2.34. Истоки: попутчик из Хабаровска (филлер)

Остап Ибрагимович Бендер, великий комбинатор, сын турецко-подданного (как он сам себя аттестовал), идейный борец за денежные знаки и человек, которому в данный момент очень сильно мешали жить люди в кожаных тужурках с маузерами на боку, нёсся по перрону вокзала как угорелый. Позади остался город, где он провернул очередную, не вполне законную операцию с продажей билетов на несуществующий пароход. Впереди маячил состав, который вот-вот должен был отправиться куда-то на восток — Остапу было всё равно, лишь бы подальше от греха. Он вскочил на подножку последнего вагона уже на ходу, ввалился в тамбур и, тяжело дыша, привалился к холодной стене. — Уф-ф-ф, — выдохнул он, поправляя знаменитый зелёный в талию костюм, который уже изрядно поистрепался в последних приключениях. — Кажется, лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Тронулся именно в тот момент, когда я собирался погреть руки у чужого костра. Поезд набирал ход. Остап перевёл дух, причесал пятернёй шевелюру и решительным шагом направился искать свободное купе. Деньги на билет он, разумеется, не тратил — в этом не было никакой надобности, когда есть природное обаяние и умение договариваться с проводниками. Проводница, пожилая грузная женщина с лицом, выражавшим глубочайшее презрение ко всем пассажирам вообще и к молодым людям в зелёных костюмах в частности, долго не хотела его пускать. Но Остап пустил в ход тяжёлую артиллерию. — Гражданочка, — заговорил он вкрадчиво, — вы только посмотрите на этого молодого человека. Разве он похож на безбилетника? Это же крупный деятель Центросоюза! Едет с важнейшей миссией на Дальний Восток организовывать рыбные концессии. Неужели вы хотите сорвать выполнение пятилетки в четырнадцать месяцев? Проводница подозрительно оглядела потрёпанный костюм, но слово «Центросоюз» произвело магическое действие. Через пять минут Остап уже входил в купе, где у окна сидел неразговорчивый пассажир. Мужчина был лет сорока, одет в простой, даже бедноватый пиджак, но сидел с неестественно прямой спиной. Остап, обладавший зорким глазом профессионального авантюриста, сразу отметил странности. Руки у попутчика были чистыми, с аккуратными ногтями, но на пальцах — мозоли, какие бывают только у тех, кто много лет провёл с оружием. Лицо спокойное, почти каменное, но глаза — цепкие, внимательные, ни на секунду не останавливающиеся на одном предмете. «Интересный экземпляр, — подумал Остап, усаживаясь на нижнюю полку. — То ли чекист, то ли бывший белый офицер, залёгший на дно. В любом случае — может быть полезен или опасен. Надо прощупать». — Здорово, командир! — бодро начал он. — Едем, значит, покорять Дальний Восток? Я, знаете ли, тоже по делам. Центросоюз. Бендер — моя фамилия. Остап Ибрагимович. Сын турецко-подданного, между прочим. Папа мой, почтенный турок, всю жизнь мечтал, чтобы я стал крупным хозяйственником. И вот — выполняю отцовский наказ. Попутчик медленно перевёл взгляд на говорившего. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не представился, не кивнул, вообще никак не отреагировал на эту тираду. — Молчите? — не унимался Остап. — Это правильно. В наше время молчание — золото, а золото, как известно, самый надёжный металл. Хотя, признаться, я больше по бриллиантам специализируюсь. Но и золото уважаю. Попутчик отвернулся к окну. «Чекист, — решил Остап. — Точно чекист. Или что ещё хуже — агент ГПУ, который уже напал на мой след. Надо быть осторожным». Он не знал, что его сосед — майор Дальневосточного отдела Особого отдела «Старообрядцы» Андрей Петрович Завойко-младший, сын того самого Завойко, что в 70-х годах создавал хабаровскую резидентуру. Он вёз в Москву срочные донесения — информацию о странной активности в Маньчжурии, где, по слухам, появились люди, подозрительно похожие на японских магов из клана Годжо. И ещё он вёз небольшой артефакт — старинный крест-мощевик, который нужно было передать в руки единственному оставшемуся в живых старцу, скрывавшемуся под Москвой. Завойко тоже был настороже. Он прекрасно знал, что ГПУ активно охотится за остатками старых организаций. И тут появляется этот развязный тип в зелёном костюме, с подозрительной биографией про турецко-подданного папу и с неуёмной болтливостью. «Агент, — решил Завойко. — Подослан следить за мной. Или белый шпион, пытающийся войти в доверие. Надо молчать». Так они и ехали: один болтал без умолку, другой хранил ледяное молчание, и оба считали друг друга смертельно опасными противниками. На вторые сутки пути терпение Остапа лопнуло. Молчаливый сосед начинал его раздражать. Нужно было любым способом разговорить этого человека, выяснить, что он везёт, и, если повезёт, примазаться к его деньгам. В какой-то момент Завойко, проверяя сохранность артефакта, на мгновение вытащил из внутреннего кармана маленький старинный крест. Он быстро спрятал его обратно, но Остап успел заметить. — О! — оживился он. — Так вы, батенька, верующий? А я-то думал, вы чекист. А вы, оказывается, из духовного звания. Поп? Или, может быть, даже епископ в подполье? Завойко посмотрел на него с выражением глубочайшей тоски. Этот идиот считает его попом. Ну что ж, может быть, это даже хорошо. Попы ГПУ не интересуют... пока. — Допустим, — коротко ответил он, решив, что лучше поддерживать легенду, чем молчать и вызывать ещё больше подозрений. — А-а-а! — Остап просиял. — Ну наконец-то вы заговорили! А то я уж думал, что еду с памятником. Значит, поп? А из какой епархии? Далеко ли путь держите? Я, знаете ли, в религиозных вопросах тоже кое-что понимаю. У меня папа, турецко-подданный, был человеком глубоко верующим. В Аллаха, правда, верил, но это же, считай, почти то же самое. Единый Бог, как-никак. Завойко закашлялся. Сравнение православия с исламом в устах этого типа звучало настолько дико, что он даже растерялся. — Вы, наверное, везёте какие-то церковные ценности? — продолжал Остап, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Для восстановления храмов? Так я могу помочь! У меня большие связи в... э-э-э... в кооперации. Могу организовать сбыт... то есть, доставку. Очень дёшево. Себе в убыток, можно сказать, из любви к искусству. Завойко понял, что перед ним либо гениальный провокатор, либо просто сумасшедший. Но скорее второе. — У меня нет никаких ценностей, — сухо ответил он. — Еду по личным делам. — Личные дела — это хорошо, — не унимался Остап. — Личные дела всегда лучше общественных. От общественных дел одни убытки, а от личных — сплошное удовольствие. Вы, наверное, в монастырь какой-то направляетесь? В Сибири, говорят, сейчас много старых монахов скрывается. Борются с... как это... с нечистой силой. Завойко вздрогнул. Этот человек только что сказал «борются с нечистой силой». Совпадение? Или он действительно знает? — Откуда вы знаете про... про монахов? — спросил он, пристально глядя на собеседника. — Так все знают! — Остап обрадовался, что разговор наконец-то завязался. — В газетах писали. Ну, не в газетах, конечно, а так... люди говорят. Что в тайге старцы живут, молятся, бесов изгоняют. Я, знаете ли, сам как-то пытался одного беса изгнать из одного гражданина, который не хотел платить по векселю. Не помогло. Пришлось в суд подавать. Завойко снова замолчал. Он окончательно запутался. Этот тип явно не был агентом ГПУ — слишком глуп и болтлив. Но и не был случайным попутчиком — слишком много знал. Или не знал, а просто нёс околесицу? Остап, между тем, разошёлся не на шутку. Он начал пересказывать всё, что слышал о церкви от советских агитаторов, перемешивая это с собственными фантазиями. — Вот вы, попы, говорите: «Бог, душа, райские кущи». А я считаю, что рай — это место, где много денег и никто не задаёт лишних вопросов. Это, кстати, вполне материалистический подход. Как вам моя теория? Завойко молчал, глядя в окно. В его голове созревал план. Поезд подходил к небольшой станции где-то за Уралом. Завойко уже несколько часов мучительно размышлял, что делать с этим подозрительным соседом. Вдруг в тамбуре послышался топот, крики: «Граждане, проверка документов!» Завойко напрягся. Он знал, что его документы безупречны, но после встречи с этим чудаком любая проверка казалась опасной. Остап тоже напрягся. Он узнал голоса — это были те самые люди в кожанках, которые гнались за ним ещё с того города. Они его выследили! — Чёрт! — выдохнул он, заметавшись по купе. — Это за мной! Завойко посмотрел на него. «За ним? — мелькнула мысль. — Или он говорит это, чтобы сбить меня с толку?» Крики приближались. Остап лихорадочно соображал, куда бежать. В окно? Но поезд стоял, можно выскочить на перрон, но там наверняка тоже ищейки. В этот момент Завойко принял решение. Он решил, что эти люди — за ним. Слишком много совпадений: этот болтливый тип, его странные вопросы, теперь погоня. Ясно — это облава ГПУ на остатки Ордена. — Прощайте, — коротко бросил он Остапу, рванул оконную раму и, не обращая внимания на высоту, выпрыгнул наружу. Остап застыл с открытым ртом. Попутчик кубарем покатился по насыпи, вскочил и через секунду исчез в густом лесу, тянувшемся вдоль путей. — Ах ты ж... — только и успел сказать Остап, как дверь купе распахнулась. — Руки вверх! Бендер, вы арестованы! Через минуту Остапа уже вели по перрону под конвоем. Он оглянулся на поезд и вдруг заметил на полке забытый портфель — тот самый, с которым ехал загадочный попутчик. — Гражданин начальник! — закричал Остап. — Разрешите взять мои вещи! Там документы! Очень важные! Для пятилетки! Конвоир нехотя разрешил. Остап схватил портфель и, тяжело вздыхая, побрёл в сторону станционного отделения милиции. В камере предварительного заключения Остап, не теряя присутствия духа, первым делом открыл портфель. Внутри, к его глубокому разочарованию, не было ни денег, ни золота, ни даже ценных вещей. Только толстая кипа бумаг, испещрённая какими-то пометками, схемами и картами. На одной из карт был изображён Дальний Восток с какими-то странными значками, похожими на кресты, кружки и линии. Гриф «Совершенно секретно» красовался на каждом листе. — Ну и что это за ерунда? — пробормотал Остап, перелистывая страницы. — Какая-то топографическая съёмка? Или план золотых приисков? Текста он почти не понимал. Там были отчёты о наблюдениях за «объектами», описания странных явлений, упоминания о «трёх кланах», о «проклятой энергии», о «магах из Японии». Для Остапа это была абракадабра. — Сектанты какие-то, — решил он. — Наверное, этот поп из подпольной церкви вёз свои бумажки. Но карта... карта может пригодиться. Если я скажу, что знаю, где зарыт клад, меня, может быть, выпустят. Наивность великого комбинатора не знала границ. Через неделю Остапа перевели в областную тюрьму. Там он, пользуясь относительной свободой передвижения (он умудрился очаровать надзирателя), начал прощупывать почву. Он рассказал сокамерникам, что у него есть карта сокровищ, оставленная ему отцом, турецко-подданным, который перед смертью закопал клад где-то в тайге. Сокамерники отнеслись скептически, но один из них, мелкий жулик по кличке Косой, вызвался помочь за долю малую. Косой нашёл покупателя — какого-то подозрительного типа, назвавшегося «представителем концессии». Остап назначил встречу, принёс карту, и уже предвкушал, как получит пачку денег и снова исчезнет в закат. Но покупатель оказался агентом ГПУ, который давно искал любого, кто может быть связан с «контрреволюционной церковной организацией». Остапа снова взяли, теперь уже с поличным. — Гражданин следователь! — взывал Остап, сидя в кабинете следователя. — Это просто карта! Я думал, там клад! Какая ещё церковная организация? Я вообще атеист! Моя религия — деньги! — Товарищ Бендер, — устало ответил следователь, перелистывая изъятые документы, — вы даже не представляете, во что вляпались. Эти бумаги... они не для простых смертных. Хорошо, что вы ничего в них не поняли. Иначе пришлось бы вас... ну, вы понимаете. — Не понимаю! — честно сказал Остап. — И понимать не хочу! Отпустите меня! Я исправлюсь! Я уеду в Рио-де-Жанейро и больше никогда не буду искать клады! — Поздно, — вздохнул следователь. — Придётся вам посидеть. А карту мы изымаем. И вообще, забудьте, что вы её видели. Остапа отправили обратно в камеру. Портфель исчез в недрах ГПУ. А сам великий комбинатор ещё долго сидел и размышлял о том, как же ему не повезло с этим попутчиком. — И кто бы мог подумать, — бормотал он, глядя в потолок, — что обычный поп окажется каким-то секретным агентом с картами сокровищ. А может, это был не поп? Может, это был... — он задумался, — ...да какая разница! Главное, что я опять в тюрьме. Он вздохнул и начал мысленно разрабатывать план нового побег Андрей Петрович Завойко-младший тем временем пробирался через уральскую тайгу. Он потерял поезд, потерял документы, потерял крест-мощевик, который так и остался в портфеле. Но он остался жив. Через две недели он добрался до железнодорожной станции, сел на другой поезд и всё-таки доехал до Москвы. Но в столице его ждало разочарование — старца, которому он вёз артефакт, уже не было в живых. А ГПУ рыскало по всему городу в поисках «церковных заговорщиков». Завойко ушёл в глубокое подполье. Он сменил имя, поселился в маленьком городке и до конца своих дней (а умер он в 1965 году) хранил молчание о том, кем был на самом деле. Портфель с документами и крестом так и остался в архивах ГПУ. Там он пролежал до 1956 года, пока не был передан в новый, только что созданный отдел КГБ, занимавшийся... ну, вы знаете, чем. А Остап Бендер через три месяца бежал из тюрьмы, подкупив надзирателя пачкой фальшивых квитанций, и продолжил своё победоносное шествие по стране Советов. Он так никогда и не узнал, что встретил в том поезде настоящего члена тайного ордена, ведущего войну с тьмой. Великий комбинатор остался великим комбинатором. А тайны остались тайнами.