2.43. Истоки: операция «Толкан» (филлер)

Где-то под Ивано-Франковском. Осень 1943 года. В лесах Западной Украины, где партизаны чувствовали себя как рыба в воде, а немцы — как говно в проруби, стояла уютная дача, принадлежавшая когда-то местному польскому пану. Теперь в ней обосновался человек, которого в рейхе называли не иначе как «живой герб Германии», «белокурая бестия» и «любимец фюрера». Ганс Крюгер, тридцати двух лет от роду, был настоящим суперсолдатом. Высокий, двухметровый, с руками толщиной в телеграфный столб и черепом, в котором, по мнению знавших его людей, мозг занимал не больше места, чем горошина в пивной кружке. По официальным данным, на счету Крюгера числилось около восьмисот солдат антигитлеровской коалиции. Он давил их танками, рвал голыми руками, душил, топтал, и вообще, если верить геббельсовской пропаганде, был эталонным арийцем. Правда, эталонный ариец имел одну маленькую проблему: он был туп как валенок. — Крюгер, — говорили ему командиры, — надо взять ту высоту. Крюгер брал высоту, круша всё на своём пути, и терял при этом половину роты. — Крюгер, — говорили ему, — надо организовать оборону. Крюгер организовывал так, что через час немцы бежали, а он оставался один с пулемётом и продолжал стрелять, пока не кончались патроны. Гитлер, узнавая о подвигах Крюгера, каждый раз утирал слезу умиления и приказывал награждать его очередным Железным крестом. Крюгер коллекционировал их как почтовые марки, но, впрочем, ему было всё равно. Он любил только три вещи: бухать, жрать и трахаться. Иногда — в обратном порядке. На даче под Ивано-Франковском он отлёживался после очередного ранения, полученного, когда он в одиночку разнёс партизанский отряд (тридцать человек) голыми руками. Рана была пустяковая — осколок застрял в левой ягодице, и Крюгеру требовался отдых. Отдыхал он активно: жрал, пил шнапс и развлекался с местными фрау, которых свозили к нему из окрестных сёл. — Крюгер, — сказал ему адъютант, худосочный лейтенантик в очках, — партизаны знают, что вы здесь. Надо быть осторожнее. Крюгер посмотрел на него мутным взглядом, икнул и ответил: — Пусть приходят. Я им устрою. Адъютант вздохнул и пошёл писать очередное донесение в штаб. Дача была двухэтажной, с мезонином и большим садом. Вокруг стояла охрана — двадцать эсэсовцев, которые боялись Крюгера больше, чем всех партизан вместе взятых. Потому что Крюгер, когда напивался, мог и своего зашибить. Запросто. Внутри царил бардак. На столах — горы пустых бутылок, объедки, разбросанное обмундирование. На втором этаже, в спальне, валялись три местные девицы, которых привезли накануне. Крюгер, как истинный ариец, не утруждал себя ухаживаниями: он просто указывал пальцем, и девиц доставляли к нему, как почтовые посылки. Самым важным местом на даче была уборная. Точнее, туалет — деревянная будка в конце сада, выбеленная известью, с вырезанным сердечком на двери. Стандартный сельский сортир с дыркой в полу и запахом, от которого даже мухи дохли на лету. Крюгер, при своих феноменальных объёмах потребления шнапса и местной самогонки, имел одну слабость — хроническое расстройство желудка. Каждые полчаса его могучий организм требовал освобождения. И тогда Крюгер, кряхтя и матерясь, топал через сад к заветной будке. Об этом знали все. И этим решили воспользоваться советские партизаны. Командир отряда, старый партизанский волк по кличке Дед (в миру — подполковник Семён Ильич Ковалёв, пятьдесят лет, три ранения, четыре ордена и безмерная ненависть к фашистам), сидел у карты и слушал доклад разведчиков. — Товарищ командир, — докладывал молодой парнишка с орлиным носом, — мы установили: этот гад, Крюгер, каждые полчаса бегает в сортир. Как часы. Только что пожрал — через двадцать минут уже там. — Откуда знаешь? — спросил Дед. — Наблюдали. Трое суток в кустах сидели. Он, как выпьет, так у него начинается... ну, сами понимаете. Слабительное, что ли, ему подмешивают? Или у него натура такая? Дед задумался. У него была информация, что Крюгер — не просто сумасшедший громила, а что-то вроде экспериментального солдата, напичканного какими-то препаратами. Возможно, отсюда и проблемы с желудком. — Хорошо, — сказал он. — А охрана? — Охрана — двадцать человек. Но они Крюгера боятся пуще нас. Когда он в сортир идёт, все разбегаются. Чтобы, не дай бог, под руку не попасться. Он однажды часового, который мимо проходил, за волосы схватил и в то же очко головой сунул. За то, что тот посмел рядом стоять, когда Крюгер... ну, сами понимаете. Дед усмехнулся. Картина вырисовывалась занятная. — А что, если мы его в сортире и накроем? — предложил молодой разведчик. — Заминировать, заложить взрывчатку... — Не пойдёт, — покачал головой Дед. — Он зверь. Чует опасность за версту. Если мы мину заложим, он почует. Нужно что-то другое. В этот момент в землянку вошёл связной из соседнего отряда. Он принёс весточку и... странный предмет. — Товарищ командир, — сказал он, выкладывая на стол маленький, похожий на крест предмет, — тут такое дело. К нам из Москвы гости приехали. Особые. Говорят, из какого-то там спецотдела. И передали для вас. Сказали: «Для особо важных операций. Против нечисти помогает. Взорвать можно гадов любых». Дед взял предмет в руки. Это был старинный медный крест с какой-то хитрой начинкой. К кресту прилагалась инструкция на плотной бумаге: «Святая граната. Обращаться осторожно. При активации — кинуть во врага. Действует на нечисть, демонов и особо опасных личностей, отмеченных печатью зла. Использовать в крайнем случае». — Ничего себе, — присвистнул Дед. — Святая граната? Это что, от батюшек нам подарок? — Оттуда, — туманно ответил связной. — Сказали, что Крюгер — не просто человек. Что над ним какие-то тёмные опыты ставили. И что это должно сработать. Дед почесал затылок. Спецотдел 13 он знал понаслышке. Слышал, что есть такие люди, которые с нечистью борются. Но чтобы гранату святую дали... Ладно, была не была. — Значит, план такой, — сказал он. — Ждём, когда Крюгер в сортир пойдёт. В это время двое наших подбираются к будке, открывают дверь и кидают внутрь этот... крест. А потом — драпаем. Главное — не попасть под раздачу. — А если не сработает? — спросил молодой разведчик. — Тогда, — Дед вздохнул, — тогда помянем ребят. Но должно сработать. Наши люди зря не посоветуют.

***

Ганс Крюгер проснулся после обеда с тяжёлой головой и зверским аппетитом. Накануне он выпил три бутылки шнапса и съел целого поросёнка, зажаренного целиком. Теперь организм требовал добавки и одновременно — освобождения. Он встал, натянул штаны (форму он носил редко, предпочитая домашнее тряпьё) и, пошатываясь, направился в сад. Часовые, увидев его, шарахнулись в кусты. Крюгер хмыкнул — он любил, когда его боялись. Подойдя к туалету, он с силой рванул дверь (она едва не слетела с петель) и ввалился внутрь. Будка жалобно скрипнула. Крюгер, кряхтя, пристроился над дырой и издал звук, от которого даже птицы затихли в округе. В этот момент двое партизан — те самые, молодой разведчик и его напарник, бывший охотник из местных, — уже ползли по кустам. Они видели, как Крюгер зашёл, слышали характерные звуки и понимали: время пришло. — Давай, — шепнул охотник. — Сейчас он минут на пять там застрянет. У него, видать, серьёзно. Разведчик кивнул. В руке у него была святая граната, готовая к активации. Инструкция гласила: «Достать предохранитель, прочитать краткую молитву (текст прилагается), бросить». Он прочитал молитву, хотя был комсомольцем и в бога не верил. Но когда имеешь дело с такой хренью, лучше перебдеть, чем недобдеть. Через три минуты они были у туалета. За дверью слышались мощные раскаты, стоны и ругань на немецком. Крюгер явно мучился, но и наслаждался процессом одновременно. — Пора, — сказал охотник. Разведчик рванул дверь, и перед ними предстало зрелище, достойное кисти какого-нибудь сюрреалиста. Огромный, двухметровый Крюгер сидел на корточках, спустив штаны до колен, с лицом, выражающим крайнюю степень физического усилия. В руках у него была газета (он читал её, чтобы скоротать время), а вокруг — ну, сами понимаете, что. — О, майн готт! — успел крикнуть Крюгер, прежде чем граната влетела прямо ему в живот. Партизаны захлопнули дверь и рванули в кусты так, что только пятки засверкали. Будка взорвалась. Не просто взорвалась — разлетелась на молекулы. Столб огня поднялся метров на десять, в воздухе замелькали доски, клочья бумаги и ещё какие-то фрагменты, которые партизаны предпочли не рассматривать. Охранники, стоявшие на посту, попадали на землю, закрывая головы. Некоторые бросились бежать. Никто не хотел проверять, что случилось с их командиром. Партизаны, не останавливаясь, улепётывали в лес. Они знали, что через несколько минут начнётся облава. Надо было уходить, пока немцы не очухались. — Получилось! — крикнул молодой разведчик на бегу. — Мы его убили! — Валим, валим! — заорал охотник. — Потом радоваться будем! Через час они были в расположении отряда. Дед, выслушав доклад, удовлетворённо потёр руки. — Значит, нет больше Ганса Крюгера, — сказал он. — Молодцы, ребята. Задание выполнено. Все выпили за победу, за святых, за Москву и за то, что такая гадина больше не будет топтать советскую землю. Никто не знал правды. Немцы, оправившись от шока, начали разбирать завалы. То, что они нашли, не поддавалось описанию. От будки ничего не осталось. Вокруг в радиусе десяти метров всё было залито... ну, понятно чем. Ветки деревьев были увешаны гирляндами туалетной бумаги. В воздухе стоял запах, который не выветривался неделями. Но главное — среди всего этого безобразия лежало НЕЧТО. Огромный кусок мяса, ещё дышащий. У него были руки и ноги, но очень странные. Голова отсутствовала наполовину, вместо неё было месиво. Туловище представляло собой сплошное месиво ран и ожогов. Но самое главное — это нечто подавало признаки жизни. Оно хрипело, булькало и даже пыталось шевелиться. — Господи, — прошептал адъютант, подошедший к месту. — Это Крюгер. Он жив! — Не может быть! — ахнул кто-то из солдат. Но это было так. Святая граната, предназначенная для борьбы с нечистью, против суперсолдата, напичканного тёмными экспериментами, сработала, но не так, как ожидалось. Она не убила его. Она превратила его в то, чем он был по сути — в кусок тупого, вонючего, измазанного говном мяса. Крюгер потерял ноги почти полностью (остались только культи), одну руку, половину черепа, но продолжал жить. Из того, что осталось от лица, торчал один глаз, который бессмысленно вращался. Рот превратился в дыру, из которой вырывались булькающие звуки. — М-м-м... — мычал Крюгер. — М-м-м... шнапс... баба... м-м-м... Адъютант, человек с крепкими нервами, при виде этого зрелища сначала побледнел, потом позеленел, а потом его вырвало прямо на то, что осталось от командира. — Что делать? — спросил кто-то из солдат. — Не знаю, — ответил адъютант, вытирая губы. — В лазарет его. Пусть фрицы сами разбираются. И вызовите священника. Может, он ему поможет. Когда новость о случившемся дошла до Берлина, в рейхсканцелярии чуть не случился коллективный инфаркт. Гитлер метал громы и молнии. Гиммлер заперся в кабинете и пил валерьянку. — Они превратили моего лучшего солдата в кусок дерьма! — орал фюрер. — В буквальном смысле! Кто это сделал? Партизаны?! Какие у них могут быть такие средства?! Учёные из «Аненербе» разводили руками. Святая граната? Православные артефакты? Откуда у советских партизан такое? Это же секретное оружие! Но факт оставался фактом. Крюгер больше не мог воевать. Он даже не мог пошевелиться. Он просто лежал в специальном боксе, подключённый к аппаратам жизнеобеспечения, и тупо смотрел в потолок единственным глазом. Иногда он мычал. Иногда — пукал. Это было всё, на что он был способен. Через полгода, когда стало ясно, что ни мозги, ни конечности не восстанавливаются, Крюгера отключили от аппаратов. Он умер, так и не осознав, что с ним произошло. В историю рейха он вошёл как «герой, погибший при загадочных обстоятельствах». Пропаганда сделала из него мученика. Но те, кто знал правду, предпочитали молчать. Потому что рассказывать, что твой лучший солдат погиб в сортире, обосранный и обоссаный, от взрыва какой-то святой гранаты, было как-то не комильфо. В отряде праздновали победу. Дед, однако, был задумчив. — Что-то мне не по себе, — сказал он. — Слишком легко всё прошло. Неужто этого гада так просто взяли? — А что тут думать? — удивился молодой разведчик. — Взорвали — и всё. Нету Крюгера. — Ладно, — махнул рукой Дед. — Будем считать, что задание выполнено. Прошло несколько лет. После войны, уже в мирное время, Дед случайно узнал правду от одного пленного немца, бывшего сотрудника «Аненербе». — Ваш Крюгер, — рассказал немец, — после того взрыва ещё полгода жил. Лежал такой... обрубок. Мы его кормили через трубочку, а он всё мычал: «шнапс, баба». И пукал. Много пукал. Представляете, воняло от него — как от стада коров. Медсёстры отказывались за ним ухаживать. Пришлось специальных санитаров держать. Дед, услышав это, долго смеялся. Потом пошёл в церковь и поставил свечку за упокой души раба божьего Ганса. Не за то, что убил, а за то, что так глупо и мерзко погиб. — Святая граната, — говорил он потом. — Хорошая вещь. Против нечисти — самое то. Даже если эта нечисть — тупой фриц с поносом. Оставшиеся гранаты, которые передали партизанам из Спецотдела 13, использовали ещё несколько раз. Но такого эффекта, как с Крюгером, больше не добились. Видимо, для каждой нечисти — своя граната. Говорят, что один экземпляр попал в музей ФСБ, где лежит до сих пор под стеклом с табличкой: «Экспериментальное оружие периода Великой Отечественной войны. Применялось против особо опасных целей. Эффективность подтверждена». А в партизанских мемуарах осталась глухая фраза: «В 1943 году в результате спецоперации был ликвидирован один из самых опасных гитлеровских карателей Ганс Крюгер». Подробностей никто не знал. Да и не надо. ИЗ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ИСТОЧНИКОВ Из архива Спецотдела 13, запись об использовании святой гранаты № 7-бис: «...Применена против объекта "Берсерк" (Ганс Крюгер). Результат: объект уничтожен не полностью, но выведен из строя на 100%. Установлено, что святая граната воздействует на магические импланты и генетические модификации, превращая носителя в биомассу, лишённую сознания и способности к действию. Последующая смерть объекта наступила через 6 месяцев. Рекомендуется к применению против аналогичных целей». Из личного дневника неизвестного партизана (найден в 1990-е годы): «...Сегодня мы взорвали Крюгера в сортире. Долго готовились, долго ждали. Когда он зашёл и начал там свои дела делать, мы кинули внутрь "святую гранату". Будка разлетелась в щепки. Мы думали, что от Крюгера мокрого места не осталось. Убежали. А потом узнали, что этот гад ещё полгода жил и вонял так, что его боялись все санитары. Смешно, конечно. Но если честно — правильно ему. Чтоб неповадно было на нашу землю лезть».

***

Нью-Йорк, студия CBS. Вечер 14 марта 1964 года. В Америке вовсю шла холодная война. Джонсон бомбил Вьетнам, Кастро курил сигары в ста километрах от Флориды, а по телевизору крутили передачу за передачей, разоблачающие «зверства коммунистов». Особо любили тему «освобождения Европы» — мол, не освободили, а поработили, не герои, а звери, и вообще, русские там таких ужасов натворили, что Гитлер отдыхает. В студии программы «Час правды с Уолтером Кронкайтом» царила атмосфера священнодействия. Сам Кронкайт, главный новостной лицо Америки, сидел в своём кресле с лицом, выражающим глубочайшую озабоченность судьбами человечества. Рядом с ним, на специально оборудованном месте, стояло НЕЧТО, накрытое бархатной тканью. — Добрый вечер, Америка, — начал Кронкайт своим фирменным баритоном. — Сегодня мы покажем вам то, что скрывал Кремль почти двадцать лет. Жертву советского террора, человека, который боролся за свободу народов СССР и был за это зверски искалечен. Ткань сдёрнули. Камеры приблизились. Под тканью обнаружилось то, что когда-то было человеком. Точнее, то, что от него осталось. Обрубок. Культя с культей. В инвалидном кресле, напичканном трубками, датчиками и системами жизнеобеспечения, лежало нечто, больше всего напоминающее переваренный пельмень, которого кот выплюнул после неудачного обеда. Это был Ганс Крюгер. Из того, что раньше было лицом, торчал один мутный глаз, бессмысленно вращающийся в орбите. Вместо рта зияла дыра, из которой периодически вырывались булькающие звуки. Тела не было — была бесформенная масса, замотанная в бинты и подключённая к куче приборов. От него разило за версту — даже через телеэкран операторы морщились. Кронкайт, профессионально улыбаясь, поднёс микрофон к этому месиву. — Ганс Крюгер, — произнёс он с пафосом, — вы — живой свидетель того, что коммунисты творили в Европе. Расскажите Америке вашу историю. — Бль-мль-мль... — ответил Крюгер. — Шнапс... баба... пу-пу-пу... — Он говорит, что был зверски замучен в советских застенках, — перевёл Кронкайт, ни слова не поняв, но сохраняя серьёзное лицо. — Он потерял всё, но сохранил веру в свободу. — Пу-у-у-у... — подтвердил Крюгер и издал звук, подозрительно похожий на пердение. В студии запахло так, что операторы начали хвататься за носы. Кронкайт, человек с железными нервами, побледнел, но продолжал вести эфир. — Вы видите, Америка, — сказал он, зажимая нос платком, — как коммунисты расправляются с теми, кто борется за правду. Этот благородный рыцарь, этот герой, сражавшийся за свободу народов СССР, превращён в инвалида. Но дух его не сломлен! — Бль-мль-мль! — подтвердил Крюгер и пукнул уже громче. В студии началась паника. Ассистенты метались, пытаясь проветрить помещение, но запах был такой, что хоть противогазы надевай. — Это... э-э-э... последствия пыток, — нашёлся Кронкайт. — Врачи говорят, что у него повреждены внутренние органы. Но сердце бьётся! Сердце настоящего борца! — Пу-пу-пу... — прохрипел Крюгер, и из его дыры вылетел сгусток чего-то зелёного, попав прямо на пиджак ведущего. Кронкайт, сохраняя профессионализм, смахнул это дело и продолжил: — Мы должны помнить, Америка! Мы должны не допустить, чтобы такие зверства повторились! Спасибо вам, Ганс Крюгер, за ваше мужество! Камера показала крупным планом мутный глаз Крюгера, в котором не было ни мысли, ни чувства, только тупое животное существование. Потом передача закончилась, и в студии началась эвакуация. Крюгера укатили обратно в его специальный бокс, где он продолжил своё растительное существование, питаясь через трубочку и периодически пукая. А в это время, в комнате отдыха, оборудованной с минимальным комфортом (пара диванов, стол, радиоприёмник и, с недавних пор, маленький чёрно-белый телевизор «Рекорд», который ловил всего два канала, но иногда, чудом, пробивался и западный сигнал), собрались те, кого в народе называли «специалистами по нетрадиционным угрозам». В углу, развалившись на диване, сидел дядя Витя — Виктор Семёнович Семёнов, тридцать один год, майор, ветеран войны, человек, который в двенадцать лет молился на Прохоровском поле и выжил. Рядом с ним — полковник Воронов, уже старый, седой, но всё ещё с тем же пронзительным взглядом. Чуть поодаль — старший лейтенант Коля, молодой дар, и ещё пара сотрудников. На экране как раз шла запись той самой передачи, которую удалось перехватить техническим гениям отдела. — О, смотрите, — Коля ткнул пальцем в экран, — опять нашего Крюгера показывают. В смысле, то, что от него осталось. Дядя Витя придвинулся ближе. — Ну-ка, ну-ка... Ага, тот самый. «Благородный рыцарь». Ганс Крюгер. Живой герб рейха. А теперь — вонючий обрубок с поносом. На экране Крюгер как раз издал свой коронный звук. В комнате грохнул хохот. — Ой, не могу! — заржал Коля, хватаясь за живот. — Он пукнул! Прямо в эфире! А этот, Кронкайт, делает вид, что так и надо! — А ты смотри, как он ловко от зелёного сгустка увернулся, — заметил Воронов, вытирая слезу. — Прямо как заправский циркач. Дядя Витя смотрел на экран с особенным удовольствием. Он помнил этот день — 1943 год, партизанский отряд, ту самую операцию «Толкан». Он тогда был ещё пацаном, но историю эту слышал от самих участников. — Слушайте, — сказал он, отсмеявшись, — а ведь это мы его так. Не мы, конечно, наши, из партизан. Им тогда из отдела гранату святую передали. Для особо опасных целей. И они её использовали по назначению. — По назначению? — переспросил Коля. — Это в сортире? — Именно, — кивнул дядя Витя. — Крюгер туда ходил по нужде. У него, видите ли, желудок слабый был. Они дверь открыли, гранату кинули — и привет. Думали, что разнесло его в клочья. А он, оказывается, выжил. Правда, в таком вот виде. — А что с ним теперь? — спросил кто-то. — Да живёт где-то в Германии, под колпаком у американцев. Они его в пропаганде используют. Выставляют как жертву советских зверств. Типа, смотрите, каких людей русские покалечили. — А правду они знают? — ухмыльнулся Коля. — Какую правду? — дядя Витя широко улыбнулся. — Правду, что он в сортире сидел, когда его гранатой накрыло? Что он обосранный и обоссаный из туалета вылетел? Что его потом полгода вонючим мясом кормили через трубочку? Да они скорей удавятся, чем такое признают. Им нужен герой. А герой пукает — и ладно. На экране Крюгер снова издал булькающий звук. Кронкайт, уже зелёный от вони, закруглял передачу. — Благодарю вас, Ганс Крюгер, — сказал он, зажимая нос. — Ваш подвиг никогда не будет забыт свободным миром! — Пу-у-у-у! — ответил Крюгер, и телевизор замигал от помех. В комнате Спецотдела 13 стоял такой хохот, что даже охрана наверху забеспокоилась. Дядя Витя сидел за столом, пил чай и смотрел в одну точку. Рядом пристроился Коля, всё ещё улыбаясь. — Слушай, дядя Витя, — спросил молодой, — а ведь это ж надо так... В туалете... С гранатой... И что, правда ничего не осталось? — Ну почему не осталось, — усмехнулся Виктор. — Осталось. Вон, на экране видел. Культи, трубки и запах. Говорят, от него до сих пор разит так, что медсёстры по две смены работают, а потом в отставку уходят. Американцы ему специальный бокс сделали с вытяжкой, но не помогает. Он же теперь... как бы это сказать... не контролирует процессы. — А он вообще понимает, что происходит? — спросил Коля. — Да откуда? У него мозгов и раньше было, как у курицы. А сейчас так вообще одна каша. Он только три слова знает: «шнапс», «баба» и «пу». Ну, последнее — это не слово, это рефлекс. Они помолчали. — И всё равно, — сказал Коля, — смешно. Они его как героя выставляют. А он на всю Америку пердит. — А ты думал, — дядя Витя поднял палец. — В этом вся ирония. Враг может быть страшным, может быть сильным, но если он тупой и вонючий — рано или поздно это вылезет наружу. Вот Крюгер — символ всей нацистской Германии. Снаружи — герой, рыцарь, сверхчеловек. А внутри — говно, которое рано или поздно вылезет наружу. — Философски ты подходишь, — уважительно заметил Коля. — А то, — улыбнулся Виктор. — Я, брат, много чего повидал. И знаешь, что понял? Самое смешное — всегда правда. А самое страшное — ложь. А тут правда такая, что ложь американская просто лопается от смеха. Он допил чай и встал. — Ладно, пойду спать. Завтра опять работа. А ты, если эту передачу ещё раз увидят, запиши на плёнку. Будем на досуге пересматривать. Для поднятия боевого духа. — Есть, товарищ майор! — козырнул Коля. Эпилог В специальном помещении, оборудованном системой вентиляции, которая работала круглосуточно, лежал Ганс Крюгер. Рядом с ним сидел санитар, читал газету и время от времени менял подгузники. — Пу-у-у, — сказал Крюгер. — Да знаю я, знаю, — отмахнулся санитар. — Щас проветрим. Он открыл форточку. Ветер вытянул вонь наружу, но ненадолго. Крюгер снова пернуо. — И как тебя только американцы героем называют, — пробормотал санитар. — Герой... Герой из выгребной ямы. — Шнапс, — вдруг чётко произнёс Крюгер. Санитар вздрогнул. — Что?! — Шнапс, — повторил обрубок. — Ты... ты говорить умеешь?! — Баба, — добавил Крюгер и снова пукнул. Санитар перекрестился (хотя был католиком) и вышел из бокса. В докладе он написал: «Объект проявляет остаточную речевую активность. Словарный запас: три слова. Рекомендуется продолжить наблюдение». Наблюдение продолжалось ещё много лет. Крюгер умер в 1988 году , так и не сказав больше ничего внятного. Но вонь, говорят, стояла такая, что бокс пришлось заколотить и снести. А запись той передачи долго ещё ходила по рукам в Спецотделе 13. Её смотрели, пересматривали и каждый раз хохотали до слёз. — Герой, — говорил дядя Витя. — Благородный рыцарь. Пукающий рыцарь. Жаль, что рыцарей таких мало. Может, и войны бы не было. ИЗ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ИСТОЧНИКОВ Из дневника сотрудника Спецотдела 13, запись от 15 марта 1964 года: «...Вчера смотрели американскую передачу. Там нашего старого знакомого, Крюгера, показывали. Помните, тот, который в 43-м в сортире подорвался? Так вот, он жив. То есть, как жив... Лежит такой обрубок, пердит и мычит. А американцы его как героя выставляют, жертву советских зверств. Мы ржали полночи. Особенно когда он пукнул прямо в эфире. Воронов сказал, что это лучшая пропаганда против Америки, но использовать нельзя — не поверят. Слишком смешно». Из архива Спецотдела 13, пометка на полях дела «Крюгер, Ганс»: «...1964 год. Зафиксировано использование объекта в пропагандистских целях США. Объект демонстрирует полную невменяемость и физиологическую неконтролируемость. Рекомендуется не реагировать официально. Неофициально — использовать как источник юмора для поднятия боевого духа личного состава». Из устных воспоминаний ветерана Спецотдела 13 (записано в 2005 году): «— А правда, что Крюгер на всю Америку перданул? — Правда. — И что, это показывали? — Показывали. — А американцы не поняли? — Поняли. Но им было уже всё равно. Им же надо было врага рисовать. А какой враг может быть серьёзным, если его главный герой — вонючий обрубок, который только и умеет, что пердеть?» — Так что, наша пропаганда победила? — Нет, сынок. Победила жизнь. Самая лучшая пропаганда — это правда. А правда иногда бывает смешнее любой лжи».