3.5. Осмотр показал...

Сёко Иэри сидела в кресле, закинув ноги на стол, и смотрела в окно. За стеклом было чистое осеннее небо, редкие облака плыли куда-то на запад, и солнце, уже не летнее, но ещё тёплое, заливало кабинет золотистым светом. Откуда-то с улицы доносились крики играющих в футбол учеников — обычная школьная жизнь, от которой она отвыкла. В Токийской школе магии всё иначе. Там кричат по-другому. Там кричат, когда проклятие прорывается сквозь барьер, когда очередной гений переоценивает свои силы, когда кровь заливает тренировочный зал и нужно срочно, немедленно спасать. А здесь — тихо. Спокойно. Стерильно. Она перевела взгляд на стол. Там лежала стопка медицинских карт, которые нужно было заполнить, и небольшой белый конверт, который директор школы передал ей через секретаря. Четыреста тысяч йен. Наличными. Без налогов, без отчислений, без вопросов. Она оглядела кабинет. Чистенько, аккуратненько, всё блестит. Элитная школа, ничего не скажешь. Не то что её родной медпункт, где вечно воняет травами, а на стенах пятна от проклятой крови, которые никак не отмыть. — Четыреста тысяч йен, — пробормотала она, глядя в потолок. — Просто посидеть пару часов, послушать лёгкие здоровых детей и померить давление. Лучшая сделка в моей жизни. — Халява, — пробормотала она одними губами. Она усмехнулась. Конечно, по правилам она не имела права работать с обычными людьми. Её лицензия, её контракт — всё было завязано на магическом мире. Но кому какое дело? Директор школы, который договорился с ней через третьи руки, был счастлив, что его медперсонал уехал в Осаку с командой по кендо, а комиссию надо было провести именно сегодня. Сёко плевать на правила. Деньги есть деньги. В коридоре послышались шаги. Очередной школьник. — Входите, — бросила она, не меняя позы. Дверь открылась, и вошёл мальчик лет пятнадцати — типичный японец в очках, с идеально зализанной чёлкой и робкой улыбкой. Он явно нервничал. — С-садитесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на стул. Сёко медленно опустила ноги на пол и жестом указала на кушетку. — Ложись. Рубашку подними. Мальчик покраснел, но послушно лёг и приподнял край футболки. Сёко приложила стетоскоп к его груди, послушала дыхание, потом попросила повернуться и послушала спину. — Дыши глубже. Ещё. Хорошо. Вставай. Она быстро заполнила анкету: рост, вес, давление — всё в норме. — Ты здоров. Следующий. Мальчик выскочил за дверь с явным облегчением. Сёко вздохнула и снова закинула ноги на стол. — Следующий, — крикнула она в сторону двери. За окном светило солнце. Где-то в классе сейчас сидели двое агентов ФСБ, которые понятия не имели, что в школьном медпункте их ждёт не пожилая добрая бабушка, а женщина, способная заглянуть в самую суть человека одним взглядом. Но Сёко Иэри пока об этом не знала. Для неё это были просто очередные школьники. В кармане халата зажужжал телефон. Сёко достала его, посмотрела на экран. Сообщение от Идзити: «Сёко-сан, Инумаки пришёл в себя. Состояние стабильное. Спасибо вам». Она смотрела на эти слова и видела перед собой не текст, а лицо того мальчика. Инумаки. Тихий, молчаливый, всегда закутанный в свой высокий воротник. Когда его принесли два дня назад, он был похож на сломанную куклу. Кровь текла изо рта, из носа, из ушей. Голосовые связки — его главное оружие, его суть — были разорваны в клочья перенапряжением. Она едва успела. — Идиот, — прошептала она, убирая телефон. — Мелкий, тихий идиот. Кто ж так перенапрягается? Она вспомнила, как он лежал на операционном столе, без сознания, но даже тогда на его лице не было боли — только усталость. Бесконечная, запредельная усталость человека, который отдал всё. Его принесли вместе с остальными. Юдзи — с рваной раной на боку, которую он даже не заметил, потому что продолжал улыбаться и шутить. Мэгуми — с прокушенной рукой и внутренним кровотечением от перенапряжения тени. Нобара — с ожогами на пальцах, потому что её молоток раскалился добела. Инумаки — самый тяжёлый. А ещё была Маки, которую пришлось штопать отдельно — ей досталось от трёхголовой твари больше всех. И Панда, который, будучи проклятым трупом, умудрился сломать несколько рёбер, но даже не жаловался, просто сидел в углу и философствовал о бренности бытия. — Дети, — вздохнула Сёко. — Просто дети. Они справились. Она справилась. Все живы. Инумаки будет молчать ещё недели две, но голос вернётся. Со временем. А сейчас — четыреста тысяч йен и толпа здоровых школьников, которым нужно померить давление и послушать лёгкие. Легкотня. Она посмотрела на часы. 10:47. Третий урок скоро закончится, и они повалят толпой. Медкомиссия внезапная, никто не готовился, но это даже лучше — быстрее пройдут. Сёко откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. В голове мелькали обрывки мыслей. Годжо, который сейчас где-то в Киото и даже не знает, что его ученики чуть не погибли. Гето, которого больше нет, но его тень всё ещё бродит по этому миру. Инумаки, который даже в бреду шептал какие-то слова на своём языке жестов. — Все вы идиоты, — сказала она вслух. — Но я вас всё равно вытащу. Она открыла глаза, достала из пачки новую сигарету, закурила, пустив дым в открытую форточку. В конце концов, она здесь начальник. Никто ей не запретит. За окном прокричали птицы. Где-то прозвенел звонок. Скоро начнётся. 10:55 УТРА. Сёко Иэри приняла уже семерых учеников. Они входили, робели, раздевались до пояса, дышали глубоко по её команде и выходили с облегчением. Рутина. Скука. Но зато деньги капают. Восьмым вошёл мальчик — невысокий, аккуратный, с мятно-зелёными глазами и идеально прямой спиной. Форма сидела на нём безупречно, ни одной складочки, ни одного пятнышка. Он остановился на пороге и замер, глядя на неё с неподдельным удивлением. — Сёко-сан? — спросил он тихо, но в голосе слышалось искреннее изумление. Сёко опустила ноги со стола и внимательно посмотрела на мальчика. Что-то знакомое... глаза, осанка... И тут до неё дошло. — Уй Уй, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Уй Уй шагнул в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь. Он явно не знал, как себя вести — с одной стороны, он был учеником этой школы, с другой — перед ним сидел маг, знавший его сестру. — Я... учусь здесь, — сказал он. — А вы? Вы теперь работаете в обычных школах? Сёко усмехнулась. — Нет, просто подработка. Медперсонал уехал на соревнования, а комиссию проводить надо. Вот и позвали. — Она помолчала. — Как там твоя сестра? Уй Уй слегка покраснел, но ответил ровно: — Всё хорошо. Работает, как всегда. Вороны в порядке. — Передавай ей привет, — сказала Сёко, жестом указывая на кушетку. — И раздевайся давай, не задерживай очередь. Уй Уй послушно снял пиджак, повесил его на спинку стула и приподнял рубашку. Сёко быстро провела осмотр, послушала дыхание, измерила давление. Всё как у всех, только сердце билось чуть ровнее, чем у обычных подростков — тренированное, спокойное. — Здоров, — констатировала она, заполняя анкету. — Иди. Уй Уй оделся, но задержался у двери. — Сёко-сан... — начал он, но запнулся. — Что? — Ничего. Просто... спасибо, что помогаете. Моей сестре. И всем нам. Сёко посмотрела на него долгим взглядом. В этом мальчике было что-то, что вызывало уважение. Не по годам серьёзный, но при этом по-детски наивный. — Передавай привет, — повторила она. — И будь осторожен. Тут, говорят, в парке недавно что-то странное творилось. Уй Уй кивнул. — Я знаю. Я был там. Сёко подняла бровь, но промолчала. Уй Уй вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сёко посмотрела на список следующих учеников. Двое. Имена ничего не говорили. Она откинулась на спинку кресла и снова закинула ноги на стол. — Мэй Мэй, — пробормотала она. — Интересно, что бы она сказала, узнав, что её брат учится в такой школе. Хотя... она наверняка знает. За окном снова прокричали птицы. Очередь двигалась. Очередь растаяла. Последний школьник, щуплый паренёк в очках, вышел из кабинета, поправляя рубашку, и бросил на них быстрый взгляд — тот особый взгляд, каким смотрят на людей, о которых ходят странные слухи. Климент проводил его глазами и перевёл дыхание. В коридоре было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды с монотонностью приговора. Климент снял пальто. Движение вышло медленным, почти церемониальным. Он аккуратно повесил его на спинку стула, стоящего у стены, и расправил складки. Потом достал из кармана чёрные солнцезащитные очки и водрузил их на нос. В полумраке коридора это выглядело нелепо, но ему было всё равно. Очки создавали иллюзию защиты — не от солнца, которого здесь не было, а от реальности, которая ждала за дверью. Тадеуш сидел на соседнем стуле, выпрямившись как струна. В руках у него была книга в тёмном переплёте. Климент покосился на обложку — французский текст, знакомое имя. — «Сто двадцать дней Содома», — прочитал он вслух. — Серьёзно, Тадек? Сейчас? Тадеуш даже не поднял глаз. — Я взял первую попавшуюся в квартире. Думал, скоротать время в метро. — И как? Скороталось? — Это не книга для скоротания времени. Это учебник по человеческой природе. Хотя сейчас я читаю и думаю, что автор явно переоценил человеческую фантазию. Климент хмыкнул и отвернулся. Он смотрел на дверь кабинета, за которой их ждала пожилая женщина с добрыми глазами, которая не должна была заметить ни иконы на его спине, ни шрама на груди Тадеуша. План был прост: смутиться, отвести взгляд, сделать вид, что им неловко. Врач постесняется, ограничится прослушиванием через одежду. Всё будет хорошо. Он повторял это про себя как мантру. Чтобы заглушить внутренний голос, Климент начал тихо напевать. Сначала просто мелодию, потом слова. Частушки. Те самые, что когда-то пели в деревнях его бабка. Про козла, про гармошку, про девок. А потом, сам не заметив, перешёл на утреннюю тему.

А у нас сегодня утром Повстречался чудо-фрукт Фиолетовый, как слива И ума, похоже, нет

В майке белой, как путана В кедах, видевших развал Он стоял среди тумана И судьбу нам предрекал

Тадеуш перевернул страницу.

Лихорадкой он пугал нас Говорил про свой бордель А одет был как бездомный Что ночует под мостом

Мы с Тадеком офигели Я в пальто, а он в говне Ну, не он, а тот придурок Что стоял там в стороне

— Ты про кого? — не поднимая глаз, спросил Тадеуш. — Про того фиолетового. Про лихорадочного. — Он не говорил про свой бордель. Он сказал поговорку. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся в борделе». — Какая разница? — отмахнулся Климент. — Главное, что он нас оскорбил. Тебя вообще дворником назвал. Тадеуш захлопнул книгу и посмотрел на напарника. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. — Я это запомнил. И он за это ответит. — О, мой суровый чешский мститель! — театрально вздохнул Климент. — Ты найдёшь его, припрёшь к стенке и спросишь: «Почему ты назвал меня дворником?» А он ответит: «Потому что ты похож на дворника». И что ты сделаешь? — Подумаю. — О, великий мыслитель! Климент снова уставился на дверь. Часы тикали. Время тянулось бесконечно и продолжил.

Дворником назвал Тадека А меня назвал бабой У него глаза как щёлки А мозги как у уродов

Мы ему ещё покажем Кто здесь баба, кто здесь дед Только встретимся, фиалка Получи-ка свой обед

— Как думаешь, сколько там ещё? — спросил Тадеуш. — Судя по тому, что никто не выходит уже минут десять, последний. Скоро наша очередь. — Наша. Вдвоём. — Климент сглотнул. — Слушай, а может, пойдём порознь? Я зайду, быстренько разденусь, она посмотрит, я выйду. Потом ты. — И оставишь меня здесь одного на растерзание мыслям? — усмехнулся Тадеуш. — Ты всегда говорил, что я эгоист. — Я говорил, что ты идиот. Эгоистом ты стал только сейчас. Они помолчали. Потом Тадеуш вдруг спросил: — Ты боишься? Климент долго не отвечал. Снял очки, протёр стёкла, снова надел. — Боюсь, — сказал он наконец. — Не боли. Не того, что она увидит. А того, что начнутся вопросы. Что придётся врать, изворачиваться. Что один неверный шаг — и всё, вся наша легенда, вся наша работа — коту под хвост. — Я тоже боюсь, — признался Тадеуш. — Только по-другому. Я боюсь, что не сдержусь. Что если она спросит что-то лишнее, я отвечу не то. Или просто встану и уйду. — Ты никогда не уходишь. — Всё бывает впервые. Часы пробили половину двенадцатого. Дверь кабинета открылась, и оттуда вышел ещё один школьник, которого они не заметили. Он прошёл мимо, даже не взглянув на них. В коридоре снова стало тихо. — Всё, — сказал Климент, вставая. — Теперь мы. Они подошли к двери и замерли. Каждый ждал, что другой сделает шаг первым. — Иди, — сказал Тадеуш. — Нет, ты. — Ты старше. — По документам мы ровесники. — По жизни ты старше и должен показывать пример. — Пример чего? Как красиво раздеться? — Именно. Климент закатил глаза. Тадеуш скрестил руки на груди. Они стояли друг напротив друга, как два кота, готовых к драке, но не решающихся начать. — Если мы будем спорить до вечера, — сказал Климент, — нас заподозрят. — Уже заподозрили. Все думают, что мы любовники. — Это комплимент. — Это проблема. Климент вздохнул, поправил очки и взялся за ручку двери. — Ладно. Я первый. Если через пять минут не выйду — спасай. — Буду через три. С гранатой. — Договорились. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Климент взялся за ручку двери, глубоко вздохнул и уже собирался шагнуть внутрь с достоинством, подобающим агенту специального отдела, ветерану тайных операций и просто человеку в дорогом пальто (пусть даже пальто осталось в коридоре). Но Тадеуш, стоявший сзади, решил иначе. — Давай быстрее, — пробормотал он и, не дожидаясь ответа, со всей дури пнул напарника под зад. Климент влетел в кабинет, как пробка из бутылки шампанского. Ноги его заплелись, руки взметнулись в воздух, и он чудом не врезался головой в шкаф с медицинскими принадлежностями. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он оказался спиной к врачу и лицом к двери. — Тадек, сука! — рявкнул он по-русски, не сдержавшись. Тадеуш, оставшийся в коридоре, даже бровью не повёл. Он просто стоял и смотрел, как напарник пытается сохранить остатки достоинства. Климент, красный от злости и неловкости, высунулся из дверного проёма и погрозил Тадеушу кулаком. Жест вышел на редкость выразительным — в нём смешались и обида, и угроза, и детское «ну погоди у меня». Со стороны это выглядело так комично, что любой наблюдатель непременно бы улыбнулся. Тадеуш чуть заметно кивнул — мол, вижу, молодец, продолжай. Климент выдохнул, поправил рубашку, одёрнул брюки и наконец повернулся лицом к кабинету. И замер. В кресле у окна, закинув ноги на стол, сидела женщина. Молодая. Очень молодая. Лет двадцать семь — тридцать, не больше. Тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, родинка под правым глазом, белый халат небрежно накинут поверх синей водолазки. В руке дымилась сигарета, пускающая дым в открытую форточку. Никакой старушки. Никакой доброй бабушки с ласковыми глазами. Милфа. Самая настоящая, опасная, невозмутимая милфа с уставшим взглядом и кривоватой усмешкой. Сёко Иэри откинулась на спинку кресла и наблюдала за происходящим с лёгким недоумением. Сначала в кабинет влетел этот кудрявый, как пробка из бутылки. Потом высунулся обратно и погрозил кому-то кулаком — жест был такой искренний, почти детский, что она едва сдержала усмешку. Потом он наконец повернулся к ней лицом. И тут она чуть приподняла бровь. Европеец. Настоящий, живой европеец. Светлые кудри, зелёные глаза, тонкие черты лица — такие здесь встречались нечасто. В этой элитной школе, конечно, учились дети из разных стран, но этот... этот был какой-то особенный. Не избалованный богатенький мальчик, а кто-то другой. В нём чувствовалась скрытая напряжённость, готовность к действию. Сёко окинула его оценивающим взглядом. Фигурка и правда была ничего. Под рубашкой угадывалось тренированное тело — не перекачанное, но поджарое, с хорошей осанкой. Тонкая талия, широкие плечи. В обтянутых брюках — ладные ноги, и там, сзади, тоже всё было в порядке. Она заметила это мельком, но глаз намётанный. «Неплох, — подумала она отстранённо. — Даже очень неплох. Интересно, что такой экземпляр забыл в Японии?» Обычно ей было всё равно на внешность пациентов. Маги, простые люди — для неё они были просто телами, которые нужно починить. Но этот... этот привлёк внимание. Может, из-за контраста с бесконечной чередой одинаковых японских школьников, которые заходили до него. А может, из-за того особого свечения, которое она чувствовала от него — не проклятая энергия, а что-то другое, незнакомое. Климент открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я... э-э-э... — выдавил он на японском, судорожно соображая, что говорить дальше. В голове пронеслось: «Где бабка? Почему здесь молодая женщина? Почему она курит в кабинете? Почему у неё такой взгляд, будто она видит тебя насквозь?» Паника подкатила к горлу липким комом. Икона на спине. Шрам Тадеуша. Вопросы, на которые нет ответов. Всё это смешалось в одно большое «караул». Но внешне Климент не подал виду. Тридцать лет работы — не шутка. Он заставил уголки губ приподняться в подобии вежливой улыбки, выпрямил спину и шагнул вперёд, стараясь не выдать дрожи в коленях. Сёко медленно опустила ноги со стола, затушила сигарету в пепельнице и окинула его оценивающим взглядом. От макушки с кудряшками до обтянутых брюками ног, на мгновение задержавшись где-то посередине. — Садись, — сказала она ровно. — Раздевайся. Климент сглотнул. — До пояса? — До пояса. Если хочешь. Он хотел. Очень не хотел, но надо. Сёко смотрела на него с лёгким интересом. Ей почему-то казалось, что этот вечер перестаёт быть томным. Он сглотнул. Она заметила это движение кадыка и почему-то это показалось ей милым. Смешной мальчик. Взрослый, но по-детному растерянный. Сёко протянула руку к стетоскопу, висевшему на крючке, и снова посмотрела на него. «Интересно, что у него под рубашкой?» — мелькнула мысль, чисто профессиональная. Или не совсем. Она усмехнулась про себя. Давно она не испытывала такого любопытства к пациентам. — Не стесняйся, — добавила она. — Я не кусаюсь. Он посмотрел на неё с лёгким подозрением, но начал расстёгивать пуговицы. Сёко откинулась на спинку кресла, наблюдая. Работа есть работа. Но почему-то сейчас ей было интересно. Климент медленно, пуговица за пуговицей, расстегнул рубашку. Пальцы его слегка дрожали — от напряжения, от неловкости, от того, что на него в упор смотрела эта невозможная женщина. Он стянул рубашку с плеч и замер, не зная, куда деть руки. Спиной к ней стоять нельзя — там икона. Грудью — придётся смотреть ей в глаза. Он выбрал второй вариант и замер, глядя куда-то в сторону окна. Сёко поднялась с кресла. Движения её были плавными, почти ленивыми. Она взяла стетоскоп, надела наушники и подошла к нему вплотную. — Дыши, — сказала она, прикладывая холодный диск к его груди. Климент вздрогнул. Металл был ледяным, но тепло её пальцев, случайно коснувшихся кожи, обожгло. Он закрыл глаза и постарался дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но мысли разбегались. Вместо того чтобы считать про себя «раз-два-три-четыре», он вдруг представил, как эти пальцы касаются его не через стетоскоп, а просто так. Как её руки обнимают его за шею. Как эти губы с лёгкой усмешкой приближаются к его лицу. Стало жарко. Очень жарко. Климент почувствовал, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Он покраснел так, что даже уши запылали. В голове проносились картинки одна другой неприличнее — вот она сидит на краю стола, задрав халат, вот он прижимает её к стене, вот они вместе в каком-то полумраке, и от этого полумрака становилось совсем невыносимо. — Повернись, — раздался её голос где-то над ухом. Он вздрогнул и послушно повернулся спиной. Холодный диск снова коснулся кожи, теперь между лопаток. Климент прикрыл глаза и продолжил фантазировать. Теперь она была уже не врачом, а кем-то другим — может, медсестрой в очень откровенном наряде, может, просто женщиной, которая... — А это что? Голос прозвучал резко, отрезвляюще. Климент распахнул глаза и понял, что она стоит сзади и рассматривает его спину. Татуировку. Спаса Нерукотворного. Во всю спину. — Я... э-э-э... — замялся он, лихорадочно соображая. — Интересный рисунок, — спокойно сказала Сёко, водя пальцем по контуру иконы. — Очень старый стиль. Церковнославянский, да? «Спаси и сохрани». Климент сглотнул. Он совсем забыл, что она может читать по-церковнославянски. Или не забыл, а просто вылетело из головы, пока он представлял её в постели. — Это... это семейное, — выдавил он. — Бабушка настояла. У нас в роду все такие татуировки носят. Для защиты. — Для защиты, — повторила Сёко без тени иронии. — От чего? — От... от сглазу. От порчи. От... ну, всего такого. Она помолчала, всё ещё разглядывая рисунок. Климент чувствовал её дыхание на своей спине и старался не думать о том, как близко она стоит. — Редко сейчас такие встретишь, — сказала она наконец. — Особенно у молодых. — Я старомодный, — буркнул Климент. — Вижу. Она отошла, и он смог наконец выдохнуть. Повернулся, натягивая рубашку на плечи, и встретился с её взглядом — спокойным, изучающим, чуть насмешливым. — Всё, — сказала она, возвращаясь в кресло. — Ты здоров. Можешь одеваться и звать следующего. Климент кивнул и начал лихорадочно застёгивать пуговицы. Руки тряслись, и он никак не мог попасть в петли. — Рубашку можешь не заправлять, — добавила она, уже закуривая. — И так сойдёт. Он выскочил в коридор, чуть не споткнувшись о порог. Тадеуш стоял там же, где и оставил его, с каменным лицом. — Ну? — спросил он. Климент посмотрел на него мутным взглядом. — Там... там не бабка, — выдохнул он. — Там... — Что? — Милфа, Тадек. Самая настоящая милфа. И она видела икону. Тадеуш побледнел. — И что? — Ничего. Сказала, что старомодный. Но я... я там чуть не... — Что? — Не важно. Твоя очередь. Иди. Тадеуш посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал. Поправил рубашку и шагнул в кабинет. Климент остался в коридоре, прижался лбом к холодной стене и попытался успокоить дыхание. — Господи, — прошептал он по-русски. — Спаси и сохрани. Особенно от таких женщин. Но Тадеуш был человеком действия. Он поправил рубашку, одёрнул брюки, глубоко вздохнул и взялся за ручку двери. — Ничего страшного, — пробормотал он себе под нос. — Просто осмотр. Просто врач. Просто... Дверь распахнулась, и в тот же миг он почувствовал мощный удар под зад. Ноги оторвались от пола, и Тадеуш влетел в кабинет, едва не снёсши вешалку для халатов. — Твою мать, Климент! — рявкнул он по-русски, разворачиваясь к двери. Климент стоял в проёме с самым довольным выражением лица, какое только можно было представить. Его кудри растрепались, глаза сияли мстительным блеском. — Это тебе за прошлый раз! — крикнул он. Тадеуш высунулся из кабинета, сжав кулак, чтобы пригрозить напарнику, но не успел. В лицо ему прилетело нечто твёрдое и увесистое. Книга. Та самая, которую он читал в коридоре. «120 дней Содома» маркиза де Сада. — Ах ты ж! — Тадеуш схватился за ушибленный нос. Климент уже вовсю веселился. Он показал Тадеушу язык, а затем и средний палец — для полной убедительности. — Будешь знать, как пинаться! Из-за спины Тадеуша раздался тихий смех. Тихий, но отчётливый. Он обернулся и увидел, что женщина в кресле — та самая «милфа», о которой говорил Климент — смотрит на них с неподдельным весельем. Она даже не пыталась скрывать улыбку. — Вы двое, — сказала она, качая головой. — Это что сейчас было? Тадеуш почувствовал, как краска заливает его лицо. Он, высокий, светловолосый, похожий на типичного арийца из нацистских плакатов, стоял посреди кабинета с покрасневшим носом и выглядел при этом как нашкодивший школьник. — Мы... э-э-э... — начал он, но слова застряли в горле. — Твой друг очень забавный, — продолжила Сёко, всё ещё улыбаясь. — И, кажется, мстительный. Что ты ему сделал? Тадеуш промолчал. Он не мог признаться, что сам дал Клименту пинка минуту назад. Это было бы слишком унизительно. — Ладно, — сказала Сёко, жестом указывая на кушетку. — Раздевайся. И не дёргайся. А то твой друг, кажется, ещё не всё тебе показал. Тадеуш послушно шагнул к кушетке, чувствуя, как горят уши. Он украдкой бросил взгляд на дверь — Климент уже исчез, оставив его одного на растерзание этой женщине с насмешливым взглядом. — Значит, ты Тадеуш? — спросила она, беря стетоскоп. — А тот кудрявый — Климент? — Да, — коротко ответил он. — Милые имена. Милые вы. Тадеуш промолчал. Он расстегнул рубашку и приготовился к самому худшему.

***

P.S. от Климента, записано в телефоне в коридоре: «Я только что отомстил Тадеку за тот пинок. Книгой в лицо. Самой толстой, что была под рукой. И показал язык. И фак. Милфа в кабинете ржала. День удался».

***

Тадеуш стоял посреди кабинета, глядя куда-то в сторону, и медленно, с достоинством, которое пытался сохранить, расстегивал рубашку. Каждая пуговица давалась с трудом — пальцы не слушались, но он заставлял их двигаться. Сёко сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдала за этим процессом с выражением легкого интереса. Высокий блондин, идеальная осанка, скулы, которые могли бы резать стекло — классический ариец с обложки журнала. И при этом красный как рак. — Долго ты там собираешься? — спросила она, выпустив струйку дыма в форточку. Тадеуш дернулся и, решив не тянуть, стянул рубашку одним движением. Сёко замерла. Сигарета застыла в пальцах, дым перестал подниматься ровной струйкой. Перед ней стоял человек, чье тело было идеальным — тренированным, сухим, рельефным. Но не это привлекло её внимание. От правого плеча до левого бока, через всю грудь, через солнечное сплетение, через живот тянулся шрам. Вертикальный, неровный, будто кто-то пытался разрубить его пополам. Ткань вокруг была стянута, кожа в некоторых местах имела странный оттенок, словно заживление шло тяжело, с осложнениями. Сёко видела много шрамов. Маги получали их постоянно. Но такой... такой она видела только однажды. Сатору Годжо. Тодзи Фусигуро, этот бешеный убийца, тогда чуть не прикончил его. Меч, пропитанный проклятой энергией, оставил на теле сильнейшего мага мира точно такой же след. Если бы не обратная проклятая техника, Годжо бы не выжил. А здесь — обычный европеец, школьник по обмену, с точно таким же ранением? Сёко медленно поднялась с кресла, подошла ближе. Тадеуш напрягся, но позволил ей рассматривать. Холодный палец коснулся края шрама, провел вдоль всей линии. Сёко молчала, но внутри у неё всё кипело. — Это... — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Откуда это? Тадеуш сглотнул. Он знал, что этот вопрос будет. Готовился к нему. Но под её взглядом — цепким, профессиональным, почти рентгеновским — все заготовленные ответы вылетели из головы. — В детстве, — выдавил он наконец. — Пила задела. На стройке. Я там играл. Сёко подняла на него глаза. В них читалось всё: ирония, неверие, и где-то глубоко — уважение к такой наглой лжи. — Пила, — повторила она. — На стройке. — Да. — Которая оставила шрам от плеча до живота? Ровный, вертикальный, будто кто-то целился специально? — Неровный, — поправил Тадеуш, пытаясь сохранить лицо. — Видите, тут криво. Сёко смотрела на него ещё несколько секунд. Потом, к его удивлению, усмехнулась и покачала головой. — Знаешь что? — сказала она, возвращаясь в кресло. — Ври дальше. Мне, в общем-то, плевать. Ты здоров. Лёгкие чистые, сердце работает как часы. Одевайся. Тадеуш моргнул. — Всё? — Всё. Или хочешь, чтобы я тебя ещё послушала? — Нет-нет, — быстро сказал он, хватая рубашку. Пока он лихорадочно застегивался, Сёко снова закурила и задумчиво смотрела в окно. — Там, в коридоре, твой друг, — сказала она не оборачиваясь. — Тоже с татуировкой. Вы оба... интересные. Тадеуш замер. — Не знаю, кто вы на самом деле, — продолжила она. — И знать не хочу. Это не моя работа. Но если вы тут по делу... будьте осторожны. В этой стране есть вещи пострашнее шрамов и татуировок. Она перевела на него взгляд. — Выходи. И дверь закрой. Тадеуш кивнул и выскользнул в коридор. Климент ждал его там, сияя как начищенный самовар. — Ну? — спросил он. — Как она? Оценила твой шрам? — Заткнись, — огрызнулся Тадеуш, но в голосе не было злости — только усталость. — Она знает. Не всё, но догадывается. — И что? — Ничего. Сказала быть осторожными. Климент присвистнул. — А она ничего. Мозги есть. И... — он мечтательно закатил глаза. — Прекрати, — оборвал Тадеуш. — Мы на задании. — А я о чём? — удивился Климент. — Я тоже о задании. Очень ответственное задание. Тадеуш только вздохнул и направился к лестнице, а потом заметил, что Климент не двигается. Он стоял как вкопанный посреди коридора, глядя на дверь кабинета с выражением, которое можно было описать только как «щенячий восторг, смешанный с гормональным взрывом». — Ты идешь? — спросил Тадеуш, хотя уже знал ответ. — Подожди, — отмахнулся Климент, поправляя кудри и одергивая рубашку. — Мне нужно кое-что сделать. — Не смей. — Что ты, я просто хочу поблагодарить врача за качественный осмотр. — Она тебя осматривала две минуты. Грудную клетку послушала. — Это были лучшие две минуты в моей жизни. Тадеуш закатил глаза и скрестил руки на груди, готовясь наблюдать за очередным актом самодеятельности своего напарника. Дверь кабинета открылась, и Сёко Иэри вышла в коридор. В одной руке она держала пачку сигарет, в другой — зажигалку. Видимо, решила устроить перекур на свежем воздухе. Увидев двух идиотов, застывших в коридоре, она слегка приподняла бровь, но не остановилась. — Извините, — выпалил Климент, делая шаг вперед. — Сёко-сан, можно вас на секунду? Она остановилась и повернулась к нему. Взгляд уставший, но не злой. Просто любопытный. — Слушаю. Климент набрал в грудь воздуха. Тадеуш за его спиной уже закрыл глаза рукой, предвкушая позорище. — Я понимаю, что это немного необычно, и вообще я тут пациент, но... вы не могли бы дать мне свой номер телефона? Я подумал, может, вечером прогуляемся? Я знаю одно отличное место в Сибуе, там подают такой рамен, что вы пальчики оближете. Ну, не буквально, конечно, хотя если захотите... Он говорил и говорил, и чем дальше, тем быстрее. Слова вылетали из него пулеметной очередью, и он никак не мог остановиться. Сёко слушала молча. В какой-то момент на её лице появилось выражение, которое невозможно было прочитать — смесь удивления, веселья и лёгкого недоумения. Она перевела взгляд на Тадеуша, который стоял с каменным лицом и делал вид, что не знаком с этим идиотом. — Ну так что? — закончил Климент, наконец выдохнув. — Как вам идея? Сёко сделала шаг к нему. Потом еще один. Климент замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она протянула руку и... потрепала его по кудряшкам. Легко, почти невесомо. Как котенка. Климент чуть не растаял прямо там. Он прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. В голове пронеслась тысяча мыслей, одна другой прекраснее. — Какой ты милый, — сказала Сёко мягко. Даже ласково. Климент расплылся в улыбке. — Но, — продолжила она, и улыбка медленно сползла с его лица, — видишь ли, в чем дело. Я японская националистка и шовинистка. Меня не интересуют маленькие хорошенькие европейские мальчики. Она убрала руку, отвернулась и, не оборачиваясь, пошла по коридору к лестнице, ведущей на улицу. Климент остался стоять с открытым ртом. Тадеуш подошел к нему, положил руку на плечо и, не сдерживаясь больше, расхохотался. — Маленький хорошенький европейский мальчик, — повторил он сквозь смех. — Она назвала тебя маленьким хорошеньким европейским мальчиком! — Заткнись, — прошептал Климент, чувствуя, как краска заливает лицо. — Заткнись, Тадек. — И потрепала по головке. Как котенка. Мяу. — Я убью тебя. — Не сегодня, маленький хорошенький европейский мальчик. Не сегодня. Тадеуш все еще смеялся, когда они спускались по лестнице. Климент шел впереди, сгорая от стыда, и бормотал под нос что-то о неблагодарных японских женщинах, о шовинистках и о том, что Тадеуш еще пожалеет. — Но волосы она тебе потрепала, — не унимался Тадеуш. — Это же знак внимания. Может, она просто играет? — Заткнись. — Может, она хотела сказать, что ты ей нравишься, но не может признаться из-за своих националистических убеждений? — ЗАТКНИСЬ. Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, птички пели, а Климент чувствовал себя самым униженным человеком на планете. — Не расстраивайся, — сказал Тадеуш, уже успокоившись. — В конце концов, у тебя есть пальто. А пальто, как известно, лучший друг человека. — Ты невыносим. — Знаю. И они пошли дальше, оставив позади школу, медкабинет и женщину, которая навсегда осталась в сердце Климента как «та самая милфа, что назвала меня маленьким хорошеньким европейским мальчиком». P.S. от Климента, записано в телефоне по дороге домой: «Сегодня меня отвергла красивая женщина. Назвала маленьким хорошеньким европейским мальчиком и потрепала по голове. Я в депрессии. Тадек ржет надо мной уже полчаса. Жизнь боль. Но пальто все еще при мне». P.P.S. от Тадеуша, записано в блокноте: «Климент пытался подкатить к врачу. Она потрепала его по голове и сказала, что он маленький хорошенький европейский мальчик, но она японская националистка и не интересуется такими. Я смеялся 20 минут. Лучший день в моей жизни». ЭПИЛОГ Сёко Иэри вышла из школьных ворот и зажмурилась от яркого солнца. В руке она сжимала конверт с четырьмястами тысячами йен — приятная тяжесть, греющая душу сильше любого коньяка. День выдался удачным. Почти халявные деньги, несколько часов работы, никаких проклятий и крови. Она достала сигарету, закурила и медленно побрела в сторону станции. В голове прокручивались события последних дней. Инумаки, приходящий в себя после её магии. Юдзи, который уже через час после операции пытался шутить. Мэгуми, молча лежащий на кушетке и грызущий себя изнутри за то, что не смог защитить друзей. Нобара, которая даже в бреду ругалась на свой молоток. Обычная работа. Тяжёлая, но привычная. И тут, среди этой привычной тяжести, всплыли два странных лица. — Климент Войцеховский, — пробормотала она, с трудом выговаривая славянские звуки. — И Тадеуш Готвальд. Она поморщилась. Язык сломал бы, пока выучишь такие фамилии. Но дело было не в фамилиях. Сёко остановилась посреди тротуара, пропуская спешащих куда-то школьников, и задумалась. У них не было проклятой энергии. Вообще. Ноль. Пустота. Такое бывает у обычных людей, конечно. Но у обычных людей просто нет способности её видеть или генерировать. А эти двое... они были другими. От них не исходило ничего, но в этой пустоте чувствовалось напряжение. Как будто они были не пусты, а закрыты. И тела. У того, кудрявого — икона на всю спину. Настоящая православная икона, выбитая на коже с удивительной точностью. Сёко видела много татуировок, но такие — редкость. И надпись церковнославянской вязью. Она знала этот язык — приходилось сталкиваться с древними манускриптами, где магические формулы писались на мёртвых языках. «Спаси и сохрани». У второго — шрам. Такой шрам нельзя получить в детстве от пилы. Она видела такие ранения. Меч, пропитанный проклятой энергией, оставляет именно такие следы. Неровные, глубокие, с изменённой структурой тканей. Последний раз она видела подобное на теле Сатору Годжо после встречи с Тодзи Фусигуро. Сёко глубоко затянулась, выпустила дым в чистое небо. — И кто же вы такие, мальчики? — прошептала она. Мысли роились в голове. Агенты? Но чьи? Китай? Корея? Или что-то более далёкое? Европейцы с православными иконами и боевыми шрамами... Это пахло Россией. А Россия, как она знала из старых документов, имела свою магическую структуру. Те самые «старообрядцы». Организация, пережившая века, войны, революции и дожившая до наших дней. — Если это они... — Сёко не договорила. Слишком много «если». Она вспомнила их поведение. Эти двое явно не были обычными студентами. Их движения, их реакция, их взгляды — всё выдавало людей, привыкших к опасности. И при этом они были такие... живые. Кудрявый с его нелепым пальто и попытками флиртовать. Высокий блондин с его каменным лицом и скрытой за ним тревогой. Она улыбнулась, вспоминая сцену с книгой и кулаком. Наверное, впервые за долгое время ей было действительно смешно. — Хорошенький европейский мальчик, — повторила она свои слова и покачала головой. — Надо же было так ляпнуть. Хотя он и правда был хорошенький. Если бы не работа, если бы не её позиция, если бы не эта вечная усталость... Но «если бы» не работают. Сёко бросила окурок в урну и вошла в метро. Вагон был почти пуст — час пик ещё не начался. Она села у окна и уставилась в мелькающие огни туннеля. Четыреста тысяч. Хорошие деньги. Можно будет купить тот коньяк, который она давно присматривала. Или просто отложить. На чёрный день. В её профессии чёрные дни случаются часто. Поезд нёс её обратно в привычный мир — мир магов, проклятий, крови и спасений. Мир, где каждый день кто-то может умереть, и только от неё зависит, вернут его или нет. А где-то там, в школе, остались два странных европейца, которые не вписывались ни в какие рамки. Она запомнила их. На всякий случай. — Климент и Тадеуш, — прошептала она одними губами. — Интересно, увижу ли я вас ещё. Поезд набирал скорость. Впереди был ещё один рабочий день. А может, и не один. Сёко закрыла глаза и позволила себе несколько минут покоя. Конверт с деньгами грел руку. КОМНАТА СЁКО ИЭРИ. ВЕЧЕР. Она сидела в кресле, сжимая в руке бокал с коньяком. На столе лежал конверт — уже пустой, деньги перекочевали в тайник под половицей. Хороший день. Тяжёлый, но хороший. В голове снова всплыли два лица. Она достала блокнот, тот самый, куда записывала важные наблюдения, и на чистой странице вывела: «Климент Войцеховский, Тадеуш Готвальд. Ученики школы. Европейцы. Полное отсутствие проклятой энергии. На теле первого — православная татуировка (Спас Нерукотворный) с церковнославянской надписью. На теле второго — шрам от проклятого оружия (вероятно, меча). Поведение не соответствует возрасту и статусу студентов. Вероятная принадлежность — российская магическая структура (старообрядцы?). Требует наблюдения». Она захлопнула блокнот и отхлебнула коньяк. — Наблюдать буду не я, — сказала она вслух. — У меня и своих дебилов хватает. Но запись оставила. На всякий случай. Кто знает, что принесёт завтрашний день.