16. Время

Когда Сакура родилась, Цунаде было двадцать четыре. Ещё молодая, но уже с характером, который не мог не полюбить Дан. Он привёл её в дом под предлогом племянница родилась, и познакомилась со всей семьей. Как-то сразу же Сакура и более взрослая Шизуне приглянулись ей по-особенному. Через три года, когда Сакуре было три, а Шизуне всего четырнадцать и ещё юной подростковой смесью упрямства и любопытства, Цунаде и Дан поженились. Семья сложилась плотной, с тем тёплым, почти домашним порядком, который потом так редко встречается. В шестнадцать в класс Сакуры неожиданно перешёл Наруто, как оказалось племянник Цунаде. Семья его жила в Германии из-за работы отца, но он вернулся на какое-то время, и это сблизило семьи ещё сильнее. Сначала он как мальчишка гонялся за Сакурой, добивался внимания и смущал её простотой, но затем, когда стало ясно, что между ними больше родственных нитей, он отступил. Да и Саске уже давно дышал к Сакуре неравно, куда глубже, чем просто школьная симпатия. Годы меняют положение и привычки. Когда Наруто, повзрослев, в свои двадцать два наконец оказался рядом с Цунаде по работе, он, почти шутя и почти всерьёз, стал называть ее бабушкой. Особенно потому что Цунаде это бесило. Наруто это доставляло особого удовольствия, но со временем та привыкла и начала только вздыхать. Сакура росла на сцене. Сначала театр, потом балет, потом гимнастика. Везде пробовала себя, как будто искала тот один звук, который сделает её видимой. Она училась держаться на ногах под софитами и училась слушать аплодисменты, но по-настоящему держала её только одно — Шизуне. Шизуне была для неё не просто старшая сестра. Она была щитом и крыльями в одном лице. Самая любимая, сильная, та, что шла вперёд, защищала, отдавала. Родители часто отсутствовали, делами заваленные, равнодушные, и всю ту тяжесть, что они не сумели поднять, Шизуне приняла на себя. Она вставала раньше всех, отдавала Сакуре репетиции, уроки, внимание. Она крала минуты сна, чтобы младшая не почувствовала пустоты, которую чувствовала сама. — Будь смелой, — шептала Шизуне, поправляя прядь у её лба, и Сакура училась лететь в её объятиях. Эти объятия были крыльями, они раскрывали Сакуру. Она росла слишком привязанной, слишком любимой, и в этом тепло было одновременно и спасением, и тихой ловушкой. Шизуне вкладывала в сестру всё, что могла. Свое внимание, голос, время, чтобы та никогда не оказалась одна. А потом всё оборвалось так резко, что мир будто треснул по швам. Ей было девятнадцать, когда телефон зазвонил в заполнившейся тишине дома. Звонок, который потом вспоминался как звук разбивающегося стекла. — Дан и Шизуне попали в больницу, — голос по ту сторону провода был сдавленным, коротким, и в нём не было места надежде. В больнице время текло иначе. Сакура вспомнила, как Шизуне держала Сакуру за руку и, чуть улыбнувшись, прошептала ей: «Успокойся, драматизируешь, бусенька». Эти слова были просты, но в них вся её забота, весь смысл. Она обняла Сакуру так крепко, что казалось, можно унести весь мир в этот обхват. Это были последние объятия Сакуры с кем-либо. Последние настоящие, тёплые, добровольные объятия, которые Сакура когда-либо получала или отдавала. Через час Шизуне не стало, когда Сакура приехала в больницу Шизуне не стало. Дядя Дан ушёл спустя полдня. Цунаде рыдала громко, не стесняясь, как дикий порыв ветра. Так, что её плач отдавался в стенах. Она тряслась, не зная, куда деть руки, и каждое её движение было как щипок реальности. А Сакура застыла. Шок прошёл через неё как ледяная волна: рот не мог вымолвить слова, ноги будто приросли к полу, внутри абсолютное оцепенение. Она стояла и смотрела, и мир вокруг становился размытым, как картина в дымке. Родители, кажется, не знали, что делать, они приказали убрать шалаш из подушек, «чтобы привести дом в порядок», и тот детский шалаш, который когда-то был её убежищем, вдруг стал последним. Последним символом прежней безопасности, последним уголком, где она позволялась быть ребёнком, последним чем вместе занималась с Шизуне. — Убери это, — будто это были не вещи, а доказательства её уязвимости. После опустевшие комнаты, пустые репетиционные залы и запах больничных коридоров, который прилипал к одежде и не смывался неделями. Память о той ночи сидит в теле, как шрам. Иногда, в неожиданный момент, холод пробежит по коже, волосы встанут дыбом, и в душе снова раздастся звон.

***

Они все приехали в церковь тихо. Воздух был тяжёлым и терпким от свечей. В маленьких нишах алтарей маячили цветы, и где-то вдали доносился приглушённый голос священника. Сакура до этого набралась сил и позвонила Цунаде. Разговор по экрану был коротким, но на том конце слышалась вся её боль, вся её любовь и та необъяснимая стальная мягкость, что всегда была ей присуща. — Отпусти свою боль, Сакура. Я отпустила, — сказала Цунаде тихо, и в словах этих было не избавление от скорби, а сознательное решение не держать в груди то, что разрушает. Голос дрогнул, но ни капли не ослабел. Сакура услышала через динамик рыдание и паузу, длинную, как вздох, а потом ровный тон, как будто Цунаде натянула на себя броню и в то же время подарила ей самое главное: право на продолжение жизни. В конце концов прошло семь лет. — Ты не одна, — шептала Цунаде в трубку. — Я с тобой. И ты можешь идти дальше, не думая, что предаёшь память, если живёшь. Слова дошли до Сакуры как больное и исцеляющее одновременно прикосновение. Её плечи дрогнули, слёзы подступили, но в глазах теперь было принятие, не забывание. Она положила телефон к сердцу, и на короткой секунде экран стал ещё одной маленькой ладонью, что держит. На улице, в машине, в её груди всё стало немного иначе. Эта «отпустила» не стерла шрам, но дала направление к шагу, который можно сделать, не разрушая память. В церкви они сели рядом. Саске с молчаливой опорой, Наруто с грубой, но искренней заботой, Хината тихо держа её руку, Ино сопроводив улыбкой, чтобы хоть немного согреть. Служба шла спокойно: слова латинские, затем короткие молитвы, свечи, запах ладана. Иногда Сакура закрывала глаза и пыталась сохранить только звуки шагов священника, шёпот молитв, чтобы не позволить царапать воспоминаниям сильнее, чем этот ритм. После службы Сакура тихо сказала, едва дыша: — Я думала, время исцеляет. — Время не стирает, — ответил Саске, глядя прямо в её лицо, — оно учит жить рядом с этим. Пристраивает швы, чтобы можно было ходить снова. Она кивнула. Саске знал о чем говорит, Саске проживал это. И в этом прозвучал маленький мир, договорённость, что шаг за шагом, рядом с теми, кто остался. Когда они вышли из церкви в светлый майский воздух, где на каждом углу мерцали маленькие алтари Девы Марии, Сакура почувствовала, что пугающее пространство утратило часть своей остроты. Боль осталась, но теперь у неё был дом, дорога, люди, и это было важно. Время не лечит. Время помогает ориентироваться. И это теперь было её путеводной картой. Она вздохнула.