Часть 12. Тернистый путь

«У меня невольно сжимается сердце, и мысленно я опять проделываю тот тернистый путь, по которому мы шли рука об руку, переживаю те же молодые надежды, испытываю те же муки молодой совести, неудачи и злоключения…»

/Мамин-Сибиряк Д. Н./

— Ох, ну где же ты была?! — напустилась на осторожно переступившую порог тетушкиной квартиры Дарью встревоженная Зиночка. — Одна ушла и не сказала куда… Я страсть как перепугалась! Уж стемнело вовсю, а тебя все нет и нет… Даша устало перевела дух и вступила в переднюю. Стряхнув с салопа капли дождя, она принялась распутывать намокшие ленты. Зиночка потянулась к Даше, чтобы помочь, но та уже управилась. — Ох и досталось бы мне от Натальи Степановны! — с укором прибавила Зинаида. — Я в храм ходила, — глухо отвечала Даша. — Мне хотелось помолиться одной… Прости… А тетушка что же… еще не воротилась? — Нет. — Ох… Боже мой, Боже мой… — Я, кажется, догадываюсь. У твоих родителей она! Даша понуро опустила голову. — Замуж идти тебя принуждают, да, Дашенька? — Тихий голос Зиночки был полон сочувствия, однако в нем сквозили нотки любопытства. — Прости, я нечаянно услышала, как Наталья Степановна возмущалась… — Принуждают, — тяжело вздохнула Дарья и, сославшись на мигрень, ушла к себе. Ее комната, некогда обставленная по тетушкиному вкусу, походила уже на монашескую келью. Постель была тщательно прибрана и прикрыта не мягким лиловым пледом, как прежде, а темно-серым суконным покрывалом. Полки, шкафчики, бюро и комод казались голы и пусты без милых привычных безделушек, без косметических средств и канцелярских мелочей. Только пестрый ковер на полу да тонко пахнущие лилии и пеларгонии на широком подоконнике напоминали о том, что когда-то здесь тихо и безмятежно протекала девичья жизнь. На креслах лежали аккуратно сложенные платья темных оттенков и салоп, а под ним — две пары башмаков. Сии нехитрые вещицы Даша собрала в дорогу, путь ей предстоял неблизкий. Поначалу она намеривалась бежать из Петербурга с тетушкой, а теперь решила затеряться в селе Румянцево под Великим Новгородом. В храме ей подсказали, что румянцевская обитель только возрождается: инокинь и послушниц в ней очень мало. Но и теперь Даша страдала тяжко, маялась, сомневалась, не знала, как ей поступить. Разве имела она право обрекать свою тетушку, уже немолодую женщину, на скитания под чужим именем? А если все же уйти в монастырь… Хватит ли у ней духовных сил, отваги, чтобы отречься от мира? Все свои украшения Даша сложила в крохотный мешочек из черного бархата, чтобы Наталья Степановна передала их потом Зиночке. «Она такая славная, добрая, — думала Даша, — Бог даст, выйдет замуж по любви и будет счастлива». Взгляд Даши остановился на приоткрытой створке шкафа — из-под нее виднелся подол платья, в котором она была на балу, когда познакомилась с Аксеновым. Еще не так давно Даша любила облачаться в сие памятное платье и, глядясь в зеркало, воображать, какой ее видел Олег Владимирович. Теперь же она не могла без внутреннего содрогания смотреть на свой бальный наряд — уж очень он напоминал об иной жизни, веселой и беззаботной, к которой она уже никогда не вернется. Даша медленно приблизилась к шкафу, сняла с вешалок платье, сложила вчетверо и убрала в комод. И дышать стало будто бы легче. Наталья Степановна вернулась домой ближе к полуночи. Даша уже спала — уснула она неожиданно, улегшись в постель с твердым намерением дождаться тетушку. *** Утром Даша проснулась поздно. Несмотря на продолжительный крепкий сон без устрашающих видений, которые мучили ее предыдущую ночь, она не ощущала себя отдохнувшей. Приподнявшись на подушках, Даша глянула на часы и ощутила, как чувство безысходности вновь охватывает ее всю, приковывает к постели. Долгое время она не могла пошевелить ни ногой, ни рукой. Ей было душевно плохо — так плохо, что она не находила в себе сил, чтобы собраться в гимназию (увы, ее еще необходимо было посещать для отвода глаз), хотя вполне могла б успеть: по вторникам уроки начинались в два часа пополудни. Даша насилу поднялась с постели, заправила ее, опрыскала лицо водой из кувшина, кое-как, не глядя в зеркало, расчесала гребнем волосы и заплела их в косу, перехватив тонкой лентой. Сняла с вешалок попавшееся под руку крепдешиновое матового оттенка платье, облачилась в него, закуталась в теплую шаль — и озноб, который не отпускал ее с вечера, поутих немного. Мысли о монастыре не оставляли Дашу. Она подняла взор к красному углу. На нее с иконы взыскательно-строго взирал Спаситель. Даша начала молиться — горячо, проникновенно, слезно. «Наверняка тетушка разругалась вчера с отцом, — подумалось Даше, когда она окончила утреннее правило. — И мне совершенно нечем ее утешить. Я все так же терзаюсь, не знаю, как быть, куда мне податься: в бега ли, в монастырь ли…» Превозмогая слабость и осторожно ступая, Даша поплелась в столовую — нужно было для виду поесть, прежде чем решиться на разговор с тетушкой. Возле гостиной Даша остановилась, прислушавшись к чьим-то тяжелым шагам, подняла голову и обомлела: у распахнутых настежь дверей ее ожидал Аксенов. Прихрамывая сильнее обыкновенного, он приблизился к Даше, поздоровался с нею и указал рукою на сафьянный диван, как бы предлагая присесть. Завороженная созерцанием его благообразного, явно утомленного бессонницей лица, блеском его глаз, Даша застыла в дверях. Конечно же, она не забыла о нем, но из-за всего произошедшего его образ стал отдаляться от нее. Позади послышался шелест платья; Аксенов обернулся и склонился в молчаливом поклоне перед Натальей Степановной, которая торопливо, ступая на цыпочках, проскользнула мимо них по коридору. — Как здоровье ваше, Дарья Александровна? — спросил он с неподдельной тревогой в голосе. — Благодарю вас, — тихо отвечала Даша. — Утомилась я немного… от занятий… — От занятий?.. — Аксенов грустно усмехнулся и вновь указал на диван. — Прошу, Дарья Александровна, присядьте! Разговор нам предстоит… весьма непростой… Даша помотала головой, и Аксенов решил не настаивать. — Тогда и я буду стоять, — смущенно пробормотал он. В гостиной воцарилась напряженная тишина. Было слышно только, как за окнами завывает ветер и жалобно лает собака, как в углу тикают, медленно отмеряя секунды, напольные часы, как где-то в глубине дома хлопают двери. Аксенов оперся обеими руками на трость, набрал в легкие воздуха, точно перед прыжком в омут, и проговорил тихо: — Дарья Александровна… Возможно то, что я сейчас скажу, покажется вам странным, даже чересчур… Да, пожалуй, чересчур… Но прошу выслушать меня… Дарья переступила с ноги на ногу и настороженно кивнула. — Даже не знаю, как начать… Да вот, пожалуй… не стану скрывать от вас… Мне со слов Натальи Степановны уже известно, что к вам посватался некто… Валентин, а вы надумали… в монастырь идти… или бежать из родительского дому… Скрыться, одним словом… — Аксенов умолк, но бросив быстрый взгляд на Дашу, вновь заговорил торопливо: — Но подумайте, что вас ждет! Монашество — ваш ли это путь? Из мира уходят не от безысходности, но по особенной любви к Богу, по велению сердца. А уж побег из дому, неведомо куда… чреват… — Он сокрушенно покачал головой. — Я прошу вас: не изводите себя понапрасну и не принимайте скоропалительных решений, а хорошенько подумайте. Есть один верный способ избежать замужества… Аксенов снова умолк. Долго он молчал, подбирая нужные слова. Даша стояла к нему вполоборота с потупленным взором, сомкнув руки перед собою. Он глядел на ее заострившийся профиль, на маленькое ушко, на тонкую ее шею, чуть прикрытую темными завитками, и сердце у него обрывалось — так походила Даша на раненую горлицу. — Я предлагаю вам… обвенчаться со мною. Тайно, — наконец выговорил он. — Не извольте беспокоиться, Дарья Александровна: союз у нас с вами будет не настоящий, но он послужит вам защитой… защитой от принудительного брака… Казалось, Даша только теперь очнулась ото сна. Она подняла голову, и он смог хорошенько разглядеть ее лицо. На нем проступил румянец, глаза заблестели, а соболиные брови сошлись на переносице. — Что значит не настоящий, Олег Владимирович? — тихо спросила она, склонив голову на бок, как всегда делала, когда ее охватывало сильное волнение. — Это значит, что мы с вами только обвенчаемся, — ровным голосом отвечал Аксенов, между тем какое-то странное, не вполне пристойное чувство шевельнулось в его душе. — Мы не будем мужем и женою в полном смысле этого слова. Я обещаю вам: наши с вами отношения останутся сугубо деловыми… дружескими… — Дружескими?.. О, таинственная и непостижимая девичья душа! Дашу задели за живое слова Аксенова; ее покоробили его уверенность, его спокойствие, с которыми он эти слова произнес. Она почувствовала себя чуть ли не оскорбленной, чуть ли не отвергнутой. А он истолковал ее смятенное молчание превратно. — Да, в силу многих обстоятельств… дружескими, — робко проговорил он и совершенно смутился, когда встретил ее чистый, проникновенный взгляд. Даша верила, что Аксенов обещание свое сдержит. И все же она решительно его не понимала. А он сожалел теперь о том, что, поддавшись острому приступу альтруизма и уговорам Натальи Степановны, слишком многое взял на себя. Боль, сомнение и ликование боролись в нем, но надо всеми его противоречивыми чувствами довлела лишь одна мысль: Даша в беде и надобно как можно скорее выручать ее. А уж после — будь что будет! «Увы! Дарья чересчур напугана… той… чувственной стороною любви. Оттого всё о монастырской жизни и задумывается, — говорила вчера Аксёнову Наталья Степановна. — А вы сами понимаете, это она от безысходности, с горя. Не говорите с нею о любви, Олег Владимирович, этим вы ее только оттолкнете. Погодите, Бога ради погодите! Не поймет она вас теперь, не поверит, подумает, что вы сгоряча, что вы… Одним словом, еще больше напугается. Предложите ей покровительство, дружбу. Будьте с нею решительнее, строже, убедите ее, что этот брак выгоден, прежде всего, вам! — Заметив тень сомнения на утомленном лице Аксенова, Наталья Степановна ласково коснулась его руки, заглянула в глаза: — Кто, если не вы, Олег Владимирович?!» И этот страстный, отчаянный призыв: «Кто, если не вы» — решил всё! — Помилуйте, к чему вам все эти сложности, Олег Владимирович? — меланхолично спросила Даша и, зябко поведя плечами, поправила шаль. Аксенов не узнавал ее. Перед ним была не та Даша, которую он узнал и безрассудно полюбил, которая прежде возбуждала в нем чувство восхищения, граничащее с благоговением. Не зря Наталья Степановна говорила, что ее довели до крайности, и она все металась теперь между монастырем и побегом в никуда. Но он готов был ради нее на любые жертвы. Да и на жертвы ли?.. В его душе теплилась смутная надежда, что когда-нибудь Даша ответит на его чувства, что болезнь его перестанет быть камнем преткновения. Медицина медленно, но верно движется вперед… Но, увы, на прогресс необходимы годы. Что ему теперь остается?.. Выступать в роли ее спасителя, стать ее законным супругом только ради того, чтобы видеть ее, слышать ее голос и наблюдать украдкой, как она понемногу оттаивает, как пробуждаются в ней первые, робкие лучики жизни — это ли не великое счастье?! А силу влечения можно и подавить ради благого дела… Несмотря на бедственность своего положения, несмотря на трепетное отношение к Даше, Аксенов находил для себя предпочтительным предстать перед нею прагматичным циником, предприимчивым карьеристом, этаким слегка развязным представителем мужского пола, нежели жалким, хромым, влюбленным дурачком, которому надеяться на взаимность — все равно, что звезду с неба достать. Это гордость говорила в нем. Да и не было у него особенного опыта, того самого практического мужского опыта, чтобы так скоро подобрать ключик к женскому сердцу, чтобы разгадать тайны женской души. «Люблю, Даша, люблю», — едва не срывалось с его губ. Руки его помимо воли тянулись к ней, а он понуждал себя сохранять непринужденный вид, держаться делового тона и нести околесицу. Нога, затянутая в корсет, начала ныть, но не боль тревожила Аксенова, а угнетало его осознание собственной беспомощности. Боль служила напоминанием о том, что он ежедневно употребляет болеутоляющие средства, из-за чего доктора положили временный запрет на брачные отношения. Фиктивный брак — это все, что он мог предложить Даше. Наталья Степановна, узнав о затруднительных обстоятельствах Аксенова и терпеливо выслушав сбивчивые его объяснения, лишь повторила свой пламенный призыв: «Кто, если не вы?..» — Все весьма прозаично, — проговорил Аксенов, стараясь не смотреть на свою озадаченную визави. — Мы с отцом моим нуждаемся в средствах, Дарья Александровна… Ресницы Даши дрогнули, лицо вспыхнуло краской негодования. — В средствах? Но если я стану женой вашей, отец не даст за мною приданого… — холодно сказала она. — Это совершенно не то, что вы обо мне подумали! — возмутился Аксенов. Он шагнул к дивану, в изнеможении оперся рукою о его спинку, перевел дух и заговорил уже спокойнее: — Я соткан весь из недостатков, но я не альфонс, Дарья Александровна! А дело всё в том, что… у человека женатого, у человека семейного… в типографии больше возможностей для карьерного роста. Возможно, меня скоро ведущим назначат… Ну и жалованье повысят, квартиру выделят… «Разумеется, все прозаично… Для чего ему моя любовь, если он может купить ее, если он содержит актрису…» — пронеслось у Дарьи в голове. — Кажется, я вас п-понимаю, — не подымая глаз, промолвила она. — Со мною вы будете совершенно свободны, — вполголоса прибавил он. — Будете получать дальнейшее образование, поступите на курсы, если пожелаете. Что вас влечет? Медицина? Печатное дело? Юриспруденция? Все, что душе вашей угодно, Дарья Александровна… — Благодарю вас… благодарю. Но мне необходимо… подумать… Аксенов приложил дрожащую руку ко лбу. Голова у него давно шла кругом. Его не покидало чувство, будто они с Дашей танцуют котильон в стремительном ритме: только он делает два шага ей навстречу, а она его увлекает назад и при этом кружится и кружится вокруг него. Казалось, еще немного, и он не сумеет сдержать себя и встанет перед Дашей на колени… В этот момент скрипнули вдруг парадные двери, послышались торопливые шаги, девичьи тихие всхлипы и строгий голос Натальи Степановны. Но вскоре шаги удалились, и все смолкло. — Зиночка отчего-то плачет, — растерянно пробормотала Даша и, глубоко задумавшись, присела наконец на краешек дивана. Аксенов осторожно примостился рядом, но на некотором отдалении от нее. «Наш брак станет сделкой… Я смогу избежать замужества с Валентином, а Олег Владимирович получит возможность преуспеть в чинопроизводстве…», — рассуждала Даша, силясь мысленно примириться с новым своим положением. — Олег Владимирович! Я чувствую себя… предательницей, — тихо призналась она, опустив голову. Он несколько опешил. — Предательницей? — Да! Я не могу ради семьи, ради отца, ради братьев пожертвовать собою и стать женою… того человека… «Быть может, я покажусь ей гораздо хуже того человека…» — с ужасом подумал Аксенов и едва не произнес вслух сию двусмысленную реплику. Воображение, точно назло, рисовало ему непристойные картины, от которых делалось крайне неловко. — Я убежден: вы не должны жертвовать собою! В подобном деле нельзя принуждать себя, — проговорил он твердым учительским тоном, усилием воли игнорируя мысленный каламбур. — И если б я мог каким-либо иным, более безобидным способом помочь вам избежать замужества, я бы это сделал… — Послушайте, — взволнованно сказала вдруг Даша, обернувшись к Аксенову лицом. Грудь ее под платьем тяжело вздымалась, в глазах блестели слезы. — Неужели вы не боитесь гнева моего отца? Я давеча поняла, что от него можно ожидать всего! Всего! — Не стану лукавить: мне несколько не по себе, — отвечал он тем же спокойным голосом, хотя и отдавал себе отчет в том, что наживет в лице господина Мелецкого злостного врага. — Но мы обвенчаемся с вами как можно скорее, возможно, даже на неделе, а уж после… жизнь подскажет, как быть… С этими словами Аксенов все же позволил себе заключить руки Даши в свои теплые ладони, и она, не успев испугаться, очарованная его мягкой деликатностью, не отпрянула, не отняла своих рук. Она глядела в его ясные, подернутые дымкою печали глаза и ощущала себя заплутавшей в незнакомом городе девочкой, которую добрый господин (пусть и с немалой для себя пользой) решил вдруг взять под свою опеку. Неловкое молчание несколько затянулось. Аксенов осторожно отстранился от Даши, нащупал трость и, неуклюже поднявшись с дивана, отошел к окну. Чувства переполняли его. Он думал о том, что брак — это дорога в вечность, это каждодневный труд и шествие рука об руку по тернистому пути долгие годы. За окном бушевала метель. С иссиня сизого неба, тяжелого, мрачного, но озаренного с юга скупым апрельским солнечным лучом, падал снег пушистыми белыми хлопьями. Крупные снежинки медленно оседали на землю и не тотчас таяли, позволяя отдать должное первозданной их красоте.