Часть 2. Белый танец

Остался позади церемониальный полонез, отгремели веселая мазурка и кадриль, подошли к концу веселые квесты… Объявили белый танец. В зале воцарилась неловкая тишина, а несколько мгновений спустя послышались приглушенный шёпот и смех, шелест вееров и шорох юбок — дамы не на шутку взволновались. Олег с минуты появления Дарьи на балу почти не сводил с нее взгляда: исподволь наблюдал, как порхала она по зале, кружилась, подобно снежинкам за окном, со смущенной улыбкой на лице принимала приглашения кавалеров. Она так и светилась вся невинной радостию, радостию жизни, глаза у ней искрились счастьем… Сердце Олега замерло: кого же пригласит она на белый танец? Кто ж станет ее избранником? Каково же было изумление Аксенова, когда Дарья, трепетная, взволнованная, неуверенно приблизилась к бюро, за которым сидел он, и, как-то неловко приложив руку к сердцу, проговорила тихо: — Позвольте вас пригласить, Олег Владимирович! Аксенов, бросив на нее умоляющий взор, медленно покачал головою. Тем временем в зале раздались первые аккорды английского вальса. — Вы… вы мне отказываете? — бледнея на глазах, пролепетала Даша. — Бога ради, простите меня, Дарья Александровна! Мои обязанности не позволяют мне отлучаться от бюро, — отвечал Аксенов. Глаза Даши предательски заблестели, ресницы затрепетали, лицо сделалось пунцовым. Она была так обескуражена отказом, что не обратила внимание на то обстоятельство, что Олег Владимирович среди сотни прочих гостей запомнил ее имя и отчество, что голос его дрожал, когда он отвечал ей. В этот неловкий момент к Дарье, сверкая улыбкой, подскочил высокий юнкер. — Считайте, что вы пригласили меня, мадемуазель! — заговорщицким тоном проговорил он, протягивая ей ладонь. — И я согласен на вальс! Даша, растерянно взглянув на Аксенова, обернулась к юнкеру, занесла свою тонкую руку ему на плечо и благодарно улыбнулась. Молодой человек бережно обхватил ее за талию, и пара под томные звуки вальса закружилась по зале. Олег дрожащей рукою прикрыл глаза и судорожно вздохнул. Болван! Так нелепо оттолкнул эту чудную девушку, прилюдно унизил ее! Не захотел признаться в настоящей причине своего отказа. Даша наверняка видела, как пошли танцевать и буфетчики, и сам распорядитель бала; и даже скрипач из оркестра оставил свою скрипку и согласился на танец с одной из гимназисток. Нежные проникновенные звуки вальса будоражили душу; Аксенов страстно желал слиться с кружащимися нарядными парами, обнять Дарью за талию и воспарить с нею над землей… Язык у Аксенова не повернулся сказать Даше: «Я сильно хромаю, я хожу с тростью, потому и не танцую». Сам того не желая, он обидел девушку и лишился возможности еще немного пообщаться с нею. «А как она смотрела на меня, когда приглашала на танец! — кусая губы, думал Аксенов. Он стоял за бюро, тяжело опираясь о столешницу, и старался не потерять вальсирующую Дарью из виду. Нога у него нещадно ныла. — Глаза блестели, личико дышало радостью… Как она смущалась… Никто никогда на меня так не смотрел… Никто не любил меня… Только лишь падшие женщины…» Да, Олег по молодости посещал заведения, где женщины предлагали себя за деньги. Среди типографских сотрудников Аксенова было немало противников брака. Некоторые из них слыли завсегдатаями постыдных заведений и нисколько не смущались этим. А на Аксенова после посещения дома терпимости находила беспросветная хандра: ему до боли в сердце становилось жаль всех «падших» женщин, которые (так представлялось ему) стали таковыми из-за крайней нужды, из-за невозможности выжить иным способом. Он страшно злился на себя и на всех представителей сильного пола, которые этими женщинами пользовались. «Именно мы, мужчины, и никто иной, делаем их падшими, втаптываем в грязь, опускаем на самое дно! — терзался Олег бессонными ночами. — Это же так мерзко, подло, бесчеловечно!» Аксенов однажды сгоряча высказал сию мысль приятелям. Те лишь подняли его на смех: «Вот и поглядим, сколько ты продержишься, добродетельный наш! Месяц, два, три…» Аксенов принадлежал к тому «старомодному» типу людей, которых «прогрессивное» большинство презирало: он искренне верил в то, что всякому мужу следует жить с одною лишь венчанной женою; что девушки должны быть невинны, женщины — стыдливы, а мужчины — мужественны, сильны духом и предельно честны, воздержанны в любовных порывах. Аксенов стремился к телесной и нравственной чистоте, и мучился, когда не мог в полной мере соблюсти ее. Однако, став одним из ведущих типографов, он сократил «безнравственные визиты» и сосредоточился на службе. Типография стала его отдушиной. Денег на содержанку у Олега не было, а связи с замужними дамами он не признавал — считал адюльтеры низостью и непростительной подлостью. Не мог он позволить себе и интрижку с девушкой или вдовой — ввиду строгости своих взглядов. В юности Аксенов не раз влюблялся, и весь отдавался будоражащему душу чувству, но взаимности не встречал. Долго унывать ему не позволяла занятость — учеба в училище требовала самоотдачи и немалого усердия. Аксенов не просто хромал, а до безобразия некрасиво хромал: в раннем детстве, неудачно спрыгнув с высоты, он покалечил себе ногу. Олег ходил, сильно припадая на трость, отчего высокая его фигура искривлялась, и он издали напоминал сгорбленного старика. Много лет страдал он от боли в ноге, которая при непогоде или же безо всякой на то причины внезапно давала о себе знать. В такие минуты Олег едва находил в себе силы сдержать крик. Он вынужден был по рекомендациям докторов каждое утро затягивать ногу в корсет. Спать в корсете он не мог и на ночь в качестве болеутоляющего принимал аспирин. Если же на службе, несмотря на корсет, Олег чувствовал приближение приступа, он доставал флягу с водою, принимал пару таблеток аспирина, и боль понемногу стихала. Аспирин был запатентован совсем недавно, и по предубеждению некоторых докторов, в особенности среди «старой гвардии», при регулярном употреблении мог нанести значительный вред потомству. И Олег полагал, что ему никак нельзя быть отцом — дети могут родиться нездоровыми. Аксенов решил никогда не связывать себя узами брака, — не хотел становиться обузой будущей супруге. Владимир Геннадиевич старался скорее сосватать и женить единственного сына, но «достойные» кандидатки в невесты от Олега воротили нос, да и сын был «разборчив» и не изъявлял желания жениться. Отец знал о «приговоре» докторов, но не вполне доверял им, считал, что употребление новейших лекарств, в том числе, и аспирина — не повод для отказа от женитьбы, от собственного счастья. Он мечтал о внуках. Так и проходила жизнь Олега, в ней всё повторялось: редкие визиты к «падшим», ставшие привычными презрительно-жалостливые взоры встреченных на улице женщин, угрызения совести, осознание своей никчемности, апатия, усердная служба в типографии и ночные грезы.