2.30. Истоки: последняя запись (филлер)

Токио. Душная, невыносимая ночь. Свеча оплывает, воздух тяжёл, как перед грозой, но гроза не приходит. Я пишу это, и рука моя дрожит. Не от страха — от того, что понял: всё это время я был слеп. Прошло пять дней с той встречи в переулке. Пять дней я пытался найти хоть какую-то информацию. Расспрашивал Ямадзаву — он только хмурился и говорил, что не знает такого. Но врал. Я видел это по его глазам. Он знает, но боится. Сегодня ночью я снова видел его. Того человека со шрамом. Он стоял напротив моей гостиницы, на другой стороне улицы, и смотрел прямо на моё окно. Не двигался, не прятался. Просто стоял под фонарём, и свет падал на его лицо, делая шрам ещё более отчётливым. Я не спал — я работал над отчётом, и когда случайно поднял глаза, увидел его. Сердце оборвалось. Я выбежал на улицу. Там никого не было. Совсем. Только мокрый асфальт после недавнего дождя и одинокий рикша, дремавший в своей повозке. — Не видели человека? — спросил я его по-японски. — Никого не было, господин, — ответил он, зевая. — Только вы выбежали. Я возвращался в номер и чувствовал спиной чей-то взгляд. Обернулся — никого. Теперь я сижу здесь и понимаю, что это не игра. Этот человек — не просто странный прохожий. Он знает, кто я. Он следит за мной. Или я слежу за ним — теперь уже не разобрать. Я попытался записать его приметы, но они ускользают. Лицо обычное, восточное, но когда пытаешься вспомнить детали — они расплываются. Помню только шрам. И глаза. Глаза, которые смотрят сквозь тебя, как будто ты уже мёртв. О кланах я не узнал ничего. Старик в горах умер. Книги сгнили. Ямадзава молчит. Может быть, этих кланов уже нет. Может быть, они растворились в новой Японии, как утренний туман. Но этот человек... он не растворился. Если со мной что-то случится, пусть знают: я был прав. Тьма существует. И она здесь. Не знаю, зачем я это пишу. Рукопись всё равно никто не найдёт. Но пусть будет. Свеча догорает. За окном светает. Кажется, я слышу шаги в коридоре. Прощайте. М.К. Последние слова были написаны неровным, почти нечитаемым почерком. Буквы прыгали, строчки съезжали вниз, а в самом конце перо пропороло бумагу — так сильно дрожала рука. Чернила расплылись, образовав тёмное пятно, похожее на запекшуюся кровь.

***

Солнце взошло над Токио поздно — тяжёлые тучи всё ещё затягивали небо, обещая новый ливень. В русской дипломатической миссии день начинался как обычно: прислуга носила воду для умывания, повара готовили завтрак, курьеры собирали почту. Слуга, приставленный к Карамазову — молодой японец по имени Кэнтаро, — постучал в дверь его комнаты ровно в семь утра, как делал каждый день. Тишина. Он постучал снова, громче. Никакого ответа. — Господин Карамазов? — позвал он по-японски. — Завтрак готов. Молчание. Кэнтаро подождал минуту, потом осторожно приоткрыл дверь. Комната была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты, на столе догорела свеча, оставив лишь оплывший огарок и лужицу застывшего воска. На полу валялась тетрадь — та самая, в которую Карамазов записывал свои наблюдения. Страницы были раскрыты, некоторые вырваны и разбросаны. Кэнтаро сделал шаг внутрь, и тут его взгляд упал на кровать. Тело лежало на спине, руки вдоль тела, ноги вытянуты. Казалось, человек просто спит, если бы не одна деталь. Голова была слегка запрокинута, и на лбу, чуть выше переносицы, виднелось маленькое, идеально круглое отверстие. Кэнтаро подошёл ближе, всё ещё не понимая, что видит. Отверстие было размером с горошину, края аккуратные, без крови, без следов ожога или воспаления. Словно кто-то просверлил череп тонким, острейшим инструментом. Сквозь отверстие виднелась подушка — дыра прошла навылет. Кэнтаро замер, не в силах отвести взгляд. Потом его желудок сжался, и его вырвало прямо на пол. Он выбежал в коридор с криком, и через несколько минут комната заполнилась людьми. Старший дипломат миссии, надворный советник Александр Петрович Толстой, человек пожилой, опытный, видавший виды, вошёл в комнату с каменным лицом. За ним следовал врач миссии — пожилой немец, служивший ещё в Крымскую кампанию. — Не трогать ничего! — приказал Толстой, увидев тело. — Господин Гофман, осмотрите. Врач приблизился к кровати. Он был спокоен, привычен к смерти, но когда увидел отверстие во лбу, брови его поползли вверх. — Это... это невозможно, — пробормотал он по-немецки. — Александр Петрович, посмотрите. Толстой подошёл. Вдвоём они склонились над телом. Отверстие было идеально круглым, диаметром не более трёх миллиметров. Края — ровные, без трещин, без следов кровотечения. Кожа вокруг не повреждена, не обожжена. Словно дыра была там всегда. — Пуля? — спросил Толстой. — Нет, — покачал головой Гофман. — Пуля оставляет входное отверстие большего размера, и всегда есть выходное, но здесь... здесь словно что-то прошло насквозь, не оставив следов. И никакой крови. Это не огнестрел. — Тогда что? Врач осторожно приподнял голову тела. На затылке, строго напротив лобного отверстия, виднелось точно такое же — идеально ровное, круглое, без крови. Сквозной канал, проделанный с хирургической точностью. — Словно тонкой иглой, — прошептал Гофман. — Очень длинной и очень острой. Но кто мог это сделать? И зачем? Толстой оглядел комнату. Никаких следов борьбы, никаких признаков насилия. Одежда на теле была в порядке, руки чистые, лицо спокойное. Казалось, Карамазов умер во сне, не почувствовав боли. — Что это за дыра? — спросил Толстой, указывая на пол. На деревянном полу, прямо под кроватью, виднелось такое же отверстие. Гофман присел, осмотрел его. То же самое — идеальный круг, гладкие края. Он сунул палец — отверстие уходило глубоко в доски. — Сквозь голову, сквозь матрас, сквозь доски... — пробормотал он. — Что-то прошло насквозь. Что-то очень тонкое и очень твёрдое. Толстой подошёл к столу. Тетрадь, валявшаяся на полу, привлекла его внимание. Он поднял её, пролистал. Последние записи были бессвязны, полны страха. Он прочитал последнюю фразу: «Кажется, я слышу шаги в коридоре». — Он ждал этого, — сказал Толстой. — Он знал, что придёт. — Кто? — спросил Гофман. Толстой не ответил. Он смотрел на лицо мёртвого дипломата — спокойное, даже умиротворённое. И на маленькую, идеально круглую дыру во лбу, которая, казалось, смотрела на них, как третий глаз. Японские власти прибыли через час. Полицейский инспектор, маленький, сухой человек с лицом, похожим на сморщенный гриб, долго осматривал тело, задавал вопросы, но в глазах его читалось недоумение. Он никогда не видел ничего подобного. — Это невозможно, — повторял он. — Человек не может получить такую рану и не проснуться. Это должно быть мгновенно. И никакого оружия... — Может быть, вы знаете, кто это сделал? — спросил Толстой по-японски. Инспектор взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то странное — страх? Узнавание? — Нет, — слишком быстро ответил он. — Мы проведём расследование. Тело можно забрать. Он ушёл, забрав с собой протоколы, но Толстой заметил, как японские полицейские переглянулись между собой, как один из них перекрестился — странный жест для буддиста. К вечеру того же дня Толстой получил короткое письмо, доставленное неизвестным посыльным. В нём было всего несколько слов: «Пусть вашего человека похоронят по-христиански. И забудьте о том, что вы видели. Это не ваша война». Подписи не было. Толстой долго смотрел на письмо, потом сжёг его в камине. Тело Михаила Карамазова похоронили на небольшом христианском кладбище в Иокогаме, где хоронили иностранцев. Гроб был закрыт — никто не хотел видеть это идеально круглое отверстие, которое так и не смогли объяснить врачи. Ямадзава пришёл на похороны. Он стоял в стороне, молчаливый, с каменным лицом. После окончания церемонии он подошёл к Толстому. — Он был храбрым человеком, — сказал Ямадзава. — Жаль, что он приехал сюда. — Вы знаете, что случилось? — спросил Толстой, глядя ему прямо в глаза. Ямадзава долго молчал, потом покачал головой. — Нет Он поклонился и ушёл, оставив Толстого одного у свежей могилы. Надгробие было простым — деревянный крест и табличка с именем. Никто не написал на нём ни дат, ни эпитафии. Только имя: «Михаил Николаевич Карамазов». И маленькая православная иконка, которую прикрепили к кресту перед тем, как опустить гроб в землю. Через неделю трава на могиле слегка проросла, а ещё через месяц о Карамазове забыли все, кроме нескольких человек. Его личное дело в архиве Особого отдела было закрыто и отправлено в дальний шкаф. На обложке кто-то написал красными чернилами: «Погиб при исполнении. Обстоятельства не выяснены». Дыра во лбу так и осталась необъяснённой. В отчёте японской полиции значилось: «Смерть от проникающего ранения неизвестным предметом. Личность преступника не установлена». Русская миссия не стала настаивать на дальнейшем расследовании. Прошло несколько лет. Япония менялась, хоронила старых богов и строила новую империю. О трёх великих кланах никто не вспоминал. О человеке со шрамом на лбу тоже. Но иногда, в душные токийские ночи, когда ветер завывал в переулках и фонари гасли сами собой, можно было увидеть тень — высокую, худую, с неестественно прямой спиной. Она скользила по улицам, останавливалась у домов, где жили иностранцы, и исчезала до утра. Никто не знал, что ей нужно. Никто не хотел знать. Тишина хранила свои тайны. А в Петербурге, в кабинете начальника Особого отдела, лежала копия последнего письма Карамазова. Её перечитывали много раз, пытаясь найти хоть какой-то намёк, хоть какую-то зацепку. Но письмо было полно страха и пустоты. «Тьма существует. И она здесь». Больше ничего ИЗ АРХИВОВ ОРДЕНА Секретная записка начальника Особого отдела «Старообрядцы» министру внутренних дел, 1883 год: «...Доношу, что расследование обстоятельств гибели сотрудника Карамазова М.Н. в Токио результатов не дало. Японская сторона хранит молчание, наши контакты в правительственных кругах не могут или не хотят пролить свет на произошедшее. Тело погибшего имело характерное ранение — идеально ровное сквозное отверстие в черепе, не оставляющее следов на коже. Подобных ранений в нашей практике не встречалось. Предположительно, использовано оружие или метод, нам неизвестный. Карамазов перед смертью вёл наблюдение за неким лицом с характерным шрамом на лбу. Лицо это исчезло сразу после гибели нашего сотрудника. Установить его личность не представляется возможным. Рекомендую временно воздержаться от направления новых агентов в Японию. Ситуация там остаётся неясной и потенциально опасной». Резолюция министра: «Согласен. Дело закрыть до появления новых обстоятельств».