3.13. Навязчивый спутник

Утро двадцать седьмого сентября выдалось на редкость удачным. Солнце светило ровно настолько, чтобы не слепить, но достаточно ярко, чтобы город казался праздничным. Ветер стих, обещая первый по-настоящему тёплый осенний день, и даже вечные токийские вороны, казалось, каркали как-то добродушнее обычного. Сатору Годжо вышел из поезда на станции Сибуя с чувством глубокого удовлетворения. Инумаки выписали. Маки уже тренируется. Панда философствует громче обычного. Юдзи, Мэгуми и Нобара вчера устроили вечер чаепития, и никто не поссорился. Всё шло к тому, что мир, временно давший трещину, медленно, но верно склеивался обратно. А главное — Идзити не звонил уже три часа. Три часа! Это был рекорд, достойный занесения в Книгу Гиннесса. Годжо лениво потянулся, хрустнув позвоночником, и направился к торговому центру. Вчера, листая ленту в телефоне (пока Идзити не звонил в очередной раз), он наткнулся на объявление о лимитированной коллекции кроссовок. Всего пятьдесят пар по стране. Розовые. С серебряными шнурками. Идеально. Торговый центр встретил его привычным шумом и суетой. Осенние коллекции только появились на витринах, и толпы покупателей сновали между стеллажами, примерочными и фуд-кортами. Где-то играла музыка, где-то плакал ребёнок, где-то продавец зазывал покупателей громкой рекламой. Годжо шёл по третьему этажу, поглядывая по сторонам. Он уже взял свои кроссовки — продавец, узнав его (или просто оценив качество костюма), достал последнюю пару из-под прилавка с таким видом, будто вручал священный свиток. Коробка приятно оттягивала руку. Теперь он просто наслаждался прогулкой. Иногда останавливался у витрин, иногда заходил в магазины, иногда просто стоял посреди прохода, наблюдая за течением людской реки. Никто не узнавал его — очки и повседневная одежда работали лучше любого заклинания. Он был просто ещё одним молодым человеком в хорошем костюме, который тратит выходной с пользой. Мысли текли медленно, без напряжения. Он думал о том, что надо бы заскочить в книжный — Мэгуми на прошлой неделе жаловался, что ему не хватает пары фолиантов по теории барьеров. О том, что Нобара, кажется, присмотрела себе новую сумку, и если купить её заранее, можно будет эффектно вручить подарок под ёлку (до Нового года ещё три месяца, но кто считает?). О том, что надо бы проверить, не появились ли в продаже те самые духи, которые носила Сёко в юности, — она, конечно, сделает вид, что ей всё равно, но потом будет пользоваться тайком. В голове мелькнула мысль и о тех двоих — кудрявом иностранце в пальто и его мрачном спутнике. Они не появлялись в школе после медкомиссии, но Уй Уй говорил, что видел их в городе. Интересные ребята. Он надеялся столкнуться с ними снова. Не потому, что подозревал что-то — просто было любопытно. И забавно. Кто ещё в этом городе осмелится показать ему фак посреди танцпола? Годжо остановился у витрины с мужскими аксессуарами, разглядывая запонки в форме миниатюрных драконов. Дорого, вычурно, но забавно. Может, подарить Гакюгандзи на день рождения? Тот оценит. Он уже почти зашёл в магазин, когда краем глаза заметил движение в отражении стекла. Знакомый силуэт. Слишком знакомый. Высокий, прямой, с идеальной осанкой, которую не спутаешь ни с чьей другой. В традиционном кимоно — сегодня тёмно-синем, почти чёрном, с серебристым узором по воротнику. Волосы аккуратно зачёсаны назад, светлые, с тёмными корнями, левое ухо украшают несколько пирсингов, поблёскивающих в свете витрин. Наоя Дзенин стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стойке, где продавали какие-то брелоки для телефонов, и делал вид, что разглядывает ассортимент. Он даже держал в руках какой-то брелок — силиконового кота в костюме самурая — и вертел его с видом человека, который искренне интересуется товаром. Годжо внутренне вздохнул. Конечно. Конечно, он здесь. Потому что выходной — это святое, а святое, как известно, должно быть нарушено. Он сделал вид, что не заметил, и шагнул в магазин аксессуаров. Может, Наоя отстанет? Может, он действительно просто гуляет? В конце концов, в Токио много торговых центров, и это совпадение — просто совпадение. Продавец в магазине уже летел навстречу, предвкушая хорошую комиссию. Годжо вежливо улыбнулся, попросил показать запонки с драконами и принялся их разглядывать, стараясь не думать о том, что происходит за стеклом витрины. За стеклом ничего не происходило. Наоя всё так же стоял у стойки, крутил брелок с котом и, кажется, даже не смотрел в его сторону. Может, и правда совпадение? Годжо купил запонки (дорого, но красиво, Гакюгандзи точно оценит), вышел из магазина и направился к эскалатору, ведущему на четвёртый этаж, где был фуд-корт и, возможно, тот самый рамен, который он давно хотел попробовать. Шаги за спиной раздались, когда он уже ступил на движущуюся ленту. — Сатору-сан. Какая неожиданная встреча. Голос был ровным, спокойным, с той особенной интонацией, которая могла означать всё что угодно — от искреннего приветствия до хорошо замаскированной угрозы. Годжо предпочёл бы первое, но знал, что скорее всего это второе. Он медленно, с выражением человека, который только что наступил в лужу, повернулся. Наоя стоял внизу эскалатора, подняв голову и глядя на него снизу вверх. В одной руке он всё ещё держал брелок с котом-самураем (неужели купил?), в другой — небольшой бумажный пакет, из которого торчал край какой-то коробки. На его лице играла та самая улыбка — надменная, самоуверенная, но с каким-то новым оттенком, которого Годжо не мог определить. — Наоя-кун, — протянул Годжо, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, но в нём всё равно просочилось разочарование. — Ты… потерялся? Экскурсия по Токио? Или клан Дзенин наконец решил открыть свой бутик? Наоя поднялся на эскалаторе, встал рядом (слишком близко, на полшага ближе, чем нужно) и только потом ответил: — Я приехал по делам. Договор с одной компанией в Токио. Решил совместить с прогулкой. — Он кивнул на пакет в руке Годжо. — А ты, как я вижу, тоже не скучаешь. Новые кроссовки? — Лимитированная серия, — Годжо поднял пакет повыше, демонстрируя. — Всего пятьдесят пар по стране. Тебе, наверное, не понять, ты же у нас классика носишь. Кимоно, хаори, всё такое… серьёзное. Он ожидал колкости в ответ. Или, может быть, усмешки. Наоя вместо этого посмотрел на пакет, потом на свои ноги, обутые в традиционные дзори, и вдруг сказал: — Я тоже интересуюсь современной обувью. Можешь показать? Годжо моргнул. Это было настолько неожиданно, что он на секунду потерял дар речи. Наоя Дзенин, который даже на лекции ходил в кимоно, который высмеивал любые попытки одеться «по-европейски», который называл кроссовки «обувью для бедноты» — этот самый Наоя вдруг заинтересовался современной обувью? — Ты серьёзно? — спросил Годжо, не скрывая скепсиса. — Абсолютно, — ответил Наоя, и его голос звучал… искренне? — Времена меняются. Клан Дзенин должен идти в ногу с эпохой. Или ты считаешь, что это ниже моего достоинства? Годжо посмотрел на него долгим, очень долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты, который ходит в кимоно даже в спортзал, вдруг решил стать модником?» Но вслух он сказал только: — Ладно. Покажу. Но сначала я хочу посмотреть ещё одни. Розовые. Вон в том магазине. Он развернулся и направился обратно на третий этаж, надеясь, что Наоя отстанет. Может, ему просто нужно было что-то сказать, а теперь он уйдёт по своим делам? Шаги за спиной не отставали. — Ты знаешь, — сказал Наоя, догоняя его, — я слышал, в этом ТЦ пару недель назад танцевали какие-то иностранцы. Розоволосый и блондин. Говорят, устроили целое шоу. Ты не видел? Годжо замедлил шаг. Сердце ёкнуло — не от ревности, нет, скорее от любопытства, смешанного с лёгким раздражением. — Видел, — ответил он коротко. — А что? — Ничего, — Наоя говорил небрежно, словно о погоде. — Просто интересно. Говорят, они были необычные. И что ты с ними общался. — С кем? С иностранцами? — С ними. Розоволосый тебе даже показал… как это… жест. Ну, тот самый. Годжо остановился. Повернулся к Наое, снял очки (те самые, чёрные, которые носил для маскировки) и посмотрел на него в упор. Голубые глаза, сияющие, почти пугающие, смотрели спокойно, но за этим спокойствием чувствовалась сила, способная стереть в порошок. — Откуда ты знаешь? — спросил он. Наоя выдержал взгляд. Это было непросто — он чувствовал, как давление Бесконечности давит на плечи, как воздух вокруг становится тяжелее, но не отступил. — У клана Дзенин есть свои источники, — сказал он, и в его голосе не было вызова, только констатация факта. — Мы следим за тем, что происходит в Токио. Особенно если это касается… необычных личностей. — И что тебе известно об этих «необычных личностях»? Наоя помолчал. В его глазах мелькнуло что-то — расчёт? Сомнение? Или, может быть, надежда, что Годжо наконец обратит на него внимание? — Они не просто студенты по обмену, — сказал он наконец. — У них нет проклятой энергии. Вообще. Ноль. Пустота. Но при этом они двигаются и ведут себя как люди, которые прошли подготовку. Военную подготовку. А один из них, тот, что повыше, носит под рубашкой шрам, который мог оставить только проклятый меч. Годжо молчал. Он помнил шрам. Видел мельком, когда те двое проходили мимо него в парке. И помнил странное чувство, которое испытал тогда. Что-то знакомое, древнее. Как будто он уже встречал что-то подобное. Или читал о нём в старых свитках, которые разбирала прабабка. — У клана Дзенин есть свои источники, — повторил Наоя, словно извиняясь. — Я не следил за тобой, если ты об этом. Просто… информация попала ко мне. Я подумал, ты должен знать. — Должен знать, — повторил Годжо, и в его голосе появилась та особая, ленивая опасность, которая заставляла даже старейшин кланов нервничать. — Ты приехал в Токио по делам, случайно зашёл в ТЦ, случайно купил брелок с котом и случайно решил сообщить мне, что за мной следят? Наоя сжал челюсть. В его руке брелок с котом жалобно пискнул — он сдавил его сильнее, чем следовало. — Я не говорил, что за тобой следят, — сказал он, и в голосе его появилась та горечь, которую Годжо слышал уже в Киото. — Я сказал, что есть информация. И что я подумал, ты должен её знать. Это всё. Он отвернулся, и в этом движении было что-то… уязвимое. То, чего Годжо никогда не видел в Наое. То, чего Наоя никогда не позволял себе показывать. Годжо молчал. Внутри поднималось странное, почти неуловимое чувство. Не жалость. Не раскаяние. Просто… что-то. Что-то, что заставило его сказать: — Ладно. Спасибо. Наоя резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, потом — что-то похожее на надежду. — Но, — добавил Годжо, надевая очки обратно и пряча глаза за тёмными стёклами, — если ты приехал в Токио, чтобы следить за мной, трать время с пользой. Например, купи себе нормальные кроссовки. Или просто… не трать моё. Он развернулся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Шаги за спиной снова раздались, но теперь они были легче. Почти неслышные. Как будто Наоя боялся спугнуть что-то, что только начало зарождаться между ними. Годжо зашёл в магазин обуви, выбрал розовые кроссовки (последнюю пару, продавец достал её из-под прилавка с таким видом, будто вручал священный свиток), расплатился и вышел. Наоя ждал у входа, прислонившись к стене, и делал вид, что разглядывает проходящих мимо людей. — Ну что? — спросил он, когда Годжо поравнялся с ним. — Нашёл то, что искал? — Нашёл, — Годжо поднял второй пакет. — Теперь у меня есть две пары. Можно считать, день удался. — А то, что ты искал? — Наоя кивнул куда-то в сторону фуд-корта. — Те двое? Они здесь? Годжо посмотрел на него с интересом. — А ты откуда знаешь, что я их ищу? — Я не знаю, — ответил Наоя, и в его голосе снова появилась та интонация, которую Годжо не мог определить. — Просто… ты смотрел по сторонам, когда мы шли. Не на витрины. На людей. Ты ищешь кого-то. И я подумал… — Ты подумал, что я ищу тех двоих, — закончил Годжо. — И решил помочь? Наоя промолчал. Но в его молчании было больше, чем в любых словах. Годжо вздохнул. Посмотрел на часы. Времени до обеда ещё много. Идти в колледж не хотелось — там его ждали отчёты, которые он собирался игнорировать до последнего. А в фуд-корте, возможно, действительно можно найти тех двоих. Или, по крайней мере, хорошо поесть. — Ладно, — сказал он. — Пошли. Поищем. Наоя не поверил своим ушам. Он замер на секунду, потом медленно, стараясь не выдать волнения, спросил: — Ты предлагаешь мне пойти с тобой? — Ну, ты же уже здесь, — Годжо пожал плечами и направился к эскалатору. — И потом, если я скажу, что они интересные, и спрошу, не хотят ли они прогуляться, это будет звучать странно, если я один. А вдвоём — как будто мы компания. Менее подозрительно. — Менее подозрительно, — повторил Наоя, и в его голосе послышалась усмешка. — Ты, который идёшь по ТЦ с пакетами новых кроссовок, в компании представителя клана Дзенин, и говоришь, что это менее подозрительно? — Вдвоём всегда веселее, — отрезал Годжо, ступая на движущуюся ленту. — И не спорь. Наоя шагнул следом. Встал рядом, на этот раз не слишком близко, но и не на расстоянии, которое было между ними минуту назад. В его руке всё ещё был брелок с котом-самураем, и он машинально крутил его, не замечая. Эскалатор медленно поднимал их на четвёртый этаж, где пахло кофе, свежей выпечкой и жареным мясом. Где, возможно, сидели двое странных иностранцев, которые, сами того не зная, стали причиной того, что Годжо и Наоя оказались рядом. Или, может быть, они были просто предлогом. Наоя посмотрел на Годжо. Тот стоял на ступеньку выше, и его белые волосы, не скрытые повязкой, светились в свете ламп. Слишком ярко, слишком красиво, слишком… недосягаемо. «Он позвал меня, — подумал Наоя, и сердце его забилось быстрее. — Не прогнал. Не сказал, что я мешаю. Просто… позвал. Вдвоём. Искать тех двоих. Это что-то значит? Или он просто не хочет искать один?» Он не знал ответа. И, наверное, не хотел знать. Потому что сейчас, в эту секунду, он был рядом. И этого было достаточно. Эскалатор поднялся на четвёртый этаж. Годжо шагнул вперёд, оглядывая фуд-корт. Наоя пошёл следом, держась чуть позади, и его шаги были легче, чем когда-либо. В кармане у него лежал блокнот, в который он так и не вписал последнюю запись. Он знал, что напишет сегодня вечером: «Он позвал меня. Я был рядом. Это всё, что имеет значение». Фуд-корт гудел. Десятки столиков, сотни людей. Годжо медленно шёл между рядами, вглядываясь в лица. Наоя следовал за ним, не мешая, но и не отставая. Время от времени Годжо останавливался, смотрел по сторонам, потом снова двигался дальше. — Ты уверен, что они здесь? — спросил Наоя, когда они обошли уже третий круг. — Не уверен, — честно ответил Годжо. — Но они любили этот фуд-корт. И вообще, я не только их ищу. Я ещё хочу рамен. Говорят, здесь открылось новое место. — Рамен, — повторил Наоя, и в его голосе снова появилась усмешка. — Ты ищешь иностранных шпионов и думаешь о рамене. — Я всегда думаю о рамене, — парировал Годжо. — Это моя суперсила. Кстати, вон там, кажется, свободный столик. Идём, поедим. Если они появятся — увидим. Он направился к столику у окна, откуда открывался вид на весь этаж. Наоя замер на секунду, потом медленно пошёл за ним. Они сели за столик, заказали рамен. Годжо — острый, с большим количеством мяса. Наоя — классический, с яйцом и водорослями. — Ты никогда не пробовал острую лапшу? — спросил Годжо, когда им принесли заказ. — Пробовал, — ответил Наоя, аккуратно отделяя палочками яйцо. — Не понравилось. — Ты просто не умеешь её есть. Надо не ждать, пока острота пройдёт, а наслаждаться ею. Как в бою. Наоя поднял глаза. В них мелькнуло что-то — интерес? Удивление? Или, может быть, надежда, что Годжо наконец говорит с ним не как с надоедливым попутчиком, а как с равным? — Ты сравниваешь лапшу с боем? — спросил он. — Я всё сравниваю с боем, — Годжо усмехнулся. — Это моя вторая суперсила. Они ели молча, но молчание было не напряжённым. Скорее… привычным. Как будто они всегда сидели вот так, в торговом центре, ели рамен и ждали кого-то, кто, возможно, не придёт. Наоя смотрел на Годжо, который сосредоточенно уплетал лапшу, не обращая внимания на острый соус, капающий на скатерть, и думал о том, что этот момент стоит запомнить навсегда. Что, возможно, больше никогда не будет такого. Что надо просто быть здесь и сейчас, не думая о завтра. — Сатору-сан, — сказал он, когда они уже доедали. — М? — Те двое… они правда так важны? Годжо отложил палочки. Посмотрел в окно, где за стеклом проплывали облака. — Не знаю, — сказал он честно. — Они странные. У них нет проклятой энергии, но они не похожи на обычных людей. И ещё… они интересные. Забавные. И один из них показал мне фак посреди танцпола. За это стоит уважать. — За то, что показал фак? — Наоя не поверил своим ушам. — За смелость, — поправил Годжо. — В этом мире мало кто осмеливается быть собой. А они — осмеливаются. Он повернулся к Наое, и на его губах играла та самая улыбка, которую Наоя помнил с детства. Не насмешливая, не снисходительная. Просто — улыбка. — Может, нам стоит у них поучиться, а? Быть собой. Не думать о кланах, о долге, о том, кто что подумает. Просто… жить. Наоя молчал. Внутри поднималось что-то тёплое, почти болезненное. Он хотел сказать: «Я уже учусь. Я здесь, с тобой. Это — я. Ты видишь?» Но вместо этого сказал только: — Может быть. Годжо кивнул и снова посмотрел в окно. За стеклом проплывали люди. Десятки, сотни лиц. Ни одного знакомого. — Сегодня они не придут, — сказал он. — Но это не страшно. У нас есть время. — У нас? — переспросил Наоя, и его голос дрогнул. — Ну, ты же в Токио по делам, — Годжо пожал плечами. — А я здесь живу. Можем иногда встречаться. Искать их вместе. Если хочешь. Наоя сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что Годжо услышит этот стук. — Хочу, — сказал он, и это слово вырвалось раньше, чем он успел подумать. Годжо улыбнулся. Не насмешливо, не снисходительно. Просто — улыбнулся. Как старому знакомому, который вдруг оказался не таким уж надоедливым. — Тогда договорились. А сейчас, — он встал, взял пакеты с кроссовками, — мне пора. Отчёты, ученики, всё такое. Ты как, найдёшь дорогу обратно? — Найду, — ответил Наоя, тоже поднимаясь. Они вышли из фуд-корта, прошли к эскалатору. Годжо уже ступил на движущуюся ленту, когда Наоя окликнул его: — Сатору-сан. Годжо обернулся. — Завтра я тоже буду в Токио. По делам. — У тебя каждый день дела в Токио? — усмехнулся Годжо. — В этом месяце — да. Годжо посмотрел на него долгим взглядом. Потом, к удивлению Наои, рассмеялся. — Ладно, — сказал он. — Завтра в это же время. В том же месте. Если хочешь. — Хочу, — ответил Наоя, и на этот раз его голос звучал твёрдо. Годжо кивнул и уехал вниз. Наоя остался стоять наверху, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, почти забытое. Он достал из кармана брелок с котом-самураем, посмотрел на него. Силиконовый кот в миниатюрных доспехах, с крошечной катаной за спиной, смотрел на него круглыми глазами и, казалось, улыбался. — Ты тоже думаешь, что я спятил? — спросил Наоя у кота. Кот не ответил. Но его улыбка стала шире. Наоя спрятал брелок в карман и пошёл к выходу. В кармане лежал блокнот, и он знал, что напишет сегодня вечером. Но это будет потом. А сейчас — сейчас он просто шёл по торговому центру, чувствуя, как в груди теплеет, и думал о сегодняшнем дне. Эпилог Наоя остался в торговом центре после того, как Годжо уехал на эскалаторе. Не потому, что хотел — просто ноги не несли его к выходу. Он постоял у перил, глядя вниз, где поток людей раз за разом поглощал знакомую фигуру в светлом костюме, а потом, сам не зная зачем, двинулся обратно на третий этаж. В магазин обуви. Продавец, тот самый, который обслуживал Годжо, узнал его. Или сделал вид, что узнал — с такими клиентами не рискуют. — Добро пожаловать! Чем могу помочь? Наоя оглядел стеллажи. Десятки, сотни коробок. Кроссовки, туфли, лоферы, мокасины. Всё это казалось чужим, ненужным. Но он вспомнил, как Годжо смотрел на свои новые покупки — с той самой улыбкой, которую Наоя видел, когда они были детьми. Улыбкой человека, который получил то, что хотел. — Покажите, — сказал Наоя, и голос его прозвучал глухо, — что-нибудь… современное. Простое. Чёрное. Продавец засуетился. Через минуту перед Наоей стояло несколько коробок. Он выбрал самые незаметные — чёрные, матовые, без всяких украшений. Такие же, как его кимоно. Такие, в которых можно раствориться в толпе. Такие, в которых, возможно, Годжо не заметил бы разницы между ним и любым другим прохожим. Примерка заняла не больше минуты. Наоя стянул дзори — лёгкие, привычные, не сковывающие движения — и надел кроссовки. Они оказались неудобными. Тяжёлыми, жёсткими, сдавливающими ступню. Он поморщился, но не снял. — Отлично сидят, — соврал продавец. — Берёте? Наоя кивнул. Расплатился, не глядя на ценник, и вышел из магазина, держа в одной руке пакет со старой обувью, а в другой — коробку с новой. Брелок с котом-самураем он сунул в карман, туда же, где лежал блокнот. Он прошёл мимо витрины с зеркальной стеной и остановился. Отражение было чужим. Человек в тёмно-синем кимоно, с идеальной осанкой и надменным лицом, стоял в кроссовках — чёрных, матовых, совершенно не подходящих к его одежде. Наоя смотрел на это отражение и не узнавал себя. «Что я делаю?» — подумал он. — «Зачем мне это? Ради чего?» Ответа не было. Или он боялся себе в нём признаться. Наоя прошёл к скамейке в углу торгового зала, сел, поставил коробку рядом. Надо было переобуться. В конце концов, он не мог идти по улице в дзори, неся в руках кроссовки. Это было бы… странно. Ещё более странно, чем то, что он уже сделал. Он снял дзори, надел один кроссовок, потом второй. Затянул шнурки. Ослабил. Затянул снова. Шнурки не слушались — они скользили, путались, выскальзывали из пальцев, привыкших держать меч, а не возиться с этой дурацкой синтетикой. Наоя попробовал завязать бант. Получился кривой, неровный, одна петля больше другой. Он развязал, попробовал снова. Ещё хуже. Пальцы немели от злости. — Чёрт, — прошептал он сквозь зубы, и это ругательство, такое не-японское, такое чуждое его языку, прозвучало дико в его собственных ушах. Он сидел на скамейке, сгорбившись, в кимоно и кроссовках, с распутанными шнурками в руках, и чувствовал себя беспомощным. Смешным. Жалким. Великий глава клана Дзенин, человек, который должен внушать страх одним своим именем, не может завязать, мать их, шнурки. — Вам помочь? Голос был мягким, с лёгким акцентом, который Наоя не сразу определил. Он поднял голову и замер. Перед ним стоял парень. Молодой — лет пятнадцати-шестнадцати на вид, хотя что-то в его глазах говорило о большем. Светлые, почти пепельные кудри, рассыпавшиеся по плечам, тонкие черты лица, большие зелёные глаза, смотревшие с искренним участием. На нём было длинное двубортное пальто цвета мокрого асфальта, которое сидело так идеально, будто сшито на заказ. Из-под воротника выглядывал край шарфа, небрежно, но элегантно наброшенного на шею. Европеец. Иностранец. Слишком красивый для мужчины, слишком… нежный, что ли. Наоя внутренне поморщился — от акцента, от этих кудрей, от этого пальто, которое явно стоило больше, чем годовая стипендия студентов. Но глаза… в этих глазах не было насмешки. Только желание помочь. — Я справлюсь, — отрезал Наоя, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. Парень не обиделся. Он просто улыбнулся — открыто, тепло, без тени той вежливой отстранённости, к которой Наоя привык в общении с чужаками. — Я тоже так думал, когда первый раз купил себе кеды, — сказал он, присаживаясь на корточки перед Наоей. — В детстве я носил только сандалии. Мы жили в деревне, и там все ходили босиком или в чём попроще. А потом меня отправили в город, и первое, что я купил, — это кеды. Я мучился с ними полдня, пока соседский мальчишка не показал, как правильно завязывать. Он говорил легко, без напряжения, и в его голосе было столько искренней, почти детской радости, что Наоя, сам того не желая, расслабился. — Это не кеды, — сказал он, кивая на свои ноги. — Это кроссовки. — Какая разница? — Парень пожал плечами. — Шнурки везде одинаковые. Давайте я покажу. Он уже протянул руку к шнуркам, но Наоя отдёрнул ногу. — Я сам. — Хорошо, — согласился парень, и в его голосе не было обиды. — Тогда я просто скажу. Сначала сделайте две петли. Вот так. Он показал на своих шнурках — Наоя только сейчас заметил, что на нём тоже кроссовки, чёрные, с белыми шнурками, завязанными идеальным, ровным бантом. Парень взял шнурок двумя пальцами, изящно, почти артистично, и повторил движение. — Потом перекрестите их. Как будто вы складываете руки перед молитвой. И протащите одну петлю под другую. Вот и всё. Наоя повторил. Получилось криво. Он развязал, попробовал снова. Лучше, но всё ещё не то. — Не торопитесь, — сказал парень. — Шнурки не любят спешки. Они как… как друзья. Если вы торопитесь, они путаются. А если спокойны — слушаются. Наоя усмехнулся. Сравнение было дурацким. Но почему-то оно сработало. Он задержал дыхание, замедлил движения, и шнурки вдруг послушались. Бант получился ровным, аккуратным, почти таким же, как у парня. — Вот видите! — обрадовался тот. — Отлично получилось! Наоя смотрел на свои руки, на ровный бант, и чувствовал… что? Гордость? Облегчение? Или просто глупую, ничем не оправданную радость от того, что он, Наоя Дзенин, смог завязать, мать их, шнурки. — Спасибо, — сказал он, и это слово вырвалось раньше, чем он успел подумать. — Не за что, — парень встал, отряхнул колени. — У меня у самого с этими шнурками были проблемы. До сих пор иногда путаюсь, если спешу. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Наоя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Нет, не опасность. Что-то другое. То, что он не умел называть. — Вы… — начал он, не зная, что хочет спросить. — Климент! — раздалось откуда-то сбоку. Голос был резким, властным, с металлическими нотками, которые не терпели возражений. — Мы опаздываем! Парень обернулся. В трёх шагах от них стоял другой иностранец — высокий, светловолосый, в тёмной куртке и с лицом, высеченным из камня. Голубые глаза, холодные, оценивающие, скользнули по Наое и замерли на секунду дольше, чем того требовала простая случайность. В этом взгляде было что-то… изучающее. Как у охотника, который оценивает добычу, но пока не решил, стоит ли тратить силы. — Иду! — крикнул кудрявый, потом повернулся к Наое и сказал уже тише: — Извините, мне пора. Хорошего вам дня. И удачи с кроссовками. Они того стоят, честно. Он уже сделал шаг к своему спутнику, но на мгновение задержался. Посмотрел на Наою — внимательно, с какой-то странной, почти профессиональной заинтересованностью — и вдруг спросил: — А вы, случайно, не из Киото? Акцент у вас… знаете, такой особенный. Наоя напрягся. Этот парень, этот чужак, этот европеец с дурацкими кудрями, угадал. Угадал то, что никто из посторонних не должен был заметить. — Из Киото, — ответил он сухо. — А что? — Ничего, — парень улыбнулся своей тёплой, открытой улыбкой. — Просто я был там. Красивый город. Древний. Мне понравился. Особенно храмы. И чайные домики. Он говорил о Киото так, будто знал его. Будто не просто был там, а жил, дышал, чувствовал. Это было странно. Это было… неправильно. — Климент! — снова окликнул его светловолосый, и в его голосе появилась та особая, ледяная нотка, которая не терпела возражений. — Иду, иду! — Парень махнул рукой на прощание. — Удачи! И они ушли. Кудрявый и его мрачный спутник, исчезли в толпе так же внезапно, как появились. Остались только шум торгового центра, запах кофе и странное, сосущее чувство в груди. Наоя сидел на скамейке, смотрел на свои кроссовки — чёрные, матовые, с идеально завязанными шнурками — и не мог понять, что только что произошло. Он достал из кармана блокнот, открыл на чистой странице и замер. Что писать? «Сегодня я купил кроссовки»? «Мне помог завязать шнурки какой-то иностранец»? «Я сидел на скамейке, как беспомощный ребёнок, и учился завязывать бант»? Рука не слушалась. Он закрыл блокнот, убрал обратно в карман. Встал. Сделал шаг. Кроссовки скрипнули по плитке — непривычно, громко, чужеродно. Ещё шаг. Лучше. Ещё. Ещё. Он шёл по торговому центру в своём тёмно-синем кимоно и чёрных кроссовках, и люди провожали его взглядами. Кто-то с недоумением, кто-то с усмешкой, кто-то — с восхищением. Наоя не замечал их. Он думал о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что изменило его. Навсегда. Он думал о Годжо, который ушёл, оставив его одного, но пообещал вернуться. О кроссовках, которые не слушались, но теперь зашнурованы правильно. О странном кудрявом иностранце, который помог ему, не зная, кто он. Не зная, что помогает главе клана Дзенин, который ненавидит иностранцев и всё, что с ними связано. — Климент, — прошептал Наоя, пробуя имя на вкус. — Какое дурацкое имя. Но в душе шевельнулось что-то тёплое. То, что он не хотел признавать. У выхода из торгового центра он остановился. Посмотрел на свои кроссовки. Шнурки держались крепко, ровно, красиво. Как будто их завязал человек, который знал, что делает. Наоя достал из кармана брелок с котом-самураем. Силиконовый кот в доспехах смотрел на него круглыми глазами и, казалось, улыбался. — Ты тоже думаешь, что я схожу с ума? — спросил он. Кот не ответил. Но его улыбка стала шире. Наоя сунул брелок обратно в карман, рядом с блокнотом, и вышел на улицу. Вечерний Токио встретил его холодным ветром и запахом осени. Где-то в этом городе был Годжо. Где-то были те двое — кудрявый и его мрачный спутник. Где-то была его новая, непонятная, пугающая жизнь. Он сделал шаг. Кроссовки скрипнули по асфальту. Второй. Третий. Он шёл в своей новой обуви, чувствуя, как ступни привыкают к неудобству, и думал о том, что завтра он снова будет здесь. В этом же месте, в это же время. Ждать. Ждать того, кто, возможно, не придёт. Или, может быть, на этот раз придёт. А в кармане его блокнота осталась пустая страница. Он так и не написал на ней ни слова. Но он знал, что сегодняшний вечер запомнит навсегда. ИЗ ДНЕВНИКА НАОИ ДЗЭНИНА (запись от 27 сентября 2018 года, дописано ночью, после возвращения в Киото) «Сегодня я купил кроссовки. Чёрные, матовые. Удобные, говорят. На самом деле — неудобные. Жёсткие, давят, натирают. Но я буду их носить. Потому что он носит такие же. Потому что я хочу быть… ближе. Хотя бы так. Я не умею завязывать шнурки. Смешно, правда? Глава клана Дзенин, человек, который держал в руках сотни мечей, не может завязать, мать их, шнурки. Сидел на скамейке, как беспомощный ребёнок, и пытался. Руки не слушались. Пальцы путались. Я был жалок. А потом пришёл он. Иностранец. Кудрявый, с дурацким пальто и дурацкой улыбкой. Назвался Климентом. Какое имя — Климент. Как у какого-нибудь римского папы. Или у священника. Или у… не знаю. Он помог мне. Не взял шнурки в руки, когда я отдёрнул ногу. Просто показал. И сказал: «Шнурки не любят спешки. Они как друзья. Если торопишься — путаются. Если спокоен — слушаются». Я завязал. С первого раза не вышло. Со второго — тоже. На третьем получилось. Ровно, красиво. Как у него. Он спросил, не из Киото ли я. Я ответил. Он сказал, что был там. Что ему понравилось. Храмы, чайные домики. Он говорил о моём городе так, будто знал его. Будто любил. Я хотел спросить, кто он. Откуда. Зачем здесь. Но его позвали. Высокий блондин в дурацкой куртке. Назвал его «Климент». Резко, властно. Как будто он был не другом, а… начальником. Или хозяином. Они ушли. А я остался сидеть на скамейке, смотреть на свои кроссовки и чувствовать, как внутри поднимается что-то странное. Что-то, чего я не умею называть. Я ненавижу иностранцев. Я ненавижу всё, что они приносят в мою страну. Их обычаи, их язык, их моду. Их лица. Я ненавижу их. Но этот… этот был другим. Он не смотрел на меня свысока. Не пытался продать что-то. Не улыбался той вежливой, пустой улыбкой, которой японцы привыкли встречать чужаков. Он просто… помог. И ушёл. Я не спросил его имени. Он сказал сам. Климент. Климент. Какое дурацкое имя. Но я его запомню. Завтра я снова пойду в ТЦ. Не ради него — ради Годжо. Ради того, чтобы быть рядом. Но если я встречу этого кудрявого… если он снова подойдёт… Я не знаю, что скажу. Может быть, «спасибо». Ещё раз. Или спрошу, зачем он в Киото. Или просто посмотрю на его дурацкое пальто и скажу, что оно ему не идёт. Но скорее всего, я просто пройду мимо. Потому что я — Наоя Дзенин. Я не должен помнить имён иностранцев. Не должен думать о том, как они завязывают шнурки. Не должен… Но я помню. И, кажется, буду помнить долго. P.S. Кроссовки всё ещё натирают. Но я буду их носить. Потому что они напоминают мне о сегодняшнем дне. О том, как я сидел на скамейке, беспомощный и смешной, и учился завязывать бант. О том, как какой-то чужак с дурацким именем помог мне. О том, что, может быть, я не такой уж великий. И, может быть, это не так страшно. P.P.S. Брелок с котом я всё-таки купил. Не знаю зачем. Он будет лежать в кармане. На память. О том, что даже самураи иногда ошибаются. И что иногда помощь приходит оттуда, откуда не ждёшь. P.P.P.S. Годжо купил розовые кроссовки. Серебряные шнурки. Я видел. Он радовался, как ребёнок. Я тоже хотел бы так радоваться. Может быть, когда-нибудь научусь. Когда перестану бояться выглядеть смешным. Когда пойму, что иногда быть смешным — это нормально. Завтра. Завтра я снова пойду в ТЦ. В этих кроссовках. В этом кимоно. И, может быть, снова встречу кого-то, кто поможет мне завязать шнурки. Или просто улыбнётся. Или просто пройдёт мимо. Всё идёт по плану».