Игрушка для безумца

На «Пляже» никогда не гас свет, но в арсенальной комнате, забитой ящиками с патронами и винтовками, всегда царил полумрак. Это было королевство Нираги — место, где он чувствовал себя богом просто потому, что у него в руках было железо, способное остановить чье-то сердце. Татта ненавидел это место. Его тошнило от запаха оружейного масла и пороха, но еще больше его тошнило от того, как сильно колотилось его собственное сердце каждый раз, когда Нираги звал его «помочь с инвентаризацией». — Эй, мелкий, ты что, уснул? — Нираги резко дернул Татту за воротник его мешковатой футболки, притягивая к себе. — Я просил подать мне калибр 5.56, а ты суешь мне девятку. Ты хочешь, чтобы у меня ствол разорвало прямо в руках? — П-прости, Нираги... я просто... — Татта заикался, стараясь не смотреть в безумные, вечно лихорадочно блестящие глаза старшего. — Здесь слишком темно, я перепутал коробки. Нираги хмыкнул, но руку не убрал. Напротив, он сжал пальцы на шее Татты чуть сильнее, заставляя парня приподняться на носочки. Нираги нравилось это ощущение — ощущать пульс Татты под ладонью. Быстрый, рваный, испуганный. Это было единственное, что давало ему чувство контроля в мире, который в любой момент мог стереть его в порошок лазером с неба. — Ты такой жалкий, Татта, — прошептал Нираги, обдавая его лицо запахом дешевых сигарет. — Если бы не я, тебя бы съели в первой же игре на «Пики». Ты ведь даже бегать толком не умеешь, не то что убивать. Почему ты всё еще жив? — Я не знаю... — выдохнул Татта, зажмурившись. — Может, потому что я полезен? Нираги громко расхохотался, отбросив Татту от себя. Парень болезненно ударился спиной о стеллаж с бронежилетами, но не издал ни звука. Он привык. — Полезен? Ты — моя любимая игрушка, вот и вся твоя польза, — Нираги взял со стола свою винтовку и начал медленно протирать ствол белой тряпкой. — Завтра мы идем на игру Треф. Командная работа. Если ты там облажаешься, я лично пущу тебе пулю в затылок до того, как это сделает система. Понял? Татта медленно поднялся, потирая шею, на которой уже начали проступать красные пятна от пальцев Нираги. Он посмотрел на него — на этого человека, который превратил его жизнь в кошмар, но который при этом был единственным, кто вообще замечал его существование на этом безумном «Пляже». — Ты не сделаешь этого, — тихо сказал Татта. Нираги замер. Его рука с тряпкой остановилась. Он медленно повернул голову, и в его взгляде промелькнуло нечто острое, как бритва. — Что ты сказал? — Ты не убьешь меня, — Татта набрался смелости и сделал шаг вперед, хотя колени у него дрожали. — Тебе слишком скучно одному. Тебе нужен кто-то, кто будет тебя бояться. Если ты меня убьешь, тебе придется издеваться над кем-то вроде Карубэ, а он просто свернет тебе шею. Тишина в арсенальной стала звенящей. Нираги медленно поднялся, его лицо исказилось в какой-то странной, пугающей гримасе — смеси ярости и болезненного восторга. Он подошел к Татте вплотную, так, что их разделяли считанные сантиметры. — Ого... у нашего кролика прорезались зубки? — Нираги протянул руку и грубо схватил Татту за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты думаешь, я не смогу без тебя? Ты думаешь, ты особенный? — Я единственный, кто до сих пор не сбежал от тебя, хотя мог бы, — прошептал Татта. Нираги долго смотрел на него, и на мгновение в его глазах проступило что-то еще, кроме безумия — какой-то глубокий, первобытный голод по человеческому теплу, который он сам в себе ненавидел. Он резко притянул Татту к себе, вжимая в свое тело. Это не было объятием — это был захват, грубый и властный. — Тогда держись крепче, мелкий, — прорычал Нираги ему в самое ухо. — Завтра я покажу тебе, что такое настоящая игра. И не вздумай сдыхать без моего разрешения. Твоя жизнь принадлежит мне. Понял?! — Понял, — ответил Татта, чувствуя, как его собственные руки невольно вцепляются в куртку Нираги. Они были двумя уродами в этом искаженном мире. Один — мучитель, другой — вечная жертва, но в эту секунду, в темной арсенальной комнате, они были единственными живыми существами друг для друга. В дверях комнаты мелькнула тень. Агуни стоял в коридоре, наблюдая за этой сценой со своим обычным тяжелым выражением лица. Он не стал заходить. Он знал, что на «Пляже» у каждого свои способы не сойти с ума окончательно. Он развернулся и пошел к Шляпнику, понимая, что завтрашняя игра станет испытанием для всех них.