3.2. Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе

Климент спал. Но это был не просто сон. Это было кино. Это была греза, достойная кисти самого Сальвадора Дали, если бы тот вдруг решил стать фэшн-дизайнером и заодно заделался порнографом. Он шёл по Гинзе. Солнце светило, но не слепило, а ласково золотило его кудри, которые сегодня лежали идеально — ни одного торчащего волоска, только упругая, блестящая волна, достойная рекламы шампуня. На нём было то самое двубортное пальто цвета мокрого асфальта, которое он купил вчера. Оно сидело идеально — подчёркивало тонкую талию, делало плечи чуть шире, а полы развевались на лёгком ветерке с такой грацией, будто сам ветер был нанят специально для этого дефиле. Прохожие замирали. Женщины всех возрастов — от школьниц до старушек с собачками — провожали его взглядами, полными томного восхищения. Мужчины кусали локти и с завистью смотрели на свои унылые куртки. Даже голуби, и те, казалось, ворковали как-то особенно проникновенно, когда он проходил мимо. — Ах, какой мужчина! — шептала пожилая японка, роняя веер. — Кто этот красавец? — вздыхала девушка-студентка, чуть не врезавшись в столб. Климент шёл, небрежно поигрывая ключами от квартиры (которые в его воображении почему-то стали золотыми), и ловил на себе взгляды. Это было упоительно. И тут из-за угла выплыла ОНА. Мэй Мэй. Она была в своём неизменном элегантном платье, с идеально уложенными светлыми волосами, заплетёнными в две косы. Её глаза, обычно прикрытые и выражающие скуку, вдруг широко распахнулись, когда она увидела его. — Климент-кун? — её голос, обычно ровный и холодный, дрогнул. — Это... это вы? — Собственной персоной, — ответил он, чуть наклонив голову и поигрывая бровью. — Нравится? Мэй Мэй прижала руки к груди, и на её лице появился тот самый румянец, который, по слухам, никто никогда не видел. — Это... это самое прекрасное пальто, которое я когда-либо видела, — прошептала она. — А человек в нём... вы просто божественны. Климент скромно потупил взгляд, но внутри у него всё пело. Внезапно из-за спины Мэй Мэй выскочил Уй Уй. Маленький, аккуратный, в своей обычной курточке (потому что он же лох, куртку носит). Увидев Климента, он замер, и его челюсть медленно, очень медленно поползла вниз. Глаза стали размером с блюдце. — Климент-сан... — выдохнул он. — Вы... вы как с обложки! — Знаю, малыш, — снисходительно ответил Климент, потрепав его по голове. — Учись, пока я жив. И тут он увидел Тадеуша. Тадеуш стоял в сторонке, прислонившись к фонарному столбу, и на нём была... куртка. Обычная, тёмно-синяя, практичная, утеплённая куртка, которую он вчера купил в каком-то масс-маркете, пока Климент выбирал шедевр. Куртка сидела мешком, пуговицы топорщились, и в сочетании с вечно каменным лицом Тадеуша это выглядело настолько уныло, что даже вороны, пролетавшие мимо, каркали как-то сочувственно. Тадеуш смотрел на Климента. В его глазах, обычно холодных и аналитических, сейчас читалась целая гамма чувств: зависть, досада, осознание собственного ничтожества и, кажется, лёгкое удивление тем, как можно быть таким стильным. — Тадек! — радостно крикнул Климент, помахав рукой. — Иди сюда, друг мой! Поздоровайся с прекрасной дамой! Тадеуш отлепился от столба и медленно побрёл к ним. И тут произошло то, что добило его окончательно. Мимо проходил пожилой японец в форме дворника. Он увидел Тадеуша, его унылую куртку, его вечно озабоченное лицо и, видимо, принял его за коллегу. — Сумимасен, — вежливо сказал он, протягивая Тадеушу метлу. — Вы не могли бы подмести вот здесь? А то ваши товарищи, кажется, забыли. Тадеуш замер. Его глаз дёрнулся. — Я... я не... — О, не стесняйтесь! — улыбнулся дворник. — Работа не зазорная. Держите! Он всучил Тадеушу метлу и, довольно кивая, удалился. Тадеуш остался стоять с метлой в руках, и в этот момент порыв ветра взметнул его унылую куртку, делая его похожим на пугало. Прохожие, которые только что восхищались Климентом, теперь косились на Тадеуша и перешёптывались: — Смотри, это, наверное, его слуга. — Да, богатые люди часто водят с собой таких... мрачных помощников. — Бедняга, даже одевают его плохо, чтобы не затмевал хозяина. Тадеуш сжал метлу с такой силой, что древко жалобно хрустнуло. Климент подошёл к нему, положил руку на плечо (пальто при этом издало тихий, но очень дорогой шелест) и сказал: — Не переживай, Тадек. Ты тоже ничего. В своей нише. Ну, в нише дворников, я имею в виду. Мэй Мэй захихикала, прикрывая рот ладошкой. Уй Уй восхищённо хлопал глазами. А Тадеуш... Тадеуш просто стоял и смотрел на Климента взглядом, который мог бы испепелить бетонную стену. В этом взгляде читалось: «Я тебя убью. Не сейчас, но обязательно». И тут... ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! Климент подпрыгнул так, что едва не свалился с дивана. В ухо ему тыкалось что-то холодное, вибрирующее и на редкость противное. Он открыл глаза. Над ним стоял Тадеуш. В руке у него был телефон, экраном прямо в ухо Клименту. Будильник орал как резаный. — Семь утра, — бесстрастно сообщил Тадеуш. — Вставай. В школу опоздаем. Климент посмотрел на него мутным взором. На Тадеуше была та самая унылая куртка, в которой он только что фигурировал во сне. Правда, метлы в руках не было. Но выражение лица было такое же — каменное, с лёгким оттенком превосходства. — Тадек... — простонал Климент, падая обратно на подушку. — Ты... ты мне сон испортил! Самый лучший сон! Где я был королём, а ты дворником с метлой! — Я всегда буду твоим кошмаром, — спокойно ответил Тадеуш. — А теперь вставай. И хватит дрыхнуть в пижаме с оленями. Тебе уже не пять лет. — Мне сорок, — пробормотал Климент, пытаясь нашарить ногами тапки. — И я имею право на маленькие радости. Олени — это святое. Он сел на диване, потирая заспанное лицо. Кудри торчали во все стороны, под глазами залегли синяки (поспал меньше трёх часов). Пижама сбилась, один олень смотрел на Тадеуша с немым укором. — Я спал всего ничего! — взвыл Климент. — Я имею право на отдых! Я заслужил! — Ты имеешь право на завтрак, кофе и сборы, — отрезал Тадеуш. — Через полчаса выходим. И надень что-нибудь приличное. Например, своё новое пальто. Климент замер. Потом его лицо медленно расплылось в улыбке. — Пальто! Точно! — он вскочил, едва не запутавшись в одеяле. — Я сейчас! Я мигом! Я буду как огурчик! Ну, или как помидорчик, но в пальто! Он умчался в ванную, откуда тут же донеслись звуки падающих предметов, приглушённые проклятия и шум воды. Тадеуш посмотрел на часы, вздохнул и пошёл на кухню варить кофе. Через десять минут Климент вылетел из комнаты уже одетый — пальто сидело на нём почти так же идеально, как во сне. Почти — потому что в реальности кудри торчали не так живописно, а под глазами были синяки. — Ну как? — спросил он, крутясь перед Тадеушем. — Я похож на героя? — Ты похож на человека, который не спал трое суток и надел пальто, чтобы скрыть это, — ответил Тадеуш, протягивая ему кружку кофе. — Эстеты не спят, — отмахнулся Климент, принимая кофе. — Эстеты творят. А творчество, знаешь ли, требует жертв. — Твоя жертва — мой сон, — напомнил Тадеуш. — Ты храпел. — Я не храпел! Я пел серенады своей будущей славе! Тадеуш ничего не ответил. Он просто допил кофе и направился к выходу. — Идём. Уй Уй нас заждался. Кстати, он сегодня тоже в куртке. Будешь над ним смеяться? — Непременно! — радостно ответил Климент, нахлобучивая на голову шапку (потому что на улице было всего плюс двенадцать, и пальто, при всей его красоте, грело не очень). — Я ему скажу: «Вот видишь, лох, а я в пальто!» — Ты в пальто, но с шапкой, — заметил Тадеуш. — Это винтаж! Это стиль! Это... — Это идиотизм, — закончил Тадеуш, открывая дверь. — Идём уже, герой-любовник. Климент, поправляя воротник и мысленно возвращаясь к сладким сценам сна, вышел вслед за ним в промозглое токийское утро. Реальность была сурова, но пальто было при нём. А значит, всё не так уж плохо. Климент выпорхнул из подъезда, как бабочка, только что прошедшая курс повышения самооценки. Пальто сидело идеально, кудри игриво вились на утреннем ветерке, а в глазах горел огонь человека, который точно знает: сегодняшний день войдёт в историю как день триумфа эстетики над серостью бытия. Он сделал несколько шагов, наслаждаясь тем, как полы пальто развеваются, создавая вокруг него ауру загадочности и шарма. Прохожих пока было мало, но Климент мысленно уже собирал восхищённые взгляды, которые, несомненно, посыплются на него градом. Тадеуш вышел следом, запер дверь и, не глядя на напарника, зашагал в сторону метро. На нём была та самая унылая куртка, которая, казалось, поглощала свет и надежду. В ней он выглядел как человек, который только что узнал, что налоговая нашла ошибку в его декларации за последние пять лет. — Тадек, ну посмотри на меня! — воскликнул Климент, догоняя его и забегая вперёд, чтобы оказаться прямо перед ним. — Ты видишь это совершенство? Ты ощущаешь эту эстетику? — Я ощущаю, что мы опаздываем, — ответил Тадеуш, обходя его по широкой дуге. Климент не сдавался. Он крутанулся на месте, заставив пальто взметнуться красивым колоколом. — Это не просто одежда, Тадек! Это заявление! Это вызов серости! Это... — Шапку надень, — перебил Тадеуш. — Уши отморозишь. Климент замер и с ужасом посмотрел на шапку, которую держал в руке. Это была обычная вязаная шапка, которую он ненавидел всеми фибрами своей эстетской души. Она была тёмно-синей, без помпончика, без всяких изысков — просто кусок трикотажа, призванный защищать от холода. Уродство. — Тадек, — голос Климента дрогнул, — ты предлагаешь мне надеть ЭТО с моим пальто? Ты понимаешь, что это преступление против стиля? Это всё равно что к смокингу надеть валенки! — Надень, — повторил Тадеуш тоном, не терпящим возражений. — Простынешь — потащу на себе в больницу. У меня спина слабая. Климент посмотрел на шапку, потом на Тадеуша, потом снова на шапку. В его глазах боролись два чувства: любовь к прекрасному и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил, но не до конца. — Ладно, — сказал он трагическим шёпотом. — Но я не буду её носить. Я положу её в портфель. Если станет совсем холодно — достану. Но только в крайнем случае! Только если начнётся ледниковый период! Он решительно распахнул портфель, засунул шапку внутрь и с облегчением захлопнул крышку. — Всё. Шапка в тюрьме. Теперь мы можем идти дальше, и ничто не омрачает мой образ. — Твой образ омрачает твоя глупость, — буркнул Тадеуш, но Климент уже не слушал. Они двинулись по улице. Климент шёл, как по подиуму, ловя своё отражение в каждой витрине. Тадеуш плёлся рядом, сжимая в руке термос с кофе и мечтая о том, чтобы день поскорее кончился. — Слушай, Тадек, — вдруг оживился Климент, — а ты знаешь, что я чувствую себя сейчас как Яков Андреевич Штольц? Помнишь, мы читали его дневники? Он тоже любил стильно одеваться. Тадеуш поморщился. Он знал, что сейчас начнётся лекция. — Штольц, — продолжил Климент, — был настоящим эстетом. Представляешь, он в восемнадцатом веке таскался по Европе, всех обманывал, с магами японскими встречался, и при этом умудрялся выглядеть с иголочки. Я читал, что он даже в походе носил кружевные манжеты. — Он носил кружевные манжеты, потому что они были частью формы, — поправил Тадеуш. — И потому что в восемнадцатом веке это было нормально. — А вот и нет! — возразил Климент. — Он специально заказывал их у лучших портных, чтобы выделяться. Он понимал, что стиль — это оружие. Как и моё пальто. Ты посмотри, как я в нём выгляжу! Это же бомба! — Ты выглядишь как человек, который украл пальто у гангстера и теперь пытается скрыться, — отрезал Тадеуш. — Это потому что ты не понимаешь. — Климент вздохнул. — А вот Степан Никитич Кукубенко, тот точно бы понял. Помнишь его? Ну, тот самый, который пруссакам щелбаны раздавал в восемнадцатом веке? Вот у него был стиль! Он даже в походе умудрялся выглядеть как картинка. Императрица Елизавета над ним угорала, но уважала. — Кукубенко был идиотом, который ходил в парике и путал врагов своей внешностью, — сухо заметил Тадеуш. — Его чуть не убили, потому что приняли за девушку. — Вот! — Климент поднял палец. — Именно! Это же гениально! Он использовал свою внешность как прикрытие! Враги расслаблялись, а он им — щелбан, и готово. Я тоже так могу. В этом пальто меня никто не заподозрит. — Тебя уже приняли за девушку, — напомнил Тадеуш. — И не раз. — Это комплимент! — отрезал Климент. — Значит, я красивый. Они свернули в переулок. Здесь было тише, и разговор продолжился в более спокойном тоне. — А ещё я восхищаюсь Остапом Бендером, — мечтательно сказал Климент. — Вот это был аферист! Ты представляешь, как он японского мага развёл? В тридцать восьмом? Хираяму Годзё, между прочим! И ведь даже не маг, а просто жулик. А сделал так, что тот полжизни потом позор смыть не мог. — Бендер был уголовником, — строго ответил Тадеуш. — И его методы... скажем так, не для нашей работы. — Но он же талантливо работал! — не сдавался Климент. — Он умел втереться в доверие, создать легенду, вытащить информацию. Это же всё нам пригодится! — Нам пригодится дисциплина и профессионализм, — отрезал Тадеуш. — А не аферы в стиле «сорок четыре способа отъёма денег у населения». Бендер, конечно, был харизматичным жуликом, но он не был агентом. Он работал на себя. А мы работаем на страну. — Ну и что? — Климент махнул рукой. — Зато у него характер был! Настоящий авантюрист! Как Штольц, как Кукубенко. Они не боялись рисковать, не боялись выделяться. А ты всё время зарываешься в свои инструкции. — Инструкции написаны кровью, — холодно сказал Тадеуш. — И если ты их нарушишь, можешь закончить как Карамазов. С дырой во лбу. Климент на секунду замялся, но быстро пришёл в себя. — Карамазов был герой, — сказал он тише. — Он пытался узнать правду. Его убили, но он не сдался. Я бы тоже хотел так. — Ты бы хотел, чтобы тебя нашли с дырой во лбу, пока ты спишь? — уточнил Тадеуш. — Нет, я хотел бы умереть красиво. — Климент поправил воротник. — Например, в этом пальто. Чтобы все потом говорили: «Какой стильный был покойник». Тадеуш тяжело вздохнул. Они вышли из переулка на более оживлённую улицу. До станции оставалось минут пять. — Знаешь, Тадек, — вдруг сказал Климент, — я вот думаю: а если бы мы жили в те времена, мы бы тоже стали легендами? Штольц, Кукубенко, Бендер... все они оставили след в истории. А что оставят после себя два придурка из ФСБ, которые шпионят за японскими магами и спорят о пальто? — Они оставят отчёты, — ответил Тадеуш. — И, возможно, предотвратят пару катастроф. Этого достаточно. — Для тебя достаточно, — вздохнул Климент. — А мне хочется славы. Чтобы про меня писали в архивах. Чтобы будущие агенты восхищались моим стилем и моими подвигами. — Будут, — пообещал Тадеуш. — Если ты не перестанешь думать о стиле и не начнёшь думать о безопасности, то в архивах появится запись: «Агент Климент погиб из-за того, что слишком долго выбирал пальто». — Остроумно, — обиделся Климент. — Но я тебя прощаю. Ты просто завидуешь. — Чему? — Моему вкусу. Моему шарму. Моему пальто. — Климент любовно погладил лацкан. — Я завидую твоей способности нести чушь даже в семь утра, — ответил Тадеуш. — Это талант. — Вот видишь, ты признаёшь мои таланты! — обрадовался Климент. — Прогресс! Они подошли к перекрёстку, где нужно было свернуть к станции. Народу становилось больше, и Климент снова выпрямился, готовясь к восхищённым взглядам. Но прохожие спешили по своим делам, не обращая на него внимания. Один мужик в деловом костюме даже толкнул его плечом, даже не извинившись. — Дикари, — прошептал Климент. — Не понимают искусства. — Они понимают, что опаздывают на работу, — заметил Тадеуш. — В отличие от тебя. — Я тоже опаздываю, но я опаздываю красиво. — Климент поправил портфель, в котором лежала шапка. — Кстати, о портфеле. Надо будет купить новый. Кожаный. Чтобы под цвет пальто. И чтобы внутри были отделения для гранат и для шапки. Шапка заслуживает отдельного отделения. — Шапка заслуживает быть на голове, — отрезал Тадеуш. — Но ты же эстет. — Именно! — Климент просиял. — Ты начинаешь понимать. Они вошли в переулок, сокращая путь к станции. Здесь было тихо и безлюдно, только редкие прохожие спешили по своим делам. Клиент уже открыл рот, чтобы продолжить лекцию о преимуществах двубортных пальто перед куртками, как вдруг... Из подворотни прямо перед ними вывалился человек. Он не вышел, не вышагнул, а именно вывалился — словно его только что вышвырнули из бара, хотя было семь утра и никакие бары ещё не работали. Это был высокий, накачанный парень с загорелой кожей и невероятными фиолетовыми волосами, которые торчали в разные стороны, будто он сунул палец в розетку. Одет он был в рваные джинсы, старые кеды, которые помнили ещё эпоху Сэнгоку, и обычную белую майку-алкоголичку, настолько тонкую, что сквозь неё просвечивали татуировки (или просто грязь — Климент не разобрал). На майке красовалось пятно, которое могло быть кетчупом, а могло быть и чем-то похуже. Самое главное — парень был зол. Не просто не в духе, а именно зол: брови нахмурены, кулаки сжаты, взгляд исподлобья, способный прожечь бетон. Он зыркнул на них, как бык на красную тряпку. Климент замер на полуслове. Его эстетское сердце на миг остановилось, а потом забилось с удвоенной силой — от восторга. — Тадек, — прошептал он, дёргая напарника за рукав унылой куртки. — Ты видишь это чудо? Тадеуш, который уже успел оценить незнакомца на предмет угрозы, коротко кивнул. — Вижу. — Это же бомж! — восхитился Климент, стараясь говорить тихо, но от возбуждения голос предательски дрожал. — Настоящий, живой токийский бомж! В майке при плюс двенадцати! С ума сойти! Это же просто ходячий мем! Тадек, ущипни меня, я в раю! — Не ори, — одними губами сказал Тадеуш, но Климент уже не слушал. Он шагнул вперёд, расправил плечи, чтобы пальто смотрелось максимально эффектно, и выдал фирменный смех — тот самый, который Тадеуш ненавидел больше всего на свете. Смех был громким, заливистым и совершенно неуместным в узком переулке. — Ха-ха-ха! — заливался Климент, тыча пальцем в сторону незнакомца. — Ты только посмотри на него! В майке! В сентябре! И кеды! Это же просто панк-стайл на минималках! Тадек, сфоткай, я в инстаграм выложу с подписью «Мода токийских трущоб»! Фиолетоволосый парень медленно, очень медленно перевёл взгляд с пальто Климента на его лицо. Глаза у него были маленькие, цепкие, и в них горел какой-то нехороший огонёк. Он окинул Климента взглядом с головы до ног — кудри, пальто, портфель, сияющая физиономия — и вдруг спросил на ломаном английском с таким акцентом, что даже переводчик бы удавился: — Ты, — голос низкий, хрипловатый, с ленцой, — кто такая? Климент подавился смехом. Буквально подавился — звук застрял у него в горле, и он закашлялся, выпучив глаза. — Кто? — переспросил он, когда смог дышать. — Кто-кто? Ты меня имеешь в виду? — Тебя, — кивнул парень. — Девушка в пальто. Тадеуш, стоявший сзади, издал звук, похожий на сдавленный хрип умирающего тюленя. Это он пытался сдержать смех. У него плохо получалось. — Какая, к чёрту, девушка?! — взвизгнул Климент, и его голос сорвался на фальцет. — Я не девушка! Я мужчина! Му-жик! Видишь? — он ткнул себя в грудь, где под пальто угадывался выпуклый силуэт шапки. — Вот, шапка у меня! В портфеле! Я не девушка, я... я... ты вообще на себя посмотри! Парень снова окинул его взглядом, теперь уже более внимательным. Остановился на кудряшках, на тонких чертах лица, на возмущённо трясущихся руках. — А, — протянул он без тени смущения. — Парень в пальто. Тоже интересно. Но ржёшь как лошадь. — Я не ржу! — возмутился Климент, краснея до корней волос. — Я выражаю эмоции! А ты вообще кто такой? Почему в майке? Ты что, с дуба рухнул? Заболеешь же, дебил! Парень усмехнулся. Усмешка была странная — не злая, не добрая, а какая-то азартная, будто он только что увидел интересную ставку. — Мне пофиг, — лениво ответил он. — Я всегда так хожу. Лихорадка согревает. — Лихо... что? — не понял Климент, нахмурившись. — Лихорадка, — повторил парень. — Моя лихорадка. У тебя есть своя? Климент растерянно оглянулся на Тадеуша. Тот пожал плечами — мол, сам влез, сам и выкручивайся. — У меня есть пальто, — наконец выдал Климент, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Оно греет лучше всякой лихорадки. И вообще, ты похож на бомжа. Ты в курсе? — А ты похож на девушку, — парировал фиолетоволосый. — И на гея. Но это не моё дело. — Я не гей! — заорал Климент, но тут же поправился: — Хотя ничего против не имею, но я не гей! Я просто стильный! Парень хмыкнул и перевёл взгляд на Тадеуша. Тот стоял с каменным лицом, в своей унылой куртке, сжимая термос. — Твой слуга? — спросил фиолетоволосый, кивнув на Тадеуша. Тадеуш даже бровью не повёл. Климент же задохнулся от возмущения. — Это не слуга! Это мой напарник! Мы вместе работаем! — заорал он. — И вообще, он... он... он просто не любит яркую одежду! — Вижу, — усмехнулся парень. — Унылая куртка. Как у дворника. Или у охранника в супермаркете. Тадеуш медленно перевёл на него взгляд. В этом взгляде читалось: «Я тебя запомнил». Но парню было плевать. — Слушай, девушка в пальто, — сказал он, делая шаг вперёд, и Климент вдруг понял, что этот «бомж» выше его почти на голову и весит, наверное, как два Климента. — Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе. Климент моргнул. — Чего? — Поговорка такая, — пояснил парень, наслаждаясь эффектом. — Японская. Не слышал? Означает, что смеяться легко, когда тебе хорошо. Но когда придёт твоя лихорадка, посмотрим, как ты запоёшь. — Какая, к чёрту, лихорадка? Ты о чём вообще? — взбесился Климент. — Ты сам-то понимаешь, что несёшь? Но парень уже потерял к ним интерес. Он развернулся и, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, зашагал прочь. Кеды его громко шлёпали по асфальту, майка трепыхалась на ветру, фиолетовые волосы торчали ещё абсурднее, чем раньше. Климент и Тадеуш остались стоять посреди переулка. — Тадек, — выдохнул Климент после долгой паузы, — что это было? — Не знаю, — честно ответил Тадеуш. — Но он не бомж. — А кто? — Понятия не имею. Но от него пахло странно. И говорил он странно. И одет... одет он не как бомж, а как человек, которому плевать на всё. — То есть как я? — уточнил Климент. — То есть как ты, — согласился Тадеуш. — Только ты в пальто, а он в майке. И он назвал тебя девушкой. — Это потому что я красивый, — буркнул Климент, но без прежней уверенности. — Люди часто путают. — Люди часто путают, — эхом отозвался Тадеуш. — Пошли. Опоздаем. — Подожди! — Климент схватил его за рукав. — Ты слышал эту фразу? «Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе»? Что это значит? — Понятия не имею. Может, местный фольклор. Может, он просто псих. — А лихорадка? Он говорил про лихорадку. Тадеуш задумался на секунду. — В японской культуре есть понятие «netsu» — жар, страсть, одержимость. Возможно, он имел в виду что-то в этом роде. Или просто бредил. Климент обернулся, чтобы посмотреть вслед странному незнакомцу, но тот уже исчез за поворотом, растворившись в утреннем тумане так же внезапно, как появился. — Странный тип, — пробормотал Климент. — Но запоминающийся. Надо будет узнать, кто это. Может, он тоже из этих... магов? — Исключено, — отрезал Тадеуш. — Маги так не одеваются. — А как одеваются маги? — Стильно, — ответил Тадеуш, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Как ты в пальто. Климент просиял. — Тадек! Ты сделал мне комплимент! — Я констатировал факт. — Всё равно приятно! — Климент поправил портфель, где лежала шапка. — Ладно, пошли. Но этого типа я запомнил. Надеюсь, мы ещё встретимся. Я ему докажу, что я не девушка. — Ты ему уже доказывал, — напомнил Тадеуш. — Бесполезно. — Это потому что я был не в своей тарелке. В следующий раз я буду готов. И, может быть, надену что-нибудь... более мужественное. — Например, шапку, — съязвил Тадеуш. — Ну уж нет! — отрезал Климент. — Шапка только в портфеле. Это моя принципиальная позиция. Они пошли дальше. Климент всю дорогу оглядывался, надеясь ещё раз увидеть странного фиолетоволосого, но переулок был пуст. — Интересно, — сказал он, когда они уже подходили к станции, — а что он имел в виду под «лихорадкой»? — Не знаю, — ответил Тадеуш. — Но, судя по его виду, его лихорадка — это просто отсутствие мозгов. — Или наличие стиля, — задумчиво сказал Климент. — В майке при такой погоде... Это же надо быть таким отбитым. Он мне почти нравится. — Тебе все нравятся, кто не в куртке, — буркнул Тадеуш. — Только стильные люди, — поправил Климент. — А этот, судя по всему, очень стильный. По-своему. Они спустились в метро, и поезд унёс их в новый день. А где-то в городе, в другом конце Токио, Кинджи Хакари, глава бойцовского клуба «Гачинко» и просто человек с фиолетовыми волосами, шёл по улице и думал о том, что утренняя встреча его позабавила. — Чокнутый иностранец в пальто, — пробормотал он. — Думает, что я бомж. Забавно. Может, у него есть лихорадка? Надо будет последить. Но следить он не стал. У него были свои дела. Например, найти, где сегодня можно раздобыть денег на новый рамен. P.S. от Климента, записано в телефоне в вагоне метро: «Встретил сегодня эпического персонажа. Фиолетовые волосы, майка, рваньё, но взгляд — огонь. Назвал меня девушкой, сказал что-то про лихорадку и бордель. Тадек думает, что он псих. А мне кажется, он просто очень крутой чувак, которому плевать на мнение общества. Надо будет найти его и подружиться. И пальто ему показать. Пусть оценит». P.P.S. от Тадеуша, записано в блокноте: «Объект неизвестный. Приметы: рост около 190, фиолетовые волосы, майка-алкоголичка, джинсы, кеды. Вёл себя вызывающе, но не агрессивно. Произнёс фразу: "Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе". Климент принял его за бомжа и попытался высмеять. Объект назвал Климента девушкой. Климент оскорбился. Конфликта не последовало. Объект скрылся. Рекомендуется при повторной встрече соблюдать осторожность. Возможно, имеет отношение к криминальным кругам или магической среде».