2.29. Истоки: вечерняя прогулка и странный незнакомец (филлер)

Михаил Николаевич Карамазов вернулся в Токио утром третьего дня, уставший, разочарованный и с тяжёлым чувством бесполезно потраченного времени. Путешествие в горы вместе с Ямадзавой, на которое он возлагал такие надежды, обернулось полным провалом. Они добрались до крошечной деревушки, затерянной среди лесистых склонов. Место, где время, казалось, остановилось несколько веков назад, произвело на Карамазова сильное впечатление. Старые покосившиеся дома, запах дыма и прелой листвы, тишина, нарушаемая лишь пением птиц да шумом горной реки. Ямадзава расспросил местных жителей, но те лишь пожимали плечами и качали головами. — Был тут один старик, — сказал наконец древний крестьянин, единственный, кто согласился разговаривать с чужаками. — Жил в храме наверху. Да только год как помер. Зимой не пережил, замёрз. Хоронить его ходили — пусто в храме, один старые книги да гнилые циновки. Ямадзава перевёл это Карамазову, и тот почувствовал, как надежда, теплившаяся в груди, окончательно угасла. — Книги? — спросил он через переводчика. — Что с ними стало? — Да кому они нужны? — махнул рукой крестьянин. — Кто грамотный — те в город уехали, а нам, тёмным, эти бумажки без надобности. Сгнили, наверное, или мыши съели. Они поднялись к храму. Небольшое деревянное строение действительно стояло пустым и полуразрушенным. Внутри пахло сыростью и тленом. Рассохшиеся полки, на которых когда-то лежали свитки, теперь были пусты. Несколько истлевших листов валялись на полу, но от прикосновения рассыпались в пыль. — Простите, Михаил Николаевич, — сказал Ямадзава, глядя на расстроенное лицо спутника. — Я надеялся, что мы успеем. Видно, судьба распорядилась иначе. — Не вы виноваты, — ответил Карамазов, стараясь скрыть разочарование. — Спасибо, что вообще привели меня сюда. Значит, не судьба. Они спустились обратно в деревню, переночевали в доме того самого крестьянина, а наутро отправились в обратный путь. Два дня Карамазов почти не разговаривал, обдумывая, что скажет в Петербурге. Миссия, ради которой его послали, казалась проваленной. Никаких следов трёх великих кланов, никакой информации о магах — только слухи, легенды и разочарование. Вернувшись в Токио и кое-как устроив свои дела в миссии, Карамазов решил прогуляться по вечернему городу, чтобы развеяться и привести мысли в порядок. Душный день сменился прохладными сумерками, на улицах зажглись фонари — уже не бумажные, а газовые, в европейском стиле. В воздухе пахло морем, жареной рыбой и древесным дымом. Он шёл без определённой цели, наслаждаясь редким одиночеством. Мысли его всё ещё были заняты неудачной поездкой, отчётами, которые придётся писать, и тем, как объяснить начальству, что он вернулся с пустыми руками. Свернув с главной улицы в переулок, Карамазов хотел сократить путь к своему кварталу. Здесь было тише, фонари горели реже, и тени сгущались. Вдруг он заметил впереди фигуру. Человек вышел из дверей какого-то старого дома — не храма, не жилого строения, а скорее склада или мастерской. Одет он был странно: не в традиционное кимоно, но и не в европейский костюм, а в нечто среднее — тёмное, свободное, с высоким воротником. Лица сначала не было видно, но когда он повернулся в профиль, Карамазов заметил нечто необычное. Ничего особенного в этом человеке вроде бы не было. Среднего роста, худощавый, с короткими тёмными волосами и узким, скуластым лицом. Таких в Токио тысячи. Но было в нём что-то, что заставило Карамазова насторожиться. Какое-то неуловимое ощущение неправильности. Он не мог понять, что именно его встревожило. Может быть, слишком прямая спина для пожилого человека. Может быть, неестественно плавные движения. А может, то самое чутьё, которое развивали в нём годами тренировок в Хабаровске, — чутьё на присутствие силы. Карамазов замер в тени арки, прижавшись к стене, и стал наблюдать. Человек остановился, огляделся. Ему было на вид лет пятьдесят-шестьдесят, хотя странная гладкость кожи и неестественно прямая спина говорили о том, что возраст может быть обманчив. Лицо узкое, скуластое, с тонкими губами и глазами, которые в темноте казались чёрными провалами. В руке он держал сложенный веер из тёмного дерева. Ничего особенного, если бы не то ощущение, которое исходило от него. Карамазов, прошедший школу дозорных, умел чувствовать проклятую энергию — ту самую, что иногда остаётся от старых магов. От этого человека исходила не просто сила — от него исходила древность. Такое же чувство он испытал, когда впервые вошёл в пещеру со старым монахом на Сахалине, только там это было угасание, а здесь — нечто мощное, пульсирующее, живое. И вдруг Карамазов заметил деталь, от которой по спине пробежал холодок. На лбу незнакомца, чуть выше переносицы, виднелся шрам. Не обычный рубец, а ровная, будто хирургическая линия, пересекающая лоб горизонтально. В полумраке она казалась почти чёрной. — Кто ты? — прошептал Карамазов одними губами. Сердце забилось быстрее. Человек со шрамом двинулся вглубь переулка, и Карамазов, повинуясь профессиональному инстинкту, последовал за ним. Он держался на почтительном расстоянии, стараясь ступать бесшумно, используя каждую тень, каждую нишу. Тренировки в Хабаровске не прошли даром: он умел двигаться так, что даже собаки не лаяли. Незнакомец шёл не спеша, иногда останавливаясь, словно прислушиваясь к чему-то. Один раз он резко обернулся, и Карамазов едва успел нырнуть за угол. Сердце колотилось где-то в горле. Но лицо незнакомца, мелькнувшее в свете далёкого фонаря, было спокойным, почти скучающим. Он явно никого не заметил. Человек со шрамом свернул в ещё более узкий проулок, где фонарей уже не было вовсе. Карамазов на мгновение заколебался: преследовать в полной темноте опасно. Но любопытство и профессиональный долг пересилили. Он двинулся вперёд, выставив руку, чтобы не наткнуться на стену. Тьма сгустилась настолько, что он почти ничего не видел. Ориентировался только по звуку шагов — лёгких, почти неслышных, но всё же различимых. Вдруг шаги прекратились. Карамазов замер. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Он простоял так минуту, две, три. Ни звука. Осторожно, нащупывая стену, он двинулся дальше. Проулок закончился тупиком. Глухая стена, поросшая мхом, и больше ничего. — Исчез, — прошептал Карамазов. — Как сквозь землю провалился. Он обшарил стену руками — никаких дверей, люков, щелей. Сплошной камень. Человек не мог просто исчезнуть. Но он исчез. Той ночью Карамазов почти не спал. Ворочаясь на жёсткой японской постели, он снова и снова прокручивал в голове события вечера. Странный человек, странная сила, шрам на лбу, исчезновение в тупом переулке. — Кто это мог быть? — думал он. — Местный маг? Один из тех, о ком говорил старик на Сахалине? Или просто какой-нибудь фокусник, знающий тайные ходы? Но чутьё подсказывало, что дело не в фокусах. Слишком сильное было ощущение древности, почти нечеловеческой силы. Под утро он забылся тяжёлым сном. Ему приснилось, что он стоит в том же тупике, а стена перед ним медленно тает, открывая проход. По ту сторону — огромный зал, освещённый чёрным пламенем, а в центре на троне сидит тот самый человек со шрамом и смотрит прямо на него. — Ты любопытен, — говорит он на чистом русском, без акцента. — Это может быть полезно. Или смертельно. Посмотрим. Карамазов проснулся в холодном поту. Утром, умывшись холодной водой и выпив чашку зелёного чая, он открыл свой тайный дневник и записал: «26 июня 1882 года. Токио. Вчера вечером, вернувшись из бесславной поездки в горы (старик, к которому мы ехали, умер год назад), я решил прогуляться по городу. И случайно встретил человека, который не выходит у меня из головы. Лицо обычное, восточное, но что-то в нём неуловимо чужое. От него исходит ощущение древней, почти нечеловеческой силы. Такого я не чувствовал даже от старых монахов на Сахалине. Главная примета — шрам на лбу, горизонтальный, как от хирургического разреза. Я попытался проследить за ним, но он исчез в тупике, где не было ни дверей, ни окон. Просто растворился в воздухе. Это не могло мне померещиться — я слишком хорошо обучен, чтобы путать реальность с галлюцинациями. Кто он? Один из местных магов? Или что-то иное? Надо обязательно поговорить с Ямадзавой. Он знает эту страну лучше меня. Может быть, он слышал о таком человеке. Пока буду наблюдать. Если этот некто появится снова, постараюсь быть осторожнее. Но главное — я должен понять, представляет ли он угрозу для России или это просто ещё один осколок старой Японии, доживающий свой век». Карамазов закрыл дневник и спрятал его в тайник. За окном начинался новый день — душный, влажный, полный звуков огромного города. А в душе поселилась тревога, которая не проходила. Где-то там, в лабиринте токийских улиц, бродил человек со шрамом, и от его присутствия воздух, казалось, становился тяжелее.