войне) и вместе верим, что мир не ограничивается тем, что можно потрогать руками. Завтра мы отправляемся в горы. Что ждет меня там — не знаю. Но я готов».