15. Heartbeat

У Сакуры явно какой-то тайный фетиш на мужчин у плиты, иначе как объяснить, что от одного только вида его рук, работы с ножом и лёгкого изгиба корпуса у неё чуть не потекли слюни? Всё это казалось одновременно и неправдой, и самой честной правдой. Запах жареного, щёлканье сковороды, свет, ложащийся на его плечи, и внутри неё что-то расплавляется. Она стоит в дверях, прикрытая шарфом и пледом, и глазами помечает каждую мелочь. Как он наклоняется, как плечо обнажается при движении, как шея напрягается, когда он внимает звуку блюда. Хочется подойти ближе, потому что ее тело помнит другие рецепты. Хочется нагнуть его через стол, хочет, чтобы он прямо здесь и сейчас разложил её на рабочей поверхности и сделал всё быстро, без разговоров. Она ловит себя на том, что улыбка сама расползается, и вместо того чтобы спрятать это, шагает чуть ближе, будто случайно. Просто чтобы спросить о соли, о перце, о том, сколько ещё минут, хоть что-нибудь. Голос выдаёт её меньше, чем взгляд, который задерживается на его шее, на линии спины, и там, где должен быть простенький бытовой диалог, появляется игра. Он замечает. Медленно убирает ложку в миску, не спеша поворачивается, и будто нарочно, преднамеренно, с той лёгкой провокацией, что у него всегда проскальзывает в движениях, сдвигает её шарф с шеи. Жёлтая ткань скользит вниз, открывая прядь волос и кусочек кожи, и мир на долю секунды сжимается до этого прикосновения. Сакура тупо замирает. Ничего не успевает собрать воедино. Почему так стучит сердце, почему ладони стали лёгкими, а голова пустой. В груди как будто кто-то включил барабан, воздух кажется плотнее, каждый вдох маленькая борьба. Она смотрит на него и не понимает, почему это на неё действует, словно шарф не ткань, а табличка «опасно», и ей тут же хочется и убежать, и остаться. Он проходит мимо, в руках тарелки, и голос его ровный, тихий. — Еда готова. Сакура как будто приходит в себя. Губы дрогнули, глаза потеплели, и она делает шаг навстречу. Рука сама тянется помочь с тарелками, поймать край салфетки, поставить ложку там, где надо. Они ели, громко, нескромно смеялись, будто возвращаясь к той старой доброй дружеской рутине, где каждое слово отзвучивало шуткой, а любое неловкое молчание тут же заливали подколом. В тарелках плескался соус, в воздухе запах специй и поджаренного хлеба, ложки тихо звенели, а разговоры крутились по кругу. Сакура чувствовала это, как тёплую волну. И в этом тепле вдруг проснулась тоска по Какаши, по Цунаде. Захотелось позвонить им, услышать их голос, увидеть привычную суровую улыбку наставника, материнское "ну всё будет хорошо" от Цунаде. — Помнишь, как Какаши умудрялся есть рис так, что выглядело как церемония? — Ино уткнулась в смех, изображая важный ритуал ложкой, а Сакура подсела ближе, закрыв глаза на мгновение от ностальгии. — А Цунаде всегда как будто знает, где порезать проблему пополам, — добавила Хината, улыбка у неё была мягкая и тёплая. — Она бы сейчас сказала: «Не загоняйся, девочка. Дыши». Наруто же сидел чуть в стороне, и не смеялся, как обычно, не подкалывал, иногда поднимал бровь и бросал быстрый взгляд. В глазах какая-то сдержанность, и на лице мелькали короткие вспышки раздражения, которые никто не решался тронуть. — Эй, Наруто, — Ино ткнула вилкой в его сторону, — ты сегодня какой-то сдержанный. Что, закончилась энергия? — Да не, — коротко отрезал он, но голос был натянут, и Ино, не дура, сразу поняла, что шутка не зашла. — Давай хоть один тост, — выпала Хината, стараясь смягчить момент. — За то, что все вместе и у нас есть еда. Наруто поднял чашку медленно, глянул на Сакуру и накрыл словом, но голос не был тёплый: — За то, чтобы всё наладилось. И чтобы никто не делал глупостей. — Какой пафос, — проворчал Сай, но в его глазах мелькнуло сочувствие. Сакура чувствовала напряжение в воздухе и вынужденно убрала улыбку потеплее. Ей не хотелось поднимать тему, не потому что было стыдно, а потому что любое слово могло быть искрой. Через минуту, когда смех снова начал расползаться по столу, Саске тихо наклонился к Сакуре и сказал так, чтобы слышала только она: — Не трогай его сейчас. Он сам разберётся. — Я знаю, — прошептала она в ответ, опуская взгляд на ложку. — Просто боюсь, что он переплюнет меня в заботе и забудет про себя. — Тогда пусть лучше так, — чуть улыбнулся Саске, — чем иначе.

***

— Идите, я сам уберусь, — тихо попросил Саске. Это была потребность, его ритуал. Они действительно ушли. Без лишних слов. Все знают, какой он. Учиха-перфекционист. Медленно но по своему расставляет вещи по местам, приводит дом в порядок, чинит внутренние же швы. Даже Сай не задал вопросов, похоже, у него тоже был опыт столкнуться с таким Саске в Японии. Сакура остановилась у дверного проёма в гостиную. Слева свет из кухни, звук посуды, ровный размеренный шорох его рук о фарфор. Она стояла и смотрела, как он наклоняется, бережно кладёт тарелку, как палец медленно вытирает крошку, как в уголках губ играет то самое довольство от порядка. В этих движениях было что-то сосредоточенное и священное, как будто он совершает маленький обряд, который возвращает мир на место. Ей почему-то захотелось быть с ним рядом. Просто наблюдать, чтобы знать, что он в порядке. Она сделала шаг, потом ещё один. Пол был тёплым под босыми ногами, запах еды исчезал, остался аромат воды и чистого дерева. Саске не обернулся, не отстранился. Он продолжал работать ровным темпом, но пальцы вдруг стали чуть осторожнее, как будто почувствовали присутствие. Она подошла к столу, взяла маленькую салфетку и, не спрашивая, аккуратно вытерла место, где он только что положил ложку. — Не обязательно. Отдыхай лучше. — Я хочу, — ответила она просто. — Можно? — Хорошо, — вздохнул. Она подавала тарелки, он принимал. Она ставила чашки, он поправлял их так, чтобы линии совпадали. Иногда их руки пересекались на краю стола и сердце у неё подскакивало. — Саске. — Сакура. Они произнесли имена одновременно. Сакура улыбнулась, сначала тихо рассмеялась, потом всё громче, как будто выпустила из себя долгую задержанную ноту. Она села, глубоко вдохнула, и на лице растянулась лёгкая улыбка. Посмотрела на него, он смотрел прямо, без отзеркаливания, так, что внутри у неё вспыхнуло странное, приятное ощущение, что она красивая. Не красивая для обложки и не схема образа, а настоящая, человеческая красота, которая просыпается от простого внимания. Она опустила взгляд вниз, щеки чуть розовеют от смущения и от того, что едва осознаёт, но не готова проговорить даже для себя вслух. Саске сел напротив, не отводя глаз, и снова тихо: — Сакура. Она подняла голову, кивнула: «Я слушаю». — Сходим в церковь завтра? Попросим отложить мессу за родных, — тихо предложил Саске, и в его голосе не было обычной сдержанности. Сакура почувствовала, как внутри всё застыло. Казалось перед ним нельзя было что-то скрыть, он видел не только лицо, но и те тихие трещины, что она пыталась прятать. Она улыбнулась, слегка кивнула, «да» вырвалось само собой, без раздумий. Саске медленно наклонился и положил ладонь на её руку. Сакура сжала его пальцы в ответ, не отводя взгляда, и вдруг комната показалась теплее, спокойнее.