3.1. Битва совести и моды

Климент сидел за кухонным столом, уставившись в одну точку на стене. Перед ним стояла чашка давно остывшего чая, рядом лежала раскрытая пачка печенья — нетронутая. За окном шумел ночной Токио, где-то вдалеке мигали огни реклам, но здесь, в маленьком пространстве кухни, время словно остановилось. Он не мог уснуть. Уже два часа он сидел здесь, перебирая в памяти каждую секунду того, что произошло в парке. Кадры сменяли друг друга с пугающей отчётливостью: трёхголовая крыса, вгрызающаяся в плечо девушки с копьём; розоволосый парень, заслоняющий собой товарищей; тот, в высоком воротнике, падающий на колени с кровью на губах; и улыбка — эта чудовищная, нечеловеческая улыбка лоскутного существа. Климент сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он мог помочь. Мысль эта жгла его изнутри, не давая покоя. Он сидел там, в укрытии, с камерой в руках, и просто снимал, пока эти дети — почти дети! — умирали в двадцати метрах от него. А ведь у него были средства. Был опыт. Было чем ударить. Климент машинально потянулся к внутреннему карману куртки, висевшей на спинке стула, и достал небольшой матерчатый мешочек. Развязал тесёмки и высыпал содержимое на стол. Три небольших предмета, похожих на старинные медные нательные кресты, но с секретом. При ближайшем рассмотрении можно было заметить, что внутри каждого креста скрывался тонкий металлический цилиндр, заполненный освящённым маслом и частицами мощей, заключёнными в специальный сплав. В Хабаровске, в недрах секретной лаборатории, эти маленькие устройства называли официально — «заряженные детонаторы сакрального действия». Но для Климента они всегда были просто «святыми гранатами». Он взял одну в руку, взвесил на ладони. Лёгкая, почти невесомая, но какая сила в ней скрыта! При активации она высвобождала колоссальную энергию освящения, способную уничтожить любую нечисть в радиусе нескольких метров. Православная вера, материализованная в сплаве и масле, работала безотказно против того, что в России называли «нежитью». Климент не знал, как это действует на японские «проклятия», но был уверен — подействует. Суть одна: тьма не выносит света. Рядом на столе лежал его модифицированный маузер. Старый, ещё дедовский, прошедший через руки лучших оружейников Хабаровска. Ствол был покрыт тонкой гравировкой — церковнославянские молитвы, незаметные для непосвящённого глаза. Патроны — особые, с серебряными пулями, каждая из которых освящалась в лаборатории по полной программе. Маузер был предназначен для борьбы с русской нежитью — упырями, вурдалаками, прочей нечистью, что водилась в лесах и болотах. Но сегодня Климент видел, как меч человека в пальто разрубал крыс. Если сталь работает, то и серебро с молитвой тоже сработает. Климент положил гранату обратно в мешочек и провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот. Но дело было не только в оружии. Он сам был оружием. Тридцать лет назад, когда его, подростка из Польши, привезли в Хабаровск, он прошёл через то, что в документах называлось «Программа православной инициации». Это была не просто военная подготовка — это было изменение самой сути человека. С ним работали священники, монахи, старцы из закрытых монастырей. Его учили не стрелять и не драться — его учили верить. Верить так, чтобы вера стала плотью, стала силой, стала оружием. Результат превзошёл все ожидания. Проклятая энергия — то, что двигало магами в этом мире, — исчезла из него полностью. Её место заняло нечто иное. То, что в отчетах называли «благодатным резервом». Сила, основанная не на негативных эмоциях, не на проклятиях, а на вере. На молитве. На православии. Климент редко использовал это. Слишком опасно, слишком заметно, слишком... свято для таких дел, как слежка и шпионаж. Но сегодня, когда эти дети истекали кровью, когда тот, с улыбкой, подходил к распростёртому телу, Климент чувствовал, как благодатный резерв в нём вскипал, готовый выплеснуться наружу. Он мог выйти из укрытия. Мог поднять руку и призвать силу, которую дала ему вера. Мог разметать этих тварей одним словом, одним жестом, одной молитвой. Но он не вышел. Он сидел и снимал на камеру. Климент стиснул зубы до скрежета. Перед глазами снова встала картина: девушка с копьём, падающая под весом трёхголовой твари. Розоволосый парень, бросающийся на помощь, и крыса, вгрызающаяся ему в бок. Тот, в воротнике, теряющий сознание от перенапряжения. «Я мог помочь. Я должен был помочь». Что-то остановило его. Не страх смерти — он давно не боялся умереть. За тридцать лет службы он столько раз смотрел смерти в лицо, что она стала почти привычной. Не страх раскрытия — легенду можно было подкорректировать, можно было выдать себя за местного мага, за странника, за кого угодно. Страх был другим. Страх перед тем, что произойдёт, если он использует свою силу здесь, в чужой стране, против неизвестных врагов. Что если эта сила, основанная на православной вере, сработает иначе? Что если она привлечёт нечто большее? Что если тот, с улыбкой, почувствует её, поймёт, что перед ним не просто человек, и тогда погибнут не только студенты, но и они с Тадеушем? А главное — страх перед приказом. Перед тем, что скажет полковник, когда узнает, что он раскрыл себя. Перед тем, что будет с операцией, которую они так долго готовили. Приказ есть приказ. Наблюдать, не вмешиваться. Климент провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот. В висках стучало, в груди горело. Он чувствовал себя предателем. И тех детей, и самого себя, и той веры, которую носил в себе. — Я трус, — прошептал он в темноту. — Я просто трус. Но где-то в глубине души он знал, что это не так. Это была не трусость. Это была дисциплина. Жестокая, бесчеловечная, но необходимая дисциплина, которая позволяла им выживать и выполнять задания десятилетиями. Свет за окном начал меняться. Серый рассвет медленно поднимался над Токио, разгоняя ночную тьму. Где-то в городе просыпались люди, начинали новый день, не подозревая о том, какие твари бродят по их паркам по ночам. Климент аккуратно собрал гранаты в мешочек, затянул тесёмки. Убрал маузер в кобуру. Всё это отправилось во внутренний карман куртки — всегда при себе, всегда готовое к использованию. Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые могли метнуть гранату, нажать на спуск, сложиться в крестное знамение. — В следующий раз, — прошептал он. — Если будет следующий раз, я не останусь в стороне. Клянусь. Слова повисли в воздухе, не находя ответа. Климент сидел на кухне, глядя на рассвет, и ждал, когда придёт Тадеуш. Он знал, что тот не спит, знал, что они будут говорить о случившемся. Знал, что придётся объяснять, почему он не использовал свои возможности при побеге. Но сейчас он просто сидел и смотрел, как новый день входит в свои права. Входит Тадеуш. Тадеуш появился в дверях кухни бесшумно, как всегда. На нём была та же одежда, что и вечером — видимо, он тоже не ложился. Только волосы слегка растрепались, и под глазами залегли тени. Он остановился, прислонившись плечом к косяку, и долго смотрел на Климента. На разложенные на столе гранаты, на маузер, на пустую чашку. Потом медленно подошёл, сел напротив. Какое-то время они сидели молча. Потом Тадеуш спросил: — Ты почему не использовал свои физические возможности при побеге? Вопрос повис в воздухе. Климент замер, потом медленно повернулся к нему. — Что? — Ты слышал. Мы ползли через заросли триста метров. Ты двигался как обычный человек — устало, тяжело, с трудом. Почему? Ты мог пройти это расстояние за минуту. Мог просто встать и уйти, никто бы тебя не заметил. Твоя скорость, твоя сила, твои рефлексы — они на уровне, который недоступен обычным людям. Но ты полз. Как все. Почему? Климент смотрел на него и не находил слов. — Я... — начал он, но осёкся. Тадеуш ждал. — Я боялся, — наконец сказал Климент, и в его голосе была такая горечь, что Тадеуш на мгновение отвёл взгляд. — Я боялся, что если начну двигаться быстро, если включу свои рефлексы, то не смогу остановиться. Что сорвусь и побегу назад, на поляну, чтобы помочь им. Что сила, которую я сдерживал весь этот бой, вырвется наружу. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Ты знаешь, как это работает, Тадек. Когда я использую свои возможности, я перестаю быть просто человеком. Я становлюсь... чем-то другим. И если бы я начал двигаться быстро, если бы моё тело включилось на полную — я бы не смог контролировать себя. Я бы рванул туда, к ним. И тогда... — Тогда всё, что я сказал про провал операции, стало бы реальностью, — закончил Тадеуш. Климент кивнул. — Поэтому я полз. Медленно, осторожно, как обычный человек. Чтобы не сорваться. Тадеуш долго смотрел на него. Потом протянул руку через стол и сжал его плечо — жест, который у них значил больше, чем любые слова. — Ты сделал правильно, — сказал он. — Тяжело, больно, но правильно. — Знаю, — ответил Климент. — Но легче от этого не становится. Они снова замолчали. За окном окончательно рассвело, солнечные лучи заливали кухню золотистым светом. Где-то внизу зашумел город, просыпающийся к новому дню. — Тадек, — вдруг сказал Климент, — а ведь мы только что видели историю. Настоящую, живую историю. Эти дети... они не просто маги. Они — наследники тех, о ком мы читали в архивах. Годзё, Дзэнин... Они существуют. Они реальны. — Да, — кивнул Тадеуш. — И теперь мы знаем, что они опасны. Не враждебны, но опасны. Потому что они не знают о нас. А мы знаем о них. Пока. — И что теперь? — Теперь мы будем наблюдать. Передадим информацию в Центр. Полковник решит, что делать дальше. А пока... пока мы просто будем рядом. На всякий случай. Климент усмехнулся. — На всякий случай. Звучит как название нашей жизни. — Примерно так. Они посидели ещё немного. Потом Климент встал, потянулся, хрустнув суставами. — Ладно, пойду посплю пару часов. Завтра... вернее, уже сегодня — надо отправлять отчёт. — Иди, — кивнул Тадеуш. — Я посторожу. Климент остановился в дверях кухни и обернулся. — Тадек. Спасибо. — За что? — За то, что спросил. Про побег. Я сам не знал, почему полз, пока ты не спросил. А теперь знаю. Тадеуш кивнул. — Иди спать. Климент ушёл в свою комнату. Через несколько минут оттуда донеслось ровное дыхание — он провалился в сон мгновенно, как всегда после сильных потрясений. Тадеуш остался на кухне. Он смотрел в окно на просыпающийся город и думал о том, что сегодня ночью они оба прошли через нечто, что изменит их. Вопрос только — в лучшую или худшую сторону. Где-то в городе, в больнице, врачи боролись за жизнь студентов. Где-то в подвале Махито залечивал раны своего Крысиного Короля. Где-то в небе кружили вороны, высматривая добычу. А здесь, на семнадцатом этаже, двое агентов ФСБ начинали новый день. С новым знанием. С новой болью. И с новой решимостью. Всё идёт по плану. P.S. от Климента, записано на салфетке, оставленной на столе: «Сегодня я не смог помочь. Но если будет следующий раз — помогу. Клянусь крестом. И плевать на приказы». P.P.S. от Тадеуша, дописано рядом тем же карандашом: «Плевать на приказы — это хорошо. Но сначала давай разберёмся, кто мы вообще такие. Агенты? Наблюдатели? Воины? Или просто два придурка, которых занесло в чужую страну? Ответ найдём. Наверное». ЧЕТЫРЕ УТРА. Климент вылетел из своей комнаты с видом человека, которого совесть грызёт сильнее, чем голод, жажда и неудовлетворённое чувство прекрасного вместе взятые. Его кудри торчали в разные стороны, пижама с оленями сбилась набок, а глаза горели тем особенным огнём, который бывает только у людей, готовых совершить великую глупость. — Тадек! — провозгласил он, драматично взмахивая рукой. — Я не могу уснуть! Тадеуш, сидевший на кухне с чашкой остывшего чая, даже не повернул головы. — Я слышал. Ты храпел. — Я не храпел! Я размышлял! И в процессе размышлений пришёл к выводу, что завтра нам нужно срочно заняться шопингом. — Ты вырвал меня из состояния послебоевого покоя ради шопинга? — Тадеуш медленно повернул голову и посмотрел на напарника с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Ты идиот?». — Не просто шопинга! Шопинга жизненной важности! — Климент рухнул на стул напротив и вперил в Тадеуша палец. — Скажи-ка мне, дорогой мой чешский прагматик, какая сейчас погода за окном? — Конец сентября. Плюс двенадцать. Ветер. Будет холодать. — Именно! — Климент подскочил. — Будет холодать! А это значит, что нам с тобой, как сознательным гражданам и агентам под прикрытием, необходимо озаботиться вопросом верхней одежды! Тадеуш моргнул. Один раз. — Ты предлагаешь купить куртку? — Куртку?! — Климент схватился за сердце так, будто Тадеуш только что плюнул ему в душу. — Куртку?! Ты серьёзно?! Тадек, мы в Токио! В городе, где стиль возведён в абсолют! Где даже дворники одеваются лучше, чем средний житель московского спального района! И ты предлагаешь мне купить куртку?! — Куртка — это тепло и практично, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил Тадеуш. — В ней удобно бегать от монстров и прятаться в кустах. — А пальто — это эстетично, стильно и чертовски сексуально! — парировал Климент. — В пальто можно замерзнуть, но умереть красиво. В куртке ты просто замёрзнешь и будешь выглядеть как обычный лох!  — Ты предлагаешь мёрзнуть ради красоты? — Я предлагаю жить ради красоты! Есть разница! Тадеуш закрыл глаза и посчитал до десяти. Потом до двадцати. Не помогло. — Климент. Мы агенты. Наша задача — быть незаметными. В пальто ты будешь похож на... на... — На кого? — Климент подался вперёд с интересом. — На загадочного европейского аристократа? На тайного агента с безупречным вкусом? На человека, который знает, что двубортное пальто от Шанель — это не просто одежда, а заявление миру? — На пидора, — чётко сказал Тадеуш. Климент замер. Потом его лицо расплылось в счастливой улыбке. — О, Тадек! Ты только что сделал мне комплимент! В моём понимании стиля это высшая похвала! — Я не хотел делать тебе комплимент. Я хотел, чтобы ты понял, что в пальто ты будешь привлекать внимание. — Так и надо! — Климент вскочил и начал расхаживать по кухне, размахивая руками. — Пусть привлекают! Пусть смотрят! Я — эстет, Тадек! Я — человек с тонким вкусом и чувством прекрасного! Я не могу ходить в какой-то унылой куртке, как все эти серые мыши! — Ты можешь ходить в чём угодно, но если тебя заметят и вычислят, потому что ты единственный придурок в пальто ходишь по Токио в сентябре, я скажу полковнику, что это была твоя идея. — Ты собираешься ходить по токийским улицам в пальто? Осенью? Когда все нормальные люди носят куртки? — А вот тут ты ошибаешься, дорогой мой чешский прагматик. — Климент оживился. — В Токио очень многие носят пальто. Это же Япония, страна, где даже школьники следят за модой. Пальто — это классика. Это стиль. Это... — он мечтательно закатил глаза, — ...это образ загадочного европейца, который приехал покорять сердца местных гейш. — Гейш? — переспросил Тадеуш. — Ты в двадцать первом веке живёшь. Гейш уже почти не осталось. — В Токио очень многие носят пальто осенью! Это же центр мировой моды! Там даже школьники в пальто ходят, потому что это круто! А куртки носят только... только... — Кто? — Лохи! — выпалил Климент. — Обычные, непримечательные лохи, которые думают только о тепле и не думают о прекрасном! Ты хочешь быть лохом, Тадек? — Я хочу быть живым и здоровым, — устало ответил Тадеуш. — И я хочу, чтобы ты был жив и здоров. А в пальто ты простудишься и умрёшь от воспаления лёгких раньше, чем тебя убьёт какой-нибудь японский демон. — Не умру! — отрезал Климент. — Я закалённый! Во мне течёт кровь польских аристократов и русских православных монахов! Мне холод не страшен! — Тебе страшен сквозняк из форточки, — напомнил Тадеуш. — Ты каждое утро кутаешься в одеяло и требуешь закрыть окно. — Это другое! Это утренняя слабость! А в пальто я буду сильным! Тадеуш посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнул. — Ладно. Какое пальто ты хочешь? Климент просиял так, будто ему только что подарили путёвку в рай. — Двубортное! — выпалил он. — Шерстяное! Цвета графит или тёмно-синий! С широкими лацканами! Чтобы можно было носить и с шарфом, и без! Чтобы подчёркивало фигуру и делало меня похожим на героя нуара! — Героя нуара, — повторил Тадеуш без выражения. — Который бегает от трёхголовых крыс в пальто. — Именно! — Климент был счастлив. — Это же стильно! Представь: я, в развевающемся пальто, с гранатой в одной руке и маузером в другой, убегаю от толпы демонов! Это же картина! Это же искусство! — Это идиотизм, — поправил Тадеуш. — Но если тебе так легче... — Легче! — подтвердил Климент. — И вообще, тебе тоже надо купить что-то приличное. А то ходишь в своей вечной ветровке, как... как... — Как нормальный человек? — Как лох! — закончил Климент. — Мы купим тебе что-нибудь менее унылое. Может, тоже пальто, но покороче. Или кожаный плащ. Ты в плаще будешь похож на... на... — На кого? — На моего телохранителя! — радостно заявил Климент. — Крутого, молчаливого и опасного. А я буду твоим экстравагантным боссом. Мы будем отличной командой. — Мы и так отличная команда, — устало сказал Тадеуш. — Не надо плащей. — Надо! — отрезал Климент. — Завтра идём в магазин. Я выбираю пальто, ты выбираешь что-нибудь, что не позорит нашу контору. Договорились? Тадеуш молчал. Он думал о том, что через несколько часов надо будет писать отчёт, анализировать данные, а вместо этого он будет таскаться по магазинам с психически нездоровым поляком, который хочет пальто. — Тадек! — Климент помахал рукой перед его лицом. — Ты меня слышишь? — Слышу, — ответил Тадеуш. — Иди спать. Завтра будет тяжёлый день. — Ага! — Климент вскочил, чмокнул Тадеуша в макушку (от чего тот дёрнулся, как от удара током) и умчался в свою комнату. Через минуту оттуда донеслось довольное посапывание. Тадеуш остался сидеть на кухне, глядя в окно на разгорающийся рассвет, и думал о том, что жизнь с Климентом — это непрерывное испытание на прочность нервной системы. — Двубортное пальто, — пробормотал он. — Господи, за что мне это? Ответа не было. Только шум ночного Токио и тихое посапывание из соседней комнаты. P.S. от Тадеуша, записано в блокноте мелким почерком: «Климент хочет пальто. Двубортное. Ссылается на эстетику и моду. Утверждает, что в пальто он будет похож на героя нуара. Я утверждаю, что в пальто он будет похож на идиота. Итог: завтра идём в магазин. Моя ветровка объявлена вне закона. Жизнь боль». P.P.S. от Климента, нацарапано на клочке бумаги и подсунуто под дверь Тадеуша: «Спокойной ночи, любимый! Завтра нас ждёт великий шопинг! Я уже предвкушаю, как буду красоваться в новом пальто перед Уй Уем и тем кудрявым магом. Пусть знают наших! И не забудь взять деньги. Твоя карточка мне тоже пригодится)))» P.P.P.S. от Тадеуша, дописано тем же мелким почерком: «Карточку спрятал в трусах. Пусть попробует достать». ТОКИО, РАЙОН СИБУЯ. ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР «109». ПОЛДЕНЬ СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ. Климент стоял перед зеркалом в примерочной и смотрел на себя с таким выражением, будто увидел божество. Двубортное пальто цвета мокрого асфальта сидело на нём идеально, подчёркивая тонкую талию и делая плечи чуть шире. Длинные полы ниспадали почти до колен, создавая тот самый силуэт, о котором он мечтал. — Тадек, зайди! — позвал он. Тадеуш, сидевший на стульчике у примерочных с видом человека, приговорённого к пожизненной скуке, поднялся и заглянул. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Ну? — Климент повернулся вокруг своей оси. — Как тебе? — Дорого, — лаконично ответил Тадеуш. — Тадек! Не в деньгах счастье! Ты на фасон посмотри! На линию плеча! На то, как оно сидит! — Оно сидит, — согласился Тадеуш. — Но ты в нём похож на... как это... на гангстера из фильмов про 30-е годы. — О! — Климент просиял ещё ярче. — Это же комплимент! Стильно, элегантно, с намёком на опасность. Именно то, что нужно агенту под прикрытием. Никто не заподозрит в гангстере русского шпиона. — Заподозрят в ком угодно, — проворчал Тадеуш. — Ты в этом пальто будешь привлекать внимание даже больше, чем в своей пижаме. — Ну и пусть! — Климент махнул рукой. — Беру! Он снял пальто, подошёл к кассе и, не глядя на ценник, протянул карточку. Тадеуш только вздохнул. Выйдя из магазина, Климент сразу же нацепил обновку, несмотря на то, что на улице было относительно тепло. — Знаешь, — сказал он, крутясь перед витриной, — я, кажется, начинаю понимать этих ваших... как их... фембоев. В хорошем пальто чувствуешь себя таким... воздушным, что ли. И одновременно защищённым. — Ты и так воздушный, — буркнул Тадеуш. — Ветром сдует. — Не сдует, — уверенно ответил Климент. — В этом пальто я готов ко всему. К холоду, к дождю, к внезапной встрече с японскими магами... Кстати, как думаешь, если мы встретим того кудрявого из парка, он оценит мой прикид? — Он оценит, что ты идёшь по улице в пальто при плюс пятнадцати, и решит, что ты ненормальный. — Это потому что он не понимает в моде. — Климент поправил воротник. — Ладно, пошли домой. Надо писать отчёт. А заодно придумать, как в этом пальто эффектно появиться перед Уй Уем. Он должен видеть, с кем имеет дело. Тадеуш только покачал головой. Жизнь с Климентом никогда не была скучной. И даже после ночи, полной ужасов и погонь, он умудрялся думать о моде. — Завтра, — сказал он, — если будет похолодание, ты будешь рад, что купил пальто. — Я уже рад, — ответил Климент, шагая по улице и ловя на себе удивлённые взгляды прохожих. — Я бесконечно рад.