Часть 11. Охальник

Застолье проходило в парадной зале — самой светлой, самой просторной в доме. Люстры-паникадила с десятками свеч горели над уставленным изысканными яствами столом. Легкий сквознячок гулял между балконной и парадной дверями, тасуя запахи воска и пряностей с нежным ароматом оранжерейных цветов, что пестрели по углам в высоких напольных вазах. Старшего Перевенцева супруги Мелецкие поместили между собою, а Валентина усадили в торце стола против Даши. Между сыном и отцом почти не наблюдалось наружного сходства. Старик Перевенцев был сухощав и несколько сутул, с угрюмого лица его не сходило выражение глубокой задумчивости, а цепкий взгляд пронзительно-синих глаз пробирал до глубины души. Валентин же отличался высоким ростом, плечистостью, крепостью телосложения; карие глаза его казались почти черными и странно сочетались со светло-русым, чуть тронутым сединой, чубом, свисающим на лоб. Легкая улыбка играла на полных его губах, когда он слушал или делал вид, что слушает собеседника. Даша в серебристо-белом атласном платье, отделанном галуном, и с косами, сплетенными вокруг головы, казалась всем прелестной, но бледность ее лица бросалась в глаза. Она была словно во сне, не знала, как себя держать, о чем говорить и беспрестанно ловила на себе укоризненные взоры матери. Даша почти ничего не ела; а Валентин, напротив, пробовал с большим аппетитом разнообразные блюда, но ел как-то очень уж торопливо и беспардонно налегал на пряженцы с мясом да на ром, любуясь переливом золотистой жидкости в хрустальной чарке и с видом знатока вдыхая пряный аромат. Елизавета Степановна ощущала себя как на великосветском приеме, сидела словно на иголках и беспрестанно поправляла то свой шелковый синий наряд, то букли вдоль лихорадочно рдевших щёк. Она взяла на себя роль свахи и время от времени обращалась к Валентину с вопросом о его увлечениях, пытаясь втянуть в беседу и Дашу, но все было тщетно. Валентин отвечал охотно, говорил много, виртуозно, длинно, с явным удовольствием и оттенком самолюбования. Даша почти не слушала его, ограничивалась короткими фразами и думала лишь о том, можно ли предотвратить этот водевиль, можно ли избежать замужества. Старики же вели беседу меж собою и, казалось, ничего не замечали вокруг, только Мелецкий бросал косые взгляды на едва живую дочь. Он был нрава весьма крутого, сурового; не терпел, когда ему перечили; не терпел возражений, женских слез, пространных и туманных объяснений. В седьмом часу все вышли на прогулку в сад. Вечер выдался чудесный — ясный, лунный, с тихим теплым ветерком. Дорожки, вымощенные плоским камнем, блестели при свете фонарей. Аккуратные кучки снега белели промеж деревьев в укромных кулуарах сада. Старики пропустили молодежь вперед, а Елизавета Степановна, чуточку успокоенная, обнадеженная заверениями Валентина, что он непременно разговорит и развеселит Дашу, замыкала шествие. — Что же вы, Дарья Александровна, словно аршин проглотили? — начал было Валентин. Говорил он с Дашей по-особенному: тихо и медленно, тщательно подбирая слова; отчего речь его казалась несколько развязной. — Вы очень красивы, вы очаровательны, но, простите мне мою дерзость… от вас веет холодом! А мы ведь не чужие с вами… Даша смерила его недоуменным взглядом и пошла чуточку быстрее. — Я вас не знаю, вы меня не знаете, где ж тут взяться теплу? — отозвалась она, зябко поведя плечами. В ее памяти всколыхнулось воспоминание о недолгой прогулке с Олегом Владимировичем при фонарях по скверу училища. Хотя эти чудные минуты прогулкой можно было назвать с большой натяжкой, все же Даше вспомнились они с болезненной ясностью, и еще горше стало у ней на душе. Валентин не переставал сыпать остротами, и что-то принужденное, наигранное читалось в его голосе, в его жестах, но когда он жадно, в упор глядел на Дарью, глаза его полыхали огнем. Дарья рассеянно слушала жениха; ей не терпелось оказаться у себя в комнате и дать наконец волю слезам. Безысходность бездонной пропастью разверзалась перед нею. «И этот человек станет моим мужем, вечным спутником жизни, — стучала молотом мысль у Даши в голове. И она, мысль эта, причиняла ей душевную боль. — Что же делать? Что же делать? Нужно смириться… вооружиться терпением… пожертвовать собою ради отца, ради братьев». Дарья вздохнула так тяжело, что Валентин приостановился и удивленно посмотрел на нее. — Я сказал что-то не то? — спросил он. Голос его прозвучал довольно резко. — Вы нашли мою шутку неуместной? — Нет, — повела она головой. И решилась на откровенность: — Я просто… пытаюсь смириться, привыкнуть к мысли… что мы с вами… повенчаемся… — А-а, вон оно что! Ну это не беда! Вы-то мне сразу приглянулись, Дарья Александровна… Эх, красота вы моя неописуемая! Конфетка! Валентин беспардонно взял ее за руку и хотел было поднести к губам. «Как же это пошло: конфетка! И одна красота у него на уме, — нахмурившись, подумала Даша и осторожно высвободила ладонь. — Олег никогда не говорил мне подобных слов, он только глядел на меня так проникновенно… так значительно… Но… быть может, Валентин чувствует себя неловко со мною и старается мне понравиться, оттого и шутит так странно…» Даша мотнула головой, желая избавиться от наваждения, но образ Аксенова так и стоял у нее перед глазами. — Как давно вы вникаете в дело вашего отца, Валентин Борисович? — спросила она. Надо же было как-то наладить общение с будущим спутником жизни, надо же было попытаться проникнуться им. — Пока не вникал. Видите ли, Дарья Александровна, я месяц назад воротился из-за границы. Вот там жизнь! В Англии! Во Франции, в Испании! Здесь же, в России, все однообразно, все заброшено, тускло, грязно… На последнем слове Валентин театрально возвысил тон. — Не могу согласиться с вами, — упавшим голосом проронила Даша. Валентин разочаровывал ее с каждой минутой все больше. Но она крепилась, думала о своей жертве, на которую пойдет ради своих братьев, и на душе у ней становилось чуточку легче. И все же Даша невольно сравнивала Валентина с Олегом, и ей казалось, что не было у Перевенцева такта, мягкости, интеллигентности Аксенова, не было остроты ума и вдумчивости, не было того необыкновенного света в глазах, что заставлял ее сердце замирать. А уж образ жизни Валентина, его скитание по заграницам и нелюбовь к Родине — все кричало Даше о том, что он — не ее человек, не ее спутник жизни. «Я должна, должна переступить через себя, — кусая губы, думала Даша. Валентин шел так близко, что их одежды соприкасались. — Я непременно должна отыскать в нем что-то хорошее. Тетушка говорила, что в каждом человеке, даже самом дурном, есть частичка света…» — Я люблю Россию, люблю Петербург, — тихо проговорила она, и лицо ее так преобразилось, что Валентин долго не мог глаз отвести от своей собеседницы. — Он прекрасен зимой, еще прекраснее летом. А осенью!.. Вы гуляли в Летнем саду осенью? — Гулял… когда-то… Хм… Вы так красиво говорите, Дарья Александровна! А голосок у вас словно бархат. Обволакивает… завораживает… Век бы вот так шел и слушал вас… — Валентин споткнулся о камень и снова замедлил шаг. Даша опять поймала на себе его взгляд — хищный, тяжелый, и внутренне содрогнулась. Тем временем Мелецкий, шествующий позади под руку с Перевенцевым, окликнул Валентина. — Я вижу, разговорил ты свою невестушку, Валентин Борисыч? Обаял? — хитро и значительно улыбаясь, спросил он. — Ну вот и славно! Вот и славно! Рад! Весьма рад! Старик Перевенцев довольно осклабился. По окончании променада Мелецкий пригласил Перевенцевых в свой кабинет на «совещание». А Даша с матерью посидели за чаем в гостиной и разошлись по комнатам. Елизавету Степановну насторожила молчаливость и угрюмость Даши. Односложно, скупо отзывалась дочь о Валентине, ни единого доброго слова не сказала в его адрес. Перевенцевы остались на ночь в гостеприимном доме Мелецких — старики никак не могли наговориться о делах своих купеческих. …Шел третий час. Валентину, разгоряченному вином и обещаниями прелестной служанки Чаруши, не спалось в гостевой комнате на втором этаже. В доме, погруженном в зыбкую тишину, давно погасли огни, а Валентин, на ощупь зажегши свечу и поглядев одним глазом на часы, неловко поднялся с дивана и, слегка пошатываясь, направился на поиски Чаруши, которая успела похвастаться ему, что с некоторых пор «за особое прилежание» занимает на втором этаже отдельную комнату, принадлежавшую прежде старшей дочери Мелецкого. Валентин осторожно приоткрыл двери в комнату, в три шага пересек ее и оказался возле кровати: при тусклом свете лампы шелковые белоснежные простыни, сливаясь с сорочкой цвета слоновой кости, мягко обволакивали контуры женского тела. Глухой стон сорвался с губ Валентина; он припал лицом к постели и потянулся рукою к обнаженной ступне. — Чаруша, ангел мой, красавица моя! — томно прошептал он. — А ножки! Ах, какие маленькие, изящные ножки! «Чаруша» вдруг протяжно вздохнула, резко дернула ногой, широко распахнула глаза и испуганно вскрикнула, и Валентин отшатнулся, узнав Дарью. Сквозь похмельный дурман понял он, что спутал в потемках комнаты и оказался не у ног прелестной Чаруши, а в спальне своей невесты. Но прозрение нисколько не отрезвило его, а, напротив, распалило еще сильней. — О, неприступная, гордая моя невестушка! — прохрипел он. — Жаждешь меня, моих объятий, моих поцелуев, не так ли?.. Даже дверей не заперла, моя ненаглядная! Даша упала на подушки, в голове у ней проскочила мысль, что двери она забыла запереть на ночь — так сильно была взволнована, так сильно утомилась, что едва нашла в себе силы переодеться и тут же погрузилась в сон. — Уходите, немедленно уходите! — дрожащим голосом проговорила она, откатываясь к стене и лихорадочно шаря рукою в поисках одеяла. Валентин, криво усмехнувшись, промычал что-то нечленораздельное и налег вдруг на перепуганную Дашу всем телом, приковал ее к постели. Она стала брыкаться, метаться, извиваться под его тяжестью и вновь пыталась закричать. Но крика у ней не выходило — из груди вырывались лишь сиплые, отрывистые, глухие стоны. Конечно же, никто не слышал Дашу, некому было поспешить ей на помощь. Она чувствовала, как рвется, как трещит под грубыми руками шелковая ткань ее сорочки… — Пусти… Пусти же… — Зазнобушка ты моя, ненаглядная невестушка, скоро, скоро будешь моей, беспредельно моей, — исступленно шептал Валентин, целуя Дашу в шею. Он был уже почти трезв и вполне был способен отступить, но у него в голове поселилась шальная мысль: или теперь, или никогда! Если он теперь отступится, то «царевна заморская» (так Валентин называл про себя Дарью) расскажет обо всем отцу, и всё пойдет прахом, а если он сделает «недотрогу» своею, старик Мелецкий, дабы прикрыть грех, вынужден будет дать добро на венчание. Дарья была для Валентина лакомым кусочком: умопомрачительно красивая, с обворожительным голосом, молоденькая, нетронутая, с богатым приданым, с пока еще целехонькой фабрикой, с разорившимся заводом, в которые достаточно вложить часть отцовского капитала, и дело процветет. Позднее все можно будет прибрать к рукам, распродать и прекрасно устроиться с женою за границей. Старик Перевенцев почти все свое движимое и недвижимое имущество собирался завещать двум «более толковым» младшим сыновьям, а ему, Валентину, придется довольствоваться малой долей отцовских средств и Мелецкими «отходами». — Велика ли разница, милая: сегодня, завтра ли, через месяц ли, через три… А я люблю тебя, люблю и желаю познать тебя… И тебе бы, недотрога моя, не мешало б научиться любить супруга. Ты слышишь? Любить… как естеством женским положено, — бормотал он Даше в самое ухо. Его грубые руки причиняли Даше нестерпимую боль, сминали подол, натягивали ткань сорочки у самой шеи, цеплялись за волосы. Его насильственные объятия и поцелуи, острые, как укусы змеи, будили в Даше дикий безотчётный страх и чувство крайней беспомощности. — Я дал слово твоей матери развеселить, расшевелить тебя! — Валентин приподнялся и провел рукою по ее лицу, по спутанным волосам. — Ух, как я сейчас тебя развеселю, моя касаточка! Он вновь навалился на Дашу всем телом, сдавил ей грудь. Она задыхалась, она умирала под ним, ей не хватало воздуху. В этот самый миг Валентин задрал ей подол и, дёрнув гашник, умудрился стянуть с чресел своих исподнее. Он готов был уже перейти невозвратную черту, но задел ногою стул с Дашиной одеждой; тот с грохотом опрокинулся на пол, и на шум прибежала Чаруша. Валентин, охваченный злобой и жгучей похотью, не тотчас понял, что происходит. Испуганно поднял он голову, прислушался. — Спаси, спаси… — прохрипела Даша и начала извиваться с такой неистовой силой, что Валентин едва не оказался на полу. Разглядела впотьмах Чаруша Валентина и ужаснулась. С силой сжала плечо очумелого охальника, едва уговорила его отпустить Дарью, припугнула, что закричит и перебудит весь дом, пообещала усладу в объятиях своих и увела наконец его, взмыленного, негодующего, к себе в комнату… *** Остаток ночи Даша бродила по комнате, трясясь словно в лихорадке. Юбки ее старого неприглядного темно-зеленого платья, тревожно шелестя, цеплялись за уголки мебели. Едва забрезжил рассвет, как снизу послышался негромкий голос отца, отдававшего слуге распоряжения, и заскрипела тяжелая кабинетная дверь. Даша торопливо вышла из комнаты и рванулась по лестнице вниз, к отцу — рассказать ему обо всем, поплакать у него на груди. Да, ее родитель суров и скуп на ласку, но он справедлив, он не потерпит вопиющего измывательства над родной дочерью, непременно прогонит из дома Перевенцевых. Даша без стука вошла в кабинет. Отец в персидском шлафроке сидел за столом и, довольно покряхтывая, листал бумаги. Заметив на пороге дочь, растрепанную, бледную, Мелецкий нетерпеливо тряхнул головою и сердито сдвинул брови. — Что, собственно… — начал было он, подымаясь из-за стола. — Папа, милый папенька! — Захлебываясь слезами, Даша упала перед ним на колени. — Пощади, папенька! Выслушал отец признание дочери. И что же? Досадливо поморщившись, он отстранил ее от себя и, заложив руки за спину, в глубокой задумчивости прошелся по кабинету, беспрестанно приговаривая: «Одни напасти в этом доме! Одни напасти!». Наконец он остановился у края стола, тяжело оперся на него ладонью и проговорил сурово: — Слушай меня внимательно, дочь! Я велю тебе, слышишь, да: я велю простить Валентину его шалость! — Шалость?! — совершенно переменившись в лице, вскричала Даша. — Тише! Тише же ты! Окстись, Дарья! Весь дом перебудишь! Прекрати голдеть! Кхм… Что касается выходки Валентина… так или иначе скоро вы станете мужем и женой! — Папенька… Папенька… Мелецкий со всей силы ударил кулаком по столу, схватил кипу бумаг и затряс ею перед лицом Даши. — Нишкни! Взгляни на эти бумаги! Взгляни! В них наше спасение! У нас с Перевенцевым все решено! Все подписано! Все продумано! Вот рядная запись, вот договоры, прошения… А теперь поразмысли хорошенько, могу ли я пойти на поводу у твоего каприза?! Вчера в саду ты улыбалась, соловьем заливалась, глазки Валентину строила… Радоваться должна, что столь завидный жених сделал тебе пропозицию! — Батюшка, помилуй, всё было не так, всё не так, — рыдала Даша. — Я… я… вчера думала… хотела смириться! А теперь не могу, батюшка! Не могу! Отец пристально поглядел на дочь. — А ну признайся, быть может, адоратер какой обольстил тебя? Даша отрицательно затрясла головой. *** Мелецкий во избежание досадных казусов поспешил отправить Дарью к Наталье Степановне и велел поскорее закладывать коляску. Дом еще спал. Отец проводил Дарью до крыльца. Не выспавшийся, угрюмый Егор уже поджидал ее на ступенях. — Значится так, дочь… — проговорил Мелецкий, насупившись. — Вас с Валентином обвенчают сразу же после окончания гимназии. У тебя прорва времени, чтобы успокоиться и морально подготовиться. Все вопросы, связанные с организацией свадебного торжества, будете решать с матерью… А покамест… ждем тебя в субботу! Даша ничего не отвечала, а только глядела на отца широко распахнутыми глазами. Ей всё ещё не верилось, что родной отец может с ней так поступать. Она всё ждала чего-то, ждала перемены в отце, но напрасно. Нельзя сказать, что Мелецкий остался совсем равнодушен к слезам и мольбам дочери, но никак не мог он пойти на попятную. А в душе он негодовал на Валентина, бранил его, называл про себя «animal lubrique». — Не вздумай тетушке на Валентина жаловаться! Я тебя заклинаю, слышишь? — шепнул отец на прощанье. *** Егору приходилось время от времени придерживать Дашу за плечо, чтобы она не соскользнула с сиденья — от его внимания не укрылось, что его подопечная едва дышит, едва находит в себе силы сидеть прямо. Но она отстранилась от Егора, поймав себя на мысли, что боится прикосновений. Любых. Даже дружеских, даже отеческих. Дарья подняла глаза на сияющий золотой крест над куполом Введенской церкви и медленно перекрестилась. Здесь полтора года назад венчалась Елена. Сестра словно наяву возникла перед мысленным взором Даши: в белом подвенечном платье, счастливая, влюбленная в своего жениха невеста… — Я тоже буду невестой, — проговорила она шепотом и крепко зажмурилась. Слезы бежали по ее бледному осунувшемуся лицу. — Но невестой Христовой! Я в монастырь уйду! Только туда мне теперь дорога… — Что вы там всё приговариваете, милая барышня? — испуганно спросил Егор и осторожно коснулся ее руки. — Отчего вы плачете? Уж не больны ли чем? Даша печально повела головой. Она чувствовала себя преданной всеми. Отцом, матерью, с которой они никогда не были близки, и… Аксеновым. Несмотря на строжайший наказ отца, тетушке она решила рассказать всё, не сможет остуду в себе держать. Тетушка, конечно же, очень огорчится, но не сможет помочь. Ей осталось одно — бежать в монастырь, укрыться от всего мира. В то же время в голове у Даши зрели идеи одна нелепее другой: они уедут с тетушкой на край света, в уездный захудалый городишко, сменят имя, попросятся в услужение в небогатую семью… Дома, казенные здания и мосты мелькали вдали неясными призраками, терялись в предутреннем тумане; омнибусы, конки, экипажи лихо проносились мимо. Жизнь уже вовсю кипела вокруг — суетный город просыпался, гасли окна, меркли уличные фонари. Даша устало вздохнула и откинулась на спинку сидения. Но вот показались до боли знакомые места, торговые ряды, златоглавый храм, и коляска докатила до конца Стремянной улицы, свернула за угол и вскоре остановилась у тетушкиного дома. В восьмом часу Наталья Степановна уже не спала, точно беду чуяла. Встретила она Дашу у самого порога, взяла под руки, дошла с нею до комнаты, уложила на свою кушетку, дала понюхать спирту нашатырного, напоила сладким чаем и приготовилась слушать… Но Даша, крайне утомленная, обессиленная, погрузилась в тяжелый беспокойный сон, а пробудилась только ближе к полуночи. Тогда-то она и призналась тетушке во всём, выплакала наконец своё горе. Наталье Степановне сделалось дурно, лицо ее покрылось багровыми пятнами. Она принялась торопливо бродить по комнате, заламывая руки. С её строгих уст срывались нелестные эпитеты в адрес родной сестры и ее вздорного супруга, в адрес Валентина, посмевшего так обойтись с ее нежной, трепетной, хрупкой Дашей. До сей поры Даша и подумать не могла, что ее тетушка способна так гневаться, что она знает столько бранных слов. — Не торопись уходить из мира, девочка моя… прошу тебя! — Наталья Степановна тяжело опустилась на колени у изголовья Даши. — Авось мы с тобою что-то придумаем… Я потрясена! Я зла! Ух, как я зла на них! Даша тихо всхлипнула, протянула к тетушке руки. — Уедем, прошу, уедем! Туда, где нас никто не знает, никто не найдет! Прошу! — Если понадобится, всё сделаем, — угрюмо проговорила Наталья Степановна, сжимая холодные Дашины ладошки. — И уедем, и скроемся! — Только вы у меня одна и остались, тетушка. И все-таки я уйду… в монастырь уйду… — Молю, очень тебя молю: не рви мне душу, Дашенька… Рано тебе еще в монастырь. Выйдешь замуж, деток родишь, воспитаешь, а там можно и о монастыре будет подумать. Но не теперь, Дашенька… Не теперь. Слышишь, родная? — Замуж? Нет! Нет! Даша залилась слезами. Наталья Степановна поняла, что оплошала, и принялась успокаивать Дашу, объяснять, что подразумевала ее далекое будущее, что никому не позволит принуждать ее. В эту минуту в комнату бесшумно вошла Зиночка — принесла питие. И чуточку утешенная, напоенная успокоительным отваром Даша снова вскоре уснула, а Наталья Степановна провела ночь без сна. Всё думала, как помочь отчаявшейся Даше. И отправилась Наталья Степановна тайком ото всех с утра пораньше к Мелецким. Даша, конечно же, осталась дома. О посещении уроков не могло быть и речи — слишком слаба она еще была. Да и потеряли для нее занятия всяческий смысл. … Возвращалась Наталья Степановна от Мелецких вечером еще более опечаленной. Родная сестра и ее супруг не желали прислушаться ни к слезным ее мольбам, ни к разумным доводам. Уверяли они Наталью Степановну, что Дашенька в силу молодости, в силу своей впечатлительности многое преувеличила. Грозились, что откажут Наталье Степановне от дома, если она станет настаивать, и не доверят ей больше Дашу. «Даша с этим Валентином, с этим бесстыдником погибнет, — размышляла Наталья Степановна, тревожно вглядываясь в сгущающиеся над городом сумерки. Пролетка, тихо шумя колесами, неслась по шоссе. — Никак нельзя допустить, чтобы она в монастыре схоронилась — душа у ней не окрепла еще для самоотречения. От безнадеги, от отчаяния хочет она из мира уйти, а не по сердечному призванию. Надобно что-то делать… Но что?.. Лишь один человек, пожалуй, мог бы помочь. Но захочет ли он помочь теперь? Насколько у него всё серьезно с той дамой? Мне неловко обращаться к нему, но более не на кого рассчитывать… Если он и не поможет, то дельное что-нибудь наверняка присоветует… Сам велел обращаться к нему в трудную минуту. (Наталья Степановна вынула из ридикюля часы и поднесла их к тусклой полоске фонарного света). Восьмой час… Наверняка он теперь дома…» — Сворачивай на Графский, — приказала она извозчику и впервые за этот невозможно длинный, наполненный тревогами день вздохнула с облегчением. Какое-то не вполне еще ясное, не вполне осознанное внутреннее чувство подсказывало Наталье Степановне, что «этот человек» поможет Даше непременно. Именно он, и никто другой. И даже немая сцена в его квартире, из-за которой Наталья Степановна совсем еще недавно страшно на него негодовала, представлялась теперь ей в совершенно ином свете.