3.4. То, что под одеждой

Климент и Тадеуш стояли посреди переулка и смотрели вслед удаляющемуся фиолетововолосому «бомжу», который только что нанёс их самооценке сокрушительный удар. — Ты видел это? — выдавил Климент, когда к нему наконец вернулся дар речи. — Ты ВИДЕЛ?! Он назвал меня девушкой! — Слышал, — мрачно ответил Тадеуш. — А тебя — дворником! — Это я тоже слышал. — И ты молчишь?! — Климент всплеснул руками, едва не выронив портфель. — Тадек, нас только что оскорбили! Приняли за... за... за кого попало! А ты стоишь как каменный истукан! Тадеуш медленно повернул голову и посмотрел на напарника. В его глазах горел такой холодный огонь, что Климент на мгновение даже испугался. — Я не каменный истукан, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил Тадеуш. — Я анализирую ситуацию. — Что тут анализировать?! — заорал Климент, размахивая руками. — Какой-то бомж в рваной майке, с волосами цвета «бешеный фиолет», принял нас за... за... не пойми кого! И ты анализируешь?! — Да, анализирую, — отрезал Тадеуш. — Во-первых, он не бомж. Бомжи не выглядят так... фактурно. Во-вторых, он говорил странные вещи про лихорадку. В-третьих, — тут голос Тадеуча дрогнул, — он назвал меня дворником. Я это запомнил. — И что ты сделаешь? — с интересом спросил Климент. — Найдешь его и объяснишь, что ты не дворник, а... а... ну, кто ты есть на самом деле? — Я просто запомнил, — повторил Тадеуш. — На всякий случай. Они пошли дальше. Климент всё ещё кипел от возмущения, поправляя на ходу своё драгоценное пальто. — Слышал, что он сказал? «Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе». Что за чушь? Какие бордели? Я вообще-то приличный человек! — возмущался он. — И лихорадка какая-то... У него самого, видимо, лихорадка, раз он в майке по сентябрю шляется! — Возможно, это местная поговорка, — заметил Тадеуш. — Или он просто псих. — Псих? — переспросил Климент. — Тадек, ты видел его глаза? У него глаза были как у... как у... не знаю, как у человека, который точно знает, что ты сейчас лоханёшься. И он лоханул нас! Меня! В новом пальто! — Тебя, — уточнил Тадеуш. — Меня он назвал дворником. Это другое. — Какая разница?! — Климент снова всплеснул руками. — Мы оба пострадали! Наша репутация! Наш авторитет! А если он сейчас пойдёт и расскажет всем, что видел двух странных иностранцев, один из которых похож на девушку, а второй — на дворника? — Пусть рассказывает, — пожал плечами Тадеуш. — Мы здесь под легендой. Чем нас меньше будут замечать, тем лучше. — Но он же заметил! И не просто заметил, а оскорбил! — Климент остановился и ткнул пальцем в грудь Тадеуша. — Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что наша конспирация никуда не годится! Если какой-то бомж раскусил нас за секунду, то что говорить о настоящих врагах?! Тадеуш посмотрел на него долгим взглядом. — Ты хочешь сказать, что бомж раскусил в тебе девушку, а во мне — дворника. И это — провал конспирации? — Именно! — пафосно заявил Климент. — Мы должны быть неузнаваемы! А я, в своём новом пальто, должен вызывать восхищение, а не вопросы о моей гендерной принадлежности! — Ты вызываешь вопросы, — сухо заметил Тадеуш. — И не только у бомжей. Климент обиженно надулся и зашагал быстрее. Тадеуш едва поспевал за ним, но старался сохранять невозмутимый вид. Они прошли мимо небольшого парка, где редкие прохожие спешили по своим делам. Климент ловил на себе взгляды — да, женщины оборачивались, но не с восхищением, а скорее с недоумением. Один мужик даже спросил, не нужна ли помощь, подумав, что Климент заблудился. — Видишь? — прошипел Климент, когда мужик отошёл. — Опять! Они думают, что я — потерявшаяся туристка! — Ты слишком эмоционально реагируешь, — заметил Тадеуш. — Расслабься. — Легко тебе говорить! — огрызнулся Климент. — Ты в своей унылой куртке сливаешься с толпой. Тебя вообще никто не замечает! А я — я как маяк! Я привлекаю внимание! И это внимание — неправильное! — Тебе не нравится, что тебя принимают за девушку? — Мне не нравится, что меня принимают за девушку, когда я в новом пальто! — уточнил Климент. — Если бы я хотел, чтобы меня принимали за девушку, я бы надел платье! А я надел пальто! Двубортное! Шерстяное! Дорогое! И что я получаю? «Девушка в пальто»! — А чего ты хотел? — усмехнулся Тадеуш. — Чтобы тебя принимали за мачо? — Хотя бы за стильного парня! — вздохнул Климент. — Ладно, проехали. Но этого фиолетового я запомнил. Если он ещё раз попадётся мне на глаза... — Что ты сделаешь? — с интересом спросил Тадеуш. — Я ему... я ему... — Климент замялся. — Я ему покажу, что я не девушка! Я ему докажу! — Как? — Не знаю! Но докажу! Они свернули на улицу, ведущую к школе. Впереди уже виднелось знакомое здание. Климент немного успокоился, но всё ещё бубнил под нос. — Дворник... надо же... Тадек, а ты и правда немного похож на дворника в этой куртке. — Спасибо, — без выражения ответил Тадеуш. — Нет, я серьёзно! — Климент оживился. — Если бы ты взял метлу, тебя бы точно приняли за уборщика. А я бы тогда был... ну, не знаю... твоим начальником? — Мечтай, — отрезал Тадеуш. — А что? — не унимался Климент. — Я в пальто, ты с метлой. Идеальная пара. Мы бы могли собирать пожертвования на благотворительность. — Ты собирал бы, а я бы заметал следы? — Именно! — Климент заржал, но тут же вспомнил оскорбление и снова помрачнел. — Ладно, хватит шуток. Мы почти на месте. Надеюсь, Уй Уй сегодня не будет меня доставать. — Будет, — уверенно сказал Тадеуш. — Он всегда достаёт. — Это потому что я ему нравлюсь, — гордо заявил Климент. — Это потому что ты идиот, — поправил Тадеуш. Они подошли к школьным воротам. Климент в последний раз поправил пальто, одёрнул портфель и с вызовом посмотрел на Тадеуша. — Ну что, дворник, готов к новому дню? — Готов, девушка в пальто, — ответил Тадеуш. Климент поперхнулся, но не нашёлся, что ответить. Они вошли в школу. Впереди был новый день, новые уроки и, возможно, новые встречи. А где-то в городе, на другом конце Токио, Кинджи Хакари, глава бойцовского клуба «Гачинко», уже забыл о странной парочке и думал о том, где бы раздобыть денег на обед. Но Климент и Тадеуш ещё не раз вспомнят этого фиолетового «бомжа». И когда-нибудь узнают, кем он был на самом деле.

***

Климент и Тадеуш вошли в класс за минуту до звонка, как всегда. Климент — в своём великолепном пальто, которое он с неохотой снял, повесив на спинку стула, чтобы все видели. Тадеуш — в своей унылой куртке, которую он даже не стал снимать, усевшись за парту с каменным лицом человека, который только что пережил оскорбление всей своей жизни. Уй Уй уже сидел на своём месте, как всегда — идеально прямая спина, аккуратная форма, мятно-зелёные глаза, внимательно следящие за каждым движением в классе. Он обернулся, когда они вошли, и на его лице появилась та самая тонкая, едва уловимая улыбка, которая уже стала его визитной карточкой. — Доброе утро, Климент-сан, Тадеуш-сан, — сказал он тихо, но внятно. — Сегодня после третьего урока будет медкомиссия. Всем ученикам обязательно явиться в медицинский кабинет. Климент, который как раз усаживался за свою парту, замер. Тадеуш, уже сидевший на своём стратегическом месте у двери, чуть заметно дёрнул бровью. — Медкомиссия? — переспросил Климент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А... а зачем? — Обычный ежегодный осмотр, — пожал плечами Уй Уй. — Проверяют рост, вес, зрение, слух. Ну и общее состояние здоровья. Ничего страшного. — А... раздеваться надо? — вырвалось у Климента. Уй Уй посмотрел на него с лёгким удивлением. — Не полностью. Верхнюю одежду снять, рубашку приподнять, чтобы послушать лёгкие. А что? — Ничего, ничего, — быстро сказал Климент, отводя взгляд. — Просто интересно. Он покосился на Тадеуша. Тот смотрел прямо перед собой, но его правая бровь чуть заметно дёргалась — верный признак крайнего волнения. Прозвенел звонок, и в класс вошёл учитель Танака с вечно озабоченным лицом. Урок начался. Но Климент и Тадеуш не слышали ни слова. Их мысли были заняты совсем другим. Утро тянулось медленно, как загустевший мёд. За окнами класса сентябрьское солнце пробивалось сквозь редкие облака, ложась на парты косыми полосами света, в которых танцевали пылинки. Где-то за стенами слышался приглушённый гул города, но здесь, в этом помещении, время словно застыло. Климент сидел за своей партой у окна и смотрел на доску, не видя её. Учитель Танака что-то говорил о хэйанской поэзии — голос его звучал монотонно, как жужжание мухи, запертой между стёклами. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь в сознании. Всё его внимание было сосредоточено на предстоящем. На том, что должно случиться после третьего урока. Медкомиссия. Обычная школьная процедура, ничего особенного. Измерение роста, веса, проверка зрения и слуха. Врач попросит поднять рубашку, приложит холодную трубку стетоскопа к груди, послушает дыхание. Рутина. Климент опустил глаза на свои руки, лежащие на столе. Пальцы были спокойны, ни одной дрожи. Хорошая выучка. Но где-то внутри, под рёбрами, пульс бился быстрее обычного. Он покосился в сторону Тадеуша. Тот сидел на своём стратегическом месте — оттуда был виден и вход, и окно, и большая часть класса. Его спина была идеально прямой, лицо не выражало ни единой эмоции. Только лёгкое, едва заметное напряжение в линии челюсти выдавало, что он тоже думает о том же. Их взгляды встретились на долю секунды. Ни слова, ни жеста — только этот короткий обмен, понятный лишь им двоим. Тридцать лет совместной работы научили читать мысли без слов. — Господин Готвальд, — донёсся откуда-то издалека голос учителя, — вы не могли бы продолжить? Климент моргнул, возвращаясь в реальность. В классе послышались смешки. Он понял, что его назвали чужим именем. Или это была шутка? Он не расслышал. Просто кивнул и уставился в учебник, делая вид, что ищет нужную строчку. Танака вздохнул и отвернулся. Урок продолжался. Математика давалась легче. Цифры и формулы не требовали присутствия духа, они просто были — чёткие, незыблемые, лишённые эмоций. Климент механически переписывал с доски уравнения, не вдумываясь в их смысл. Рука двигалась сама по себе, пока мысли блуждали где-то далеко. Он думал о том, что скрывает его собственная спина. Спас Нерукотворный. Лик Христа, проступающий сквозь кожу, окружённый церковнославянской вязью. Татуировка, сделанная в подвалах Хабаровска, когда ему было семнадцать. Тогда это казалось правильным — запечатлеть на теле символ веры, которая стала его оружием. Старцы говорили, что это усилит его связь с благодатью, что икона на коже будет защищать его в самые тёмные часы. Он не жалел об этом тогда. Не жалел и сейчас. Но сейчас эта икона могла стать приговором. В Японии не носят таких татуировок. Здесь их избегают, связывают с преступным миром, с якудза. А уж христианская символика, да ещё такая явная, вызовет вопросы, на которые у него нет ответов. Он снова покосился на Тадеуша. Тот сидел всё так же прямо, но Климент знал, что под его идеально выглаженной рубашкой скрывается нечто, что нельзя показывать посторонним. Вертикальный шрам от живота до самой груди — след от чего-то, о чём Тадеуш никогда не рассказывал. Клиент спрашивал однажды, давно, ещё в молодости. Тадеуш только покачал головой и сказал: «Не твоё дело». Больше он не спрашивал. Но сейчас этот шрам мог стать такой же угрозой, как и его татуировка. — Две минуты до конца урока, — прошелестел голос соседа по парте. Климент кивнул, не оборачиваясь. Звонок прозвенел резко, как выстрел. Класс взорвался привычным шумом — задвигались стулья, захлопали книги, кто-то засмеялся, кто-то заспорил. Климент медленно поднялся, стараясь не выдать волнения. — Климент-сан. Голос Уй Уя прозвучал неожиданно близко. Климент обернулся. Маленькая фигурка в идеально отглаженной форме стояла рядом, глядя на него снизу вверх своими мятно-зелёными глазами. — Напомнить вам про медкомиссию? — спросил он с лёгкой улыбкой. — После третьего урока. Не забудьте. — Не забуду, — ответил Климент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо. Уй Уй кивнул и отошёл, но на мгновение задержал на нём взгляд — внимательный, изучающий. Климент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот мальчик видел слишком много. Слишком хорошо умел читать людей. Он подошёл к парте Тадеуша и тихо сказал: — Надо поговорить. Тадеуш кивнул и встал. Они направились к выходу из класса, чувствуя на себе десятки взглядов. За их спинами раздался смех — кто-то из девушек пошутил, кто-то подхватил. Они не обернулись. За их спинами раздался смешок. Юки, та самая девушка, что приносила Клименту печенье, толкнула локтем подругу. — Смотри-ка, наши голубки опять уединяются, — хихикнула она. — Они такие милые, — подхватила пухленькая брюнетка. — Всегда вместе, всегда заботятся друг о друге. Настоящая любовь! — Интересно, куда они пошли? — спросила высокая с короткой стрижкой. — Да куда они могут пойти на перемене? — усмехнулась Юки. — Конечно, в туалет. Целоваться. Девушки захихикали, прикрывая рты ладошками. Уй Уй, сидевший за своей партой, поднял глаза и посмотрел на дверь, за которой скрылись два агента ФСБ. На его лице появилось задумчивое выражение. — Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно. Коридор был пуст. Шаги гулко отдавались в тишине. Они шли молча, плечом к плечу, как шли уже тридцать лет. Впереди был туалет — единственное место, где можно было поговорить без свидетелей. Впереди был разговор, от которого зависело всё. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, отсекая гул коридора. Туалет был пуст — кафельные стены, ряд раковин, тусклый свет люминесцентных ламп, гудящих где-то под потолком. Пахло хлоркой и сыростью. Здесь не было окон, только вентиляционное отверстие под самым потолком, и воздух стоял тяжёлый, неподвижный. Климент прислонился к стене у раковин и закрыл глаза на секунду. Тадеуш медленно обошёл помещение, проверил каждую кабинку — пусто. Затем вернулся к двери и задвинул щеколду. Несколько мгновений они стояли молча. Слышно было только тихое гудение ламп и далёкие, приглушённые голоса из коридора. — Что думаешь? — спросил Климент, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойным, только глаза выдавали напряжение. — Думаю, что ситуация неприятная, — ответил Тадеуш, не поворачиваясь. Он смотрел на струю воды, текущую между пальцами. — Обычный школьный осмотр. Ничего особенного. Врач попросит приподнять рубашку, послушает лёгкие. Может быть, попросит раздеться до пояса. — И увидит. — И увидит. Тишина. Вода шумела, заполняя паузу. — Что будем делать? — спросил Климент. В его голосе не было паники, только сухая констатация факта. Он уже пережил момент страха, теперь наступила стадия холодного расчёта. — Вариантов немного, — Тадеуш закрыл кран, вытер руки о бумажное полотенце. — Первый: сказать, что мы по религиозным соображениям не можем раздеваться. — В Японии? С нашими легендами? — Климент покачал головой. — Сразу вызовут полицию. Или свяжутся с консульством. Лишнее внимание. — Второй: симулировать болезнь. Сильный кашель, температура. Отправимся в лазарет, осмотр перенесут. — А потом? Завтра будет новый осмотр. Или послезавтра. Не откладывать же до бесконечности. — Третий: подкупить врача. Климент усмехнулся безрадостно. — Чем? Нашими копеечными командировочными? Или обещанием вечного блаженства? Тадеуш промолчал. Он знал, что Климент прав. — Есть ещё один вариант, — сказал он после паузы. — Какой? — Пойти и надеяться, что врач не обратит внимания. Или не придаст значения. В конце концов, татуировки не запрещены. Шрамы — тоже. Климент отлепился от стены и прошёлся по туалету, заложив руки за спину. Движения его были плавными, почти бесшумными. Тридцать лет привычки. — Ты веришь в это? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — честно ответил Тадеуш. — Но других вариантов у нас нет. — И всё-таки, — Климент остановился и повернулся к нему. В его глазах появилось то выражение, которое Тадеуш знал слишком хорошо — он собирался задать вопрос, на который не стоило отвечать. — Твой шрам... откуда он? Ты никогда не рассказывал. Тадеуш замер. На секунду, на долю секунды, его лицо потеряло привычную невозмутимость. Что-то мелькнуло в глубине голубых глаз — воспоминание, которое он старательно прятал годами. А потом маска вернулась. — Не твоё дело, — сказал он ровно. — Никогда не было твоим делом. Не будет. Климент открыл рот, чтобы возразить, но Тадеуш поднял руку, останавливая его. — Ты хочешь знать? — голос его был тихим, но в нём звучала сталь. — Хорошо. Я скажу тебе. Это случилось не в бою. Не от врага. Это сделали свои. Люди, которым я доверял. Люди, которые потом погибли, и я их не спас. Это всё, что ты должен знать. Больше не спрашивай. Климент молчал. Он стоял неподвижно, глядя на напарника, и в его глазах читалась смесь понимания и вины — за то, что спросил, за то, что заставил вспомнить. — Извини, — сказал он наконец. — Я не должен был. — Не должен, — согласился Тадеуш. — Теперь ты знаешь не больше, чем раньше. Но, надеюсь, понял главное. — Что? — Некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их вытаскивали на свет. Они должны оставаться там, где им место. В темноте. Климент кивнул, не отводя взгляда. Вода в трубах зашумела — кто-то на другом этаже открыл кран. Звук был глухим, далёким, словно из другого мира. — Мне нужно покурить, — сказал Климент, доставая пачку. Он вытащил сигарету, уже поднёс её к губам, но Тадеуш оказался быстрее. Его рука перехватила запястье Климента, пальцы сжались, не давая закурить. — Не надо, — сказал он. — Тадек... — Не надо, — повторил Тадеуш. Он вынул сигарету из пальцев Климента, развернулся и, открыв крышку унитаза в одной из кабинок, бросил её в воду. Сигарета медленно намокла, потемнела, начала распадаться на мелкие частицы. Климент смотрел на это, не двигаясь. — В следующий раз, — сказал Тадеуш, закрывая крышку и поворачиваясь к нему, — если ты закуришь в школе, если закуришь где-нибудь, где нас могут заметить, я заставлю тебя съесть всю пачку. Все сигареты, которые у тебя есть. Одну за одной. С фильтрами. С бумагой. Ты понял? Голос его был спокойным, почти дружеским. Но в нём чувствовалась такая сила, что Климент невольно отступил на шаг. — Понял, — сказал он. — Понял, Тадек. Тадеуш кивнул и отошёл к раковинам. Снова пустил воду, на этот раз холодную, намочил лицо, провёл мокрыми пальцами по волосам. — Сколько у нас времени? — спросил он, не оборачиваясь. — Осталось два урока, — ответил Климент. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на дверь, за которой начинался коридор, классы, люди. — Потом медкомиссия. — Значит, два часа, — Тадеуш выключил воду. — Достаточно, чтобы придумать, как мы будем выкручиваться. — Придумаем, — сказал Климент. — Всегда придумывали. — Всегда, — согласился Тадеуш. Он подошёл к зеркалу, поправил воротник рубашки. Движения были точными, выверенными, без единого лишнего жеста. Климент смотрел на его отражение и думал о том, что этот человек — единственный, кто знает его тайны. И он знает тайны этого человека. Не все, не до конца, но достаточно, чтобы понимать: между ними есть то, что сильнее любых слов. — Пошли, — сказал Тадеуш, поворачиваясь к нему. — Или ещё что-то хочешь спросить? — Нет, — ответил Климент. — Всё, что нужно, мы уже сказали. Он отлепился от стены и направился к выходу. Тадеуш задержался на секунду, оглядывая помещение. Всё было на месте. Ничего не забыто. Он открыл дверь, пропуская Климента вперёд, и вышел следом. В коридоре их встретил обычный школьный гул. Где-то смеялись, где-то спорили, кто-то бежал по лестнице, торопясь на урок. Двое мужчин в телах подростков шли по этому коридору, и никто не знал, что они только что говорили о вещах, которые способны разрушить их жизнь. Климент шёл впереди, держась прямо, не оглядываясь. Тадеуш следовал за ним, как тень, как всегда. В классе их встретили смешки. Кто-то из девчонок громко прошептал: «Опять вместе», кто-то хихикнул. Климент улыбнулся, изобразив смущение — это было частью легенды. Тадеуш не изменил выражения лица. Они сели за свои парты. До звонка оставалось две минуты. — Всё будет хорошо, — прошептал Климент, не глядя на Тадеуша. — Знаю, — ответил Тадеуш. И это была не ложь. Это была вера. Вера в то, что они справятся. Всегда справлялись. Справятся и сейчас. За окном светило солнце, и пылинки танцевали в его лучах, как всегда. Как будто ничего не случилось. — Спаси и сохрани, — прошептал Климент одними губами.