3.6. 23 сентября — 31 октября

Помещение, в котором обитали Кендзяку и его разношёрстная компания проклятий, представляло собой уникальное сочетание древности и современности. Стены, сложенные из тёсаного камня, помнили ещё, наверное, эпоху Эдо, но вдоль них стояли стеллажи с новейшими мониторами и серверами, чьи индикаторы мерцали в полумраке красными и зелёными огоньками. Где-то в углу тихо гудел холодильник, набитый, судя по всему, не столько едой, сколько ингредиентами для странных экспериментов. Пахло сыростью, ладаном и чем-то сладковато-гнилостным — фирменный запах присутствия проклятий. В центре этого великолепия, под тусклым светом подвесной лампы, стоял низкий деревянный стол. Стол был старый, исцарапанный, с тёмными пятнами от пролитых жидкостей (и хорошо, если это был только чай). На нём лежала доска для нард — по виду антикварная, с вырезанными драконами и демонами по краям. Фишки, сделанные из чёрного и белого обсидиана, тускло поблёскивали. За столом, в позах, далёких от всякой элегантности, сидели трое. Джого развалился на куче подушек, которые он стащил откуда-то (возможно, из соседнего склада с конфискованным имуществом). Его массивное, грубо вылепленное тело занимало почти половину пространства у стола. Вулкан на его голове тихо попыхивал, выбрасывая лёгкие струйки дыма — верный признак того, что он либо глубоко задумался, либо уже начал закипать от злости. Чёрные зубы были оскалены в напряжённой гримасе. Одной рукой он сжимал стакан с чем-то коричневым и обжигающе горячим (жидкая лава? расплавленный шлак?), а другой нервно перебирал свои чёрные фишки. Дагон расположился напротив, но не на стуле, а в огромном пластиковом тазу, наполненном водой. Таз, судя по логотипу на боку, был украден со стройки и явно предназначался для замеса бетона. Дагону, с его осьминожьей физиологией, было жизненно необходимо периодически увлажняться, иначе его кожа начинала трескаться и подсыхать, что делало его ещё более раздражительным, чем обычно. Он плескался, отчего на пол летели брызги, и его большие, навыкате глаза были прикованы к доске. В одной из своих многочисленных щупалец он держал белые фишки, нервно перекатывая их между присосками. И Ханами занимал особое место. У стены, возле окна (которое, правда, вело не на улицу, а в соседний тёмный зал), стояло большое напольное кашпо. В кашпо росло корявое, засохшее деревце, которое Ханами, видимо, считал своим. Сам же Ханами, будучи проклятием, ассоциирующимся с природой и деревьями, просто стоял рядом, и его ветви, заменявшие голову, тянулись к доске. Играть, сидя на стуле, он физически не мог, поэтому просто нависал над столом, создавая жутковатую тень. — Твой ход, Дагон, — прорычал Джого, выпуская клуб дыма. — Долго ты будешь копаться? У меня уже лава закипает от нетерпения. — Не дави на меня, — буркнул Дагон, одним щупальцем почесывая жабры. — Я думаю. Это сложная комбинация. — О чём тут думать? — фыркнул Джого. — У тебя же сплошные двойки. Кидай кости и не ной. — Мои двойки — это стратегия! — обиделся Дагон, плеснув водой. — Я, может быть, готовлю ловушку. — Какая ловушка, если у тебя все фишки в одном доме? Ты как рак отшельник в свою раковину забился. Ханами медленно, с шелестом, повернул свои ветви к ним. — Ветер доносит до меня запах конфликта, — изрёк он своим глубоким, немного печальным голосом. — Он говорит, что вы оба неправы. Игра должна приносить радость, а не гнев. — Засунь свой ветер себе в корни! — рявкнул Джого, не оборачиваясь. — И смотри лучше за доской, а то проспишь свой ход. — Я никогда не сплю, — спокойно ответил Ханами. — Я созерцаю. Дагон тем временем наконец принял решение. Он зажал кости в одном из щупалец и со всей дури швырнул их на доску. Кости, описав дугу, упали прямо в таз с водой. — Твою ж... — выдохнул Джого. — Ой, — сказал Дагон. Наступила тишина. Все трое уставились на круги на воде, под которыми утонули игральные кости. — Ну и кто их теперь доставать будет? — спросил Джого голосом, не предвещающим ничего хорошего. — А ты своим вулканом воду выпари, — предложил Дагон. — Я тебе сейчас выпарю! Это же мои любимые кости! Из костей демона, между прочим! Ханами вздохнул, и от его ветвей оторвался сухой листок, который медленно спланировал прямо в таз, приземлившись на то место, где скрылись кости. — Природа забирает своё, — философски заметил он. — Забери своё обратно! — рявкнул Джого. — Дагон, лезь в таз и доставай! — Сам лезь! — огрызнулся Дагон. — Ты их кидал? — Ты кидал! — Ну и что? Я кидал, но они в моём тазу! Не хочешь лезть — давай новую партию. — У меня нет больше костей из демона! Последние были! — А эти чем плохи? — Тем, что они на дне! А ты, между прочим, уже проиграл три партии и должен мне чикушку! Дагон поперхнулся воздухом. — Чего?! — Чикушку, — зловеще улыбнулся Джого, демонстрируя свои чёрные зубы. — Мы играли на чикушку. Ты забыл? Каждый проигрыш — бутылка сакэ. У тебя три проигрыша. Три чикушки. — Ты с ума сошёл! — взвизгнул Дагон, и вода в тазу забурлила. — Я тебе что, мальчик для битья? Я проклятие особого ранга! — А я? — Джого встал, и вулкан на его голове начал активно дымиться. — Я тоже не пальцем деланный. Но договор есть договор. Чикушка — святое. Ханами зашелестел ветвями. — Ветер говорит, что в древности люди верили, что боль очищает душу. Может, это хороший способ... — Заткнись! — рявкнули на него одновременно Джого и Дагон. Дагон, понимая, что спорить бесполезно, тяжело вздохнул и сунул щупальце в таз. Долго шарил, пока не нащупал кости и не выудил их на поверхность. Вместе с ними на стол выплеснулось пол-литра воды, залив фишки и доску. — Отлично, — процедил Джого, глядя на мокрые фишки. — Теперь всё мокрое. Давай сюда кости. Дагон протянул ему мокрые кости. Джого взял их, поднёс к своему вулкану и быстро просушил, отчего по комнате распространился пар с лёгким запахом серы. — Ладно, — сказал он, садясь обратно. — Считаем это форс-мажором. Давай сначала. Но чикушка с тебя не снимается. Дагон обречённо кивнул и приготовился к новому раунду. Хананми, наблюдая за этой сценой, тихо прошелестел: — Ветер говорит, что этот день войдёт в историю как день великого потопа и чикушки. — Да пошёл ты со своим ветром, — буркнул Дагон. — Лучше скажи, какой у тебя план на игру, — перебил Джого, бросая кости. — А то от твоей философии у меня вулкан глохнет. Дагон поймал кости и, зажмурившись, кинул их на доску. Выпало 5 и 3. — О! — обрадовался он. — А вот сейчас я тебя сделаю! — Посмотрим, — усмехнулся Джого, двигая свои фишки. — Посмотрим. Ханами задумчиво смотрел на доску, его ветви слегка покачивались, будто он общался с невидимыми духами нард. — Интересно, — прошептал он, — а что бы сказал Кендзяку, если бы увидел, как мы тут развлекаемся, пока он где-то ходит? — А Кендзяку сейчас занят, — отмахнулся Джого. — Он с этим придурком Махито разбирается. Тот опять где-то накосячил. — Вечно он что-то вытворяет, — вздохнул Дагон. — То крыс мутирует, то на магов нападает. Никакого покоя. — Зато весело, — хмыкнул Джого. — Не то что тут с вами... — Эй! — обиделся Дагон. — Я между прочим, между прочим... я просто играю честно. — Честно? — переспросил Джого, и вулкан на его голове выбросил искру. — А кто сейчас фишку подвинул, когда я отвернулся? — Это ветер! — быстро сказал Дагон. — Ветер? — Джого перевёл взгляд на Ханами. — Это твой ветер? Ханами зашелестел. — Ветер — это стихия. Он не подчиняется никому. Он просто есть. — Короче, ты ничего не знаешь, — подытожил Джого. — Ладно, давай дальше. Игра продолжилась. Дагон, несмотря на свой грозный вид, играл довольно посредственно, и Джого быстро наращивал преимущество. Ханами, напротив, демонстрировал удивительное понимание игры, но его ходы были такими медленными и задумчивыми, что Джого и Дагон успевали выпить по стакану (Джого — лавы, Дагон — просто воды) и обсудить все свои проблемы, прежде чем он наконец двигал фишку. — Твой ход, Ханами, — поторопил Дагон, нервно постукивая щупальцем по краю таза. — Я думаю, — прошелестел Ханами. — Дерево не может расти быстро. Оно должно чувствовать землю, воду, солнце. Игра — это как дерево. Нужно чувствовать доску. — Я тебе сейчас дам почувствовать, — проворчал Джого, но всё же сдержался и не стал подгонять. Наконец Ханами сделал ход. И это был гениальный ход. Он заблокировал сразу три фишки Джого и открыл себе путь к победе. Джого вытаращил глаза. Вулкан на его голове взорвался небольшим фонтанчиком искр. — Это... это как? — прорычал он. — Ветер подсказал, — скромно ответил Ханами. — Ах ты ж... — начал Джого, но не успел. Потому что в этот момент дверь в логово открылась. На пороге стоял Кендзяку. В своём неизменном монашеском одеянии, с длинными чёрными волосами и выражением лица, которое яснее всяких слов говорило: «Я сейчас кого-то убью». За его спиной, понурив голову, стоял Махито. Вид у него был такой, будто его только что отчитали по самое не балуйся. Руки по швам, взгляд в пол, плечи опущены. Кендзяку обвёл взглядом картину: мокрый стол, разбросанные фишки, парящий вулкан Джого, плещущийся в тазу Дагон, задумчивого Ханами с его вечным деревом. — Чем это вы тут занимаетесь? — спросил он голосом, в котором не было ни капли эмоций, но от которого почему-то стало очень холодно. — Э-э-э... — протянул Джого. — Играем. — В нарды, — добавил Дагон. — На чикушку, — почему-то ляпнул Ханами и тут же замер, понимая, что сказал лишнего. Кендзяку медленно перевёл взгляд с одного на другого. — На чикушку, — повторил он. — Проклятия особого ранга. Моя элита. Будущее хаоса. Играет в нарды на чекушку?! Он покачал головой. — Я оставил вас на пять минут. Пять минут! А вы уже устроили потоп, пожар и теперь ещё и азартные игры. Махито за спиной Кендзяку тихо хихикнул, но быстро заткнулся, когда Кендзяку бросил на него взгляд. — А ты вообще молчи, — сказал Кендзяку. — С тобой разговор будет отдельный. Он снова посмотрел на игроков. — Быстро убрали это безобразие. И чтобы я больше не видел, как мои лучшие воины играют в настольные игры. У нас через несколько недель Сибуя. План. Операция. А вы... Он не договорил. Просто махнул рукой и направился к своему рабочему столу, бросив через плечо: — Махито, встань в угол. И думай о своём поведении. Махито, понурившись, поплёлся в указанный угол. Джого, Дагон и Ханами быстро, молча, начали собирать фишки и вытирать воду. — А чикушка? — тихо спросил Дагон у Джого. — Потом, — так же тихо ответил тот. — Когда он уйдёт. — Ветер говорит, что сегодня чикушки не будет, — прошептал Ханами. — А ветер пусть идёт лесом, — огрызнулся Джого. Но спорить не стал. Кендзяку сидел за своим столом, разворачивая карты, и делал вид, что не замечает их перешёптываний. Но где-то в глубине его древней души зародилось подозрение, что контролировать эту банду будет сложнее, чем он думал. Махито стоял в углу, прижавшись лбом к холодной каменной стене. Поза была унизительной, детской, но Кендзяку настаивал на таких методах воспитания. Тысячелетний маг считал, что даже проклятия особого ранга должны знать своё место и уметь подчиняться дисциплине. За спиной слышалось тихое шуршание — Джого, Дагон и Ханами поспешно убирали остатки потопа, вызванного неудачным броском костей. Кендзяку прошёл мимо них, даже не взглянув, и остановился прямо за спиной Махито. — Повернись, — приказал он. Махито медленно, с заметной неохотой, повернулся. Его лицо, обычно сияющее злобной радостью, сейчас было мрачным. Глаза смотрели в пол. — Руки по швам, — донеслось от стола, за которым Кендзяку уже развернул свои карты и что-то помечал. — Я сказал, по швам, а не скрещивай их на груди. Ты не в оппозиции, ты на исправительных работах. Махито с лязгом (мысленным, конечно, но очень выразительным) опустил руки и продолжил буравить взглядом стену. Кендзяку стоял перед ним, скрестив руки на груди. В его позе не было угрозы — только спокойная, давящая уверенность человека, который держит под контролём абсолютно всё. — Ты знаешь, какое сегодня число? — спросил он. — Двадцать третье сентября, — ответил Махито, не поднимая глаз. — Правильно. Двадцать третье сентября. — Ты знаешь, который сейчас час?  — Вечер, — буркнул Махито. — Умница. Вечер. А ты знаешь, что будет через полтора месяца? — Хэллоуин? — ляпнул Махито и тут же пожалел. Конечно, он помнил. Операция в Сибуе. Главное событие, к которому они готовились месяцами. Но сейчас говорить об этом не хотелось. — Я спрашиваю, — голос Кендзяку стал чуть жёстче. — Сибуя, — выдавил Махито. — Мы готовим прорыв барьеров и запечатывание Годжо. — Именно. Сибуя. Тридцать первое октября. У нас меньше пяти недель, Махито. Пять недель, чтобы подготовить всё идеально. А ты вместо того, чтобы сидеть тихо и не отсвечивать, вылезаешь в парк и устраиваешь бойню с учениками Годжо. — Я почти справился... — Ты не справился, — перебил Кендзяку. — Ты потерял свои игрушки. Твои крысы уничтожены. Твой любимый Сплинтер едва дышит. А главное — теперь они знают, что ты активен. Они будут готовы. Они будут ждать. Махито сжал кулаки, но промолчал. Кендзяку сделал паузу, давая ему прочувствовать всю тяжесть своего недовольства. Потом сменил тон — стал чуть мягче, но от этого не менее опасен. — У нас есть и другие дела, кроме Сибуи. Ты не забыл про того мальчика из Киото? Махито нахмурился, пытаясь вспомнить. Потом до него дошло. — Меха... мехамару? — с трудом выговорил он. — Мехамару, — повторил Кендзяку, и даже для него это имя прозвучало как иностранное слово. — Кокити Мута. Студент Киотской школы магии, тот, что в марионетке. Он согласился сотрудничать с нами. Махито кивнул, припоминая. Маленький, больной, отчаявшийся человек, готовый на всё ради исцеления. — Он выполнил свою часть сделки? — спросил Махито. — Почти. Седьмого октября он должен предоставить нам последние данные о перемещениях магов и планах Киотской школы. После этого наступает твоя очередь. Махито поднял глаза. В них зажглось знакомое веселье. — Я его исцелю? — Ты его исцелишь, — подтвердил Кендзяку. — Трансфигурируешь его тело, сделаешь здоровым, сильным. Как обещали. — А потом? — А потом, — Кендзяку слегка улыбнулся, но улыбка эта была ледяной, — он станет нам не нужен. Ты сможешь делать с ним что захочешь. Махито просиял. В его глазах заплясали огоньки. — Я могу его убить? — Можешь. Можешь превратить в ещё одну игрушку. Можешь просто отпустить. Мне всё равно. Главное, чтобы до седьмого октября он был жив и сотрудничал. После — хоть в клубок сверни. — Седьмое октября, — повторил Махито, и в его голосе зазвучала песня. — Я запомню. — Запомни также, что до Сибуи никаких самовольных вылазок, — жёстко добавил Кендзяку. — Никаких игр с магами, никаких экспериментов над случайными прохожими. Сиди здесь, тренируйся, готовься. И чтобы я больше не слышал о твоих похождениях в парках. Махито вздохнул, но кивнул. — Понял. — Свободен. Иди к остальным и не мешай мне работать. Махито отлепился от стены и, бросив быстрый взгляд на Кендзяку, направился к столу, где Джого, Дагон и Ханами уже закончили уборку и теперь делали вид, что обсуждают что-то важное. Кендзяку остался стоять у стены, глядя ему вслед. В его голове уже прокручивались следующие шаги: Мехамару, Сибуя, Годжо, тысячелетний план. Всё шло по расписанию. Пока что. Из разговора, который Махито не слышал: — Джого, — прошептал Дагон, когда Махито приблизился, — как думаешь, он теперь будет сговорчивее? — Этот? — Джого покосился на подходящего Махито. — Этот никогда не будет сговорчивым. Но Кендзяку умеет находить нужные слова. — Ветер говорит, — начал Ханами, но его перебили. — Заткнись со своим ветром, — в один голос сказали Джого и Дагон. — Я всё слышал, — буркнул Махито, плюхаясь на свободную подушку. — И ветер твой, Ханами, пусть дует в другую сторону. Ханами зашелестел ветвями, но промолчал. — Ну что, — спросил Джого, — будем доигрывать? — А чикушка? — с надеждой спросил Дагон. — Какая чикушка? — огрызнулся Махито. — Вы тут в игрушки играете, пока я страдаю. — Ты не страдаешь, ты получил по заслугам, — резонно заметил Джого. Махито хотел возразить, но не нашёл аргументов. — Ладно, давайте уже нарды. Только без ваших выкрутасов. Кендзяку только успел развернуть карту Сибуи на своём столе, как тяжёлая каменная дверь, ведущая в логово, со скрежетом отъехала в сторону. В проёме показалась фигура, от которой повеяло таким холодом, что даже вулкан Джого на мгновение притух. Урауме. Они вошли бесшумно, в своём неизменном монашеском одеянии, с белыми волосами и застывшим на лице выражением абсолютного спокойствия. За их спиной, чуть поодаль, маячил Чосо — мрачный, с тёмными кругами под глазами, с кровавыми подтёками на лице, которые сейчас не кровоточили, но выглядели ещё более зловеще. — А, явились, — Кендзяку даже не обернулся, продолжая водить пальцем по карте. — Урауме, приготовь что-нибудь поесть. Я голоден как тысячу лет не жравший демон. Урауме слегка склонил голову, но в их глазах мелькнула тень раздражения. — Я не прислуга, Кендзяку-сан, — голос Урауме звучал ровно, но с лёгкой льдинкой. — Моя задача — следить за интересами Сукуны-сама, а не стоять у плиты. Кендзяку наконец повернулся и посмотрел на них с той особенной, маслянистой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. — А кто сказал, что это не в интересах Сукуны? Он, между прочим, тоже любит хорошо поесть. А ты, как я слышал, готовишь лучше всех в этом мире. И потом, — он развёл руками, — посмотри на этот зоопарк. Джого, Дагон, Ханами, Махито... Они с голодухи скоро друг друга сожрут, а мне ещё Сибуя нужна. Урауме вздохнули. Этот вздох мог бы заморозить небольшое озеро. — Что именно вы хотите? — Что-нибудь мясное. И побольше. И чтобы острое. Чосо, — Кендзяку перевёл взгляд на застывшего в дверях молодого человека, — проходи, садись. Не стой столбом. Чосо медленно шагнул в помещение. Его глаза скользнули по компании за столом — Джого, который тут же напрягся и выпустил струйку дыма, Дагону, плещущемуся в своём тазу, Ханами, задумчиво шевелящему ветвями, и Махито, который при виде Чосо расплылся в своей самой мерзкой улыбке. — О, новые лица! — радостно воскликнул Махито. — А это кто? Тоже наш? — Заткнись, Махито, — бросил Кендзяку, даже не глядя на него. — Чосо — наш ценный союзник. И прошу относиться к нему с уважением. Его братья... недавно погибли. В комнате повисла тишина. Даже Дагон перестал плескаться. Джого медленно убрал дым. Ханами замер, и его ветви перестали шевелиться. Чосо сел на свободную подушку у стола, глядя прямо перед собой. В его глазах не было слёз, но была такая глубокая, чёрная пустота, что становилось не по себе. — Эсо и Кэтидзу, — процедил он сквозь зубы. — Мои младшие братья. Убиты магами из Токийской школы. Эти... Итадори, Фусигуро, Кугисаки. И их учителя. Махито, который только что открыл рот, чтобы что-то ляпнуть, под взглядом Кендзяку передумал и прикусил язык. — Я хочу их убить, — продолжил Чосо. — Особенно этого розоволосого. Юдзи Итадори. Я разорву его на части. — Ни в коем случае, — спокойно ответил Кендзяку, беря со стола свиток и делая вид, что изучает его. Чосо резко повернул голову. В его глазах вспыхнул багровый огонь. — Что? — Я сказал, ни в коем случае, — повторил Кендзяку, даже не повышая голоса. — Итадори нам нужен живым. Он — сосуд Сукуны. Если ты его убьёшь, все наши планы пойдут прахом. Сукуна ещё не готов покинуть это тело. Да и сам Король Проклятий, думаю, будет не в восторге, если его носителя прикончат раньше времени. Чосо сжал кулаки так, что кости затрещали. На его скулах заходили желваки. — Ты хочешь, чтобы я сидел сложа руки? — голос его дрогнул от сдерживаемой ярости. — Мои братья мертвы, а ты говоришь мне ждать? — Я говорю тебе, что месть должна быть умной, — Кендзяку отложил свиток и посмотрел Чосо прямо в глаза. — Если ты убьёшь Итадори сейчас, ты не только сорвёшь план тысячелетия, но и навлечёшь на себя гнев Сукуны. Ты знаешь, что он делает с теми, кто мешает его планам? Поверь, это гораздо страшнее смерти. Чосо молчал. Его грудь тяжело вздымалась. — Но я не говорю, что ты никогда не сможешь отомстить, — добавил Кендзяку, смягчая тон. — Когда Сукуна отделится от Итадори, этот мальчишка станет обычным человеком. Тогда делай с ним что хочешь. А пока... пока он нужен нам. Из кухонного отсека (который Урауме организовал с поразительной скоростью, разложив на плите какие-то припасы) донёсся запах жареного мяса и специй. Все, включая Чосо, невольно повернули головы. — Ого, — восхитился Дагон. — А они правда вкусно готовят. — Заткнись, — шикнул на него Джого, но и у него в глазах загорелся голодный огонёк. Урауме, стоя у плиты, даже не обернулся, но их голос прозвучал отчётливо: — Через двадцать минут будет готово. Кендзяку-сан, прикажите своим... питомцам не сжевать друг друга до моего возвращения. — Обижаешь, — усмехнулся Кендзяку. — У меня тут почти интеллигентное общество. Почти. Махито, который всё это время сидел тихо как мышь, вдруг подал голос: — А можно я попробую? Я никогда не ел нормальной еды. Урауме бросили на него короткий взгляд, в котором читалось: «ты вообще не человек, тебе нельзя». Но вслух сказали только: — Если останется. — Ура! — Махито чуть не подпрыгнул от радости, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд Кендзяку и снова принял скромный вид. Чосо сидел неподвижно, глядя на пламя под сковородой. Мысли его были далеко — там, где Эсо и Кэтидзу ещё были живы, где они вместе что-то обсуждали, строили планы. Но сейчас остался только запах жареного мяса и пустота в груди. — Ты не один, — вдруг тихо сказал Ханами, и его ветви легонько коснулись плеча Чосо. — Природа скорбит вместе с тобой. Ветер доносит до меня твою боль. Чосо вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился. — Спасибо, — выдавил он. — Ладно, ладно, сантименты потом, — прервал Кендзяку, потирая руки. — Урауме, как там еда? — Готово, — холодно ответили те, ставя на стол огромное блюдо с мясом, политым каким-то тёмным соусом, от которого шёл пар и умопомрачительный запах. Все, включая Джого, который обычно питался лавой, подались вперёд. — Прошу к столу, — объявил Кендзяку. — Чосо, ешь. Тебе силы понадобятся. Скоро у нас будет много работы. И, — он сделал паузу, — может быть, ты даже встретишься со своими... обидчиками. Но только по моему сигналу. Чосо кивнул и взял кусок мяса. Вкус был неожиданно хорош. Он почти забыл, когда в последний раз ел что-то, кроме сублимированной ненависти. Махито уже вовсю уплетал, чавкая и разбрызгивая соус. Дагон тянул щупальца к блюду, Джого ворчал, что ему не хватит. Ханами, как всегда, философствовал о единении с природой через пищу. А Кендзяку сидел во главе стола, наблюдая за этой странной компанией, и думал о том, что план неумолимо движется вперёд. Эсо и Кэтидзу мертвы? Жаль, но они были расходным материалом. Чосо зол? Отлично, гнев сделает его сильнее. Махито рвётся в бой? Пусть, но под контролем. Всё идёт по плану. Урауме стоял в стороне, наблюдая, как эти монстры пожирают их стряпню, и на их бесстрастном лице мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Неплохо, — прошептали они. — Для разнообразия. А где-то в Токио, в это же время, Юдзи Итадори зажимал рану на боку и улыбался, глядя на своих товарищей. Он ещё не знал, что за ним охотится разгневанный старший брат, который считает его убийцей своей семьи.