2. Сахар и табак

Счастье пахло костром и тёплым вареньем, Жило в игрушках, в дороге, в отцовском смешке.

Мир помещался в ладонях и летнем мгновенье, Где мама смеялась чуть тише, чем все.

Но кто объяснит, почему за прощеньем Детство уходит в холодной строке?

***

Мирослава.

***

У Мии в памяти осталось много вещей. Достаточно закрыть глаза и мир собирается обратно, из мелочей. Ворс ковра в её комнате. Тёплый, цепкий, к нему липли колени и ладони. Пластиковые колёса машинок вязли в нитях, фигурки падали носом в ворс и оставались лежать. На подоконнике стояли пластиковые и мягкие звери. Ровным строем. Пятнистые — слева, полосатые — справа. Мягкий жираф главный. У некоторых фигурок на боку оставался заусенец от литья и Мия тёрла его большим пальцем, пока думала, кого поставить следующим. Подоконник холодил коленки, даже если батарея под ним была горячей. Мия переставляла зверей молча, с важным лицом. Она была их королевой, полководцем и нянькой одновременно. Иногда она просто дышала на них, чтобы не замёрзли. Отец зашёл без стука. Присел на край кровати, потом сполз на пол и сел в позе лотоса. И, конечно, всё испортил. Снял с подоконника самого большого жирафа, поднял над головой и начал озвучивать. Голос у зверя глубокий, нарочито важный, слишком серьёзный для жирафа. Лев тут же полез в кадр. — Мне нужно круглое печенье, с дыркой, чтобы я мог через неё смотреть на закон и делать вид, что соблюдаю его! — потребовал печенье лев, рычащим голосом папы. Жираф фыркнул и обиделся: — А мне нужен вид на окно. Я, вообще-то, длинная достопримечательность. Я должен видеть перспективу и соседей! — потом он вытянул шею ещё выше и добавил, — У меня уже шея затекла быть снизу! У вас дома все такие низкие — приходится постоянно держать осанку. Папа махал рукой, показывал «шею», заваливался боком, будто жираф реально теряет равновесие и тут же подхватывал льва второй рукой: — Я голодный хищник! — с напускной трагедией рычал Лев, — У меня по графику охота, а вы мне даёте яблоко. Я вам не вегетарианец! Папа тут же подхватил жирафа, бегемота и остальных в охапку и низким шёпотом сказал: — Мы тихо осуждаем льва. Мия давилась смехом, ладонями закрывала рот, плечи тряслись, из носа вырывались короткие сиплые звуки — такие, что самой становилось стыдно, но остановиться было невозможно. Она даже икнула, а отец, не моргнув, поднял бегемота и басом объявил: — Прошу прощения. Это наш звук безопасности. Он включается, когда в комнате слишком много счастья. С кухни прилетело: — Потише, опять соседи жаловаться будут. Мама сказала это без строгости, но и без улыбки. Мия зажала рот обеими ладонями так, что пальцы переплелись. Но всё же из кухни долетел мамин поздний смешок. Всё-таки улыбнулась. Мия взяла следующего зверя, поставила к окну. Отец жирафьим голосом спросил: — А этот куда? На совет директоров? Мия серьёзно кивнула. И они сидели так, на полу, а с кухни всё ещё иногда долетал тот самый звук — мамин смех, который она прятала в ладони.

***

В выходные дни, когда мама с папой не работали, Мия больше всего ждала поездки куда-либо. Не важно куда — главное вместе. Пикники. Насыщенный и яркий плед на траве, который колется сквозь колготки, если сесть неудачно, тогда Мия кряхтела по-старчески и переползала на мамину сторону, где плед был мягче, хотя так лишь казалось. Трава под пледом влажная, примятая с хрустом, пакеты шуршат — оранжевый с чипсами, белый с бутербродами. Ветер треплет край салфетки и Мия ловит её, а салфетка улетает, и отец бежит за ней, притворяясь, что это не салфетка, а шпионский дрон. — Дрон сдаётся! — кричит он на бегу. — Я поймал врага! Мия хохочет, мама закатывает глаза, но улыбается. Маленький костёр, не высокий и красивый, слегка капризный: то дымит в лицо, и Мия чихает, разбрызгивая слюну на всё вокруг, то вдруг разгорается и тогда от тепла щёки становятся красными, как помидоры с бабушкиной грядки. Пахло вкусным печеньем. Крошки липли к губам, потом ко рту прилипала новая крошка. Пахло тёплым лимонадом — они забыли его в машине и напиток нагрелся, и отец пил его из горлышка, морщился. Отец разводил огонь аккуратно. Он никогда не ругался, если дрова не загорались. Просто сидел и дул, а Мия дула рядом, и у неё кружилась голова. Мама аккуратно поправляла у него воротник. Дым въедался в волосы, и потом, вечером, когда мама мыла Мие голову, от горячей воды снова пахло костром, такой вкусный запах, что хотелось укусить свои волосы. Но нельзя. Мия пробовала — не вкусно. А ещё они однажды пожарили сосиски, и отец уронил свою в золу. Он достал её, сдул пепел и шёпотом по секрету сказал: — Мия, это сосиска по-шпионски в чёрном, — и съел. — Только маме не говори, тс-с. Мия тогда подумала: «Вот что значит — быть с папой. Съесть даже то, что нельзя». Потом, когда солнце садилось, они сворачивали плед. Всегда неудачно — один угол длиннее, другой короче. Мия несла сумку с пустыми тарелками, тарелки звенели, и она чувствовала себя как солдат, который возвращается с войны. Только с печеньем вместо медалей. Дома, уже в ванной, она закрывала глаза и снова видела: ковёр, жирафа с кривой шеей, папино лицо в дыму костра. И внутри снова раздувалось то тёплое, тесное, почти больное счастье и она не знала, как вернуть его в жизнь, не на секунду, а надолго. Стоило закрыть глаза и оно возвращалось. Возвращалось счастье.

***

Следующее лето у них начиналось с дороги. Солнце с утра висело высоко и ярко, такое белое, что больно смотреть даже сквозь солнцезащитные полоски на лобовом. Оно било прямо в стекло, выедало из асфальта всю белизну, превращало воздух над трассой в дрожащую, текучую плёнку. Как огонь зажигалки, только без огня. В салоне пахло прогретым пластиком, жаркой улицей, влетавшей через неплотно закрытое окно, и отдалённо папиными сигаретами. Запах въелся в обшивку сидений, в потолок, в ремень, которым Мия пристёгивалась и это был самый родной запах в мире — запах едущего дома. Уильям любил порядок. На панели — пачка салфеток, сложенная строго по центру. В подстаканнике — вода. На крючке у пассажира — пакет с едой, завязанный узлом, чтобы не гремел. Мия устроилась сзади, сразу упёрлась коленями в спинку папиного сиденья. Рюкзачок на колени, подбородок на ремешок рюкзака — так привычнее, так можно качаться и не стукаться носом об окно. Стекло было горячим на ощупь, почти обжигало щёку, если прислониться надолго. В правом углу была присохшая точка от мухи, чёрная и плоская, как крошечный вулкан. Грейс села рядом с Уильямом, пристегнулась, пригладила летнее лёгкое платье по бёдрам. Дверь глухо закрылась. Уильям потянулся через ручник, поправил ей прядь у виска, его пальцы задержались на секунду, потом он едва заметно улыбнулся и отстранил их. Жест, который ничего не значил для посторонних, но для Мии это было всем. Двигатель завёлся. Машина тронулась. Первые минуты они ехали в тишине, в которой Грейс перебирала пакет с едой, проверяя, не протёк ли сок, Уильям ловил удобный ритм на педали, а Мия, уткнувшись подбородком в ремешок рюкзака, смотрела на их руки. Уильям держал руль свободно, иногда отпускал одну ладонь и накрывал пальцы Грейс на её колене не глядя, будто ставил галочку в списке самых нужных вещей. Грейс отвечала: чуть сжимала, отпускала, мол, я тут. Этот безмолвный ритуал повторялся уже много раз, и Мия знала его лучше любых слов, но всё равно каждый раз чувствовала, как в животе разливалась тёплая радость за счастье, которое происходит в их семье. Тогда она подумала: «Вот как надо любить и как надо быть взрослыми. Чтобы даже без слов было понятно — вы друг у друга есть. Я запомню это навсегда. Когда я вырасту, я тоже так буду». На светофоре Уильям наклонился через ручник и поцеловал Грейс в висок, что-то сказав ей. Грейс не повернула головы, только пальцы замерли на пакете. Уголок губ дрогнул коротко, как электрический разряд. Мия улыбнулась ремню своего рюкзака. Ей нравилось, что взрослые становились настоящими, когда думали, что на них никто не смотрит. Снимали свои взрослые маски и оставались просто людьми, которые любят. Грейс потянулась к магнитоле, щёлкнула кнопкой, и салон наполнила старая дорожная песня с простыми, липнущими к языку словами, с припевом, который хотелось подпевать даже если не знаешь ни слова. Грейс запела тихо, почти на вдохе, и Уильям через пару куплетов подхватил низко, под нос. Их голоса сплетались как-то сами собой, будто дышали одним воздухом. Она на мгновение прикрыла глаза. Мия прижалась лбом к горячему стеклу и почувствовала, как внутри всё становится приятным, тёплым. Как в тот момент, когда ныряешь в одеяло с головой и знаешь, что снаружи ничего плохого нет. Это самое счастливое лето. Оно только началось, а она уже знала, что будет вспоминать эту песню и этот запах — пластика, сигарет, маминого шампуня и плакать от того, что это прошло. Но пока не прошло. Пока оно прямо здесь, внутри неё. Дорога выплюнула их из города быстро. Асфальт стал ровнее, а поля — шире, воздух за окном был сладким от придорожной травы, стоявшей высокой и выгоревшей по краям, почти белой от солнца. Замелькали столбы, тополя, редкие остановки с автобусами, полными чужих людей. Мия выставила ладонь и ловила им поток, чувствуя, как он бьёт в кожу упруго и жарко, раздвигает пальцы, играет с ними, как с флажками. Спустя пару часов они вывернули на маленькую заправку с кафе, где пахло бензином и сладкой выпечкой, — Уильям купил Мии шоколадное мороженое в вафельном стаканчике и бутылку ледяного лимонада. Мороженое потекло сразу, как только оказалось в руках, стекало по пальцам белыми сладкими дорожками, липло к коже, забиралось под ногти. — Держи салфетку, — Грейс уже вытащила пачку и дала Мии в ладонь. — Я аккуратно… — буркнула Мия и в ту же секунду капнула себе на колено. Холодная капля впиталась в ткань мгновенно, оставив мокрое пятно, которое сразу стало тёплым от тела. — Конечно, я вижу, как ты аккуратно, — хмыкнула мама. — Ну мам! Грейс засмеялась тихо, покачав головой. Уильям, стоявший чуть поодаль у колонки, посмотрел на них и улыбнулся, а Мия ловила этот момент папиной улыбки и маминого смеха и тут же прятала в память, как драгоценность в шкатулку. Вот она. Папина и мамина. Уильям курил в стороне, отвернувшись от входа и дым поднимался тонкой струйкой, размывался в жаре, не успевая собраться в кольца. Грейс подошла к нему, сказала что-то и коснулась плеча. Он наклонился к ней на секунду, и Мия снова почувствовала, как внутри расправляется защищённость, такая плотная, что можно было опереться на неё, как на стену. Ей хотелось, чтобы эта остановка длилась долго, бесконечно, чтобы они стояли так вечно под белым солнцем среди запаха бензина и вафель. Но Уильям уже затушил сигарету, бросил окурок в урну с коротким стуком и они вернулись в машину. Дорога начала качать время. На заднем сиденье Мия то засыпала, то просыпалась, ловила сквозь ресницы солнечные полосы на коленях. Они скользили, как живые, слушала обрывки голосов спереди, смех, короткие реплики, которых не разобрать. Грейс иногда касалась отца локтем, как кошка трётся о ногу, а Уильям отвечал пальцами на её колене, коротким нажатием. А потом в салоне появился третий звук. Вибрация телефона. Короткая, противная, как комар у уха. Ещё одна. Грейс вытащила телефон из сумки, экран блеснул голубым прямо в лицо, осветив её нос, губы, глаза и по её губам скользнула улыбка. Быстрая. Лёгкая. Совсем не домашняя. Другая. Такая, которую Мия никогда не видела. Улыбка, предназначенная не для них. Кто заставляет маму улыбаться так, как она улыбается только папе? Грейс почти сразу стёрла улыбку, опустила телефон экраном вниз на колени, но пальцы Уильяма на оплётке руля уже сжались сильнее, кожа натянулась. Мия увидела это. — С работы? — спросил папа, не поворачивая головы. — Да. — Пауза, затем Грейс добавила поспешно, почти выплюнула: — Ерунда. Телефон ушёл в сумку. Молния резко застегнулась, звук был как разрыв ткани. Грейс потянулась к Уильяму и положила ладонь ему на руку, где кисть переходила в рычаг коробки передач. Держала пару секунд. Чуть сжала. Убрала. Музыка играла дальше, песня осталась прежней, та самая, уже липкая, с простыми словами. Жар стал ощутимым, он давил на плечи, на затылок, на закрытые веки. Мия почувствовала это животом и кожей на предплечьях, там, где солнце уже начало печь до красноты. В груди шевельнулось что-то тонкое, неоформленное, как нитка, которую тянут и тянут, а она всё не рвётся. Мия понимала что мама что-то скрывает. Она это чувствовала. Это как трещина на кружке, которую не видно, пока не нальёшь чай. А сейчас налили. К вечеру они доехали до гостиницы. Невысокое здание с аккуратным фасадом и цветами у окон. Внутри была прохлада кондиционера, от которой кожа покрылась мурашками, и ковёр, приятно пружинящий под ногами, мягкий, как мох. Мия шла по коридору и чувствовала себя взрослой. Несла свой маленький рюкзак, смотрела на таблички с номерами и делала серьёзное лицо. В номере стояли две кровати, маленький стол, телевизор с пультом, чашки вверх дном на подносе. Богатство. Мия с разбегу прыгнула на матрас, утопила в нём колени — пружины жалобно скрипнули — засмеялась, а потом закашлялась от собственного смеха, потому что воздух попал не в то горло. Грейс сделала вид, что сердится, и поправила покрывало, которое Мия смяла за секунду, расправила каждую складку с терпением, которого у неё дома никогда не хватало. Уильям снял куртку, повесил на плечики, проверил окно — дёрнул за ручку, закрыто, щёлкнул выключателем в ванной. Свет загорелся с гудением. Через некоторое время они ели бутерброды из фольги — хлеб уже потерял упругость, сыр был тёплым и влажным, чай пили из гостиничных пакетиков, которые отдавали бумагой. Грейс откусила от своего бутерброда и, не спрашивая, протянула кусочек Уильяму, где уже был откушенный край. Он взял, прикусил, их пальцы зацепились на секунду. Всё как раньше. Та улыбка в машине ей просто показалась. Мама устала. Папа устал. Она всё выдумала. Потому что ничего плохого не может случиться. Правда же? Ночью Мия проснулась от шороха. Полоска света из коридора лежала на полу — жёлтая, широкая, как ковёр. Грейс стояла у двери, босиком и в рубашке. В руке телефон, экран освещал лицо снизу, делая его чужим — холодным, резким, не тем, что был днём на солнце. Тени легли неправильно: нос стал острее, глаза глубже, и всё лицо напоминало маску, которую Мия никогда не видела. Мама говорила тихо, почти беззвучно, губы двигались быстро-быстро, как у рыбы в аквариуме. Замерла, слушая. Мия не слышала слов. Только паузу. Длинную, неправильную паузу, в которой ничего не происходило, но воздух в комнате стал как перед грозой. Мама отстранила телефон от уха, что-то стала печатать, не сбрасывая звонок. Или ей пишут, а она отвечает. Тот же человек, что и в машине. Мия не знала, кто это, но она ненавидела его. За то, что он делает мамино лицо чужим. За то, что папа вчера сжал руль. За то, что она лежит сейчас и не спала, хотя должна радоваться, что они уехали. Грейс, стоя в дверях, повернулась, обвела взглядом комнату — кровать Мии, её собственное пустое место, силуэт Уильяма, — застыла на секунду. Потом что-то тихим голосом сказала в трубку. Одно слово. Или два. И убрала телефон. Закрыла дверь осторожно, без хлопка, от чего только косяк замкнул мягко, чуть слышно. Вернулась в кровать, легла на спину. Дыхание её стало ровным не сразу. Сначала оно было частым, поверхностным, потом глубже, потом снова сбивалось. Мия считала вдохи. Семнадцать. Двадцать три. Тридцать один и наконец размеренно. Уильям не пошевелился. Мия не видела его лица, только спину, которая лежала неподвижно, как камень. Мия закрыла глаза и притворилась, что спит. Ресницы дрожали, она зажимала их изо всех сил, но маленькая щёлочка всё равно оставалась. Внутри всё ещё держалась дорога: солнце, мороженое, песня, гостиница, ощущение, что они втроём и это навсегда. Но рядом с этим — тонкая полоска холода, оставшаяся в комнате вместе со светом из коридора. Что-то неправильно. Что-то мама делает неправильно. Мия не хотела знать правду. Правда — это та штука, которая приходит и не уходит. А она хотела, чтобы всё оставалось как сегодня днём. Если Мия узнает правду — счастье сломается. А она не умела чинить взрослые вещи. Мия даже свои игрушки чинила плохо. Мия повернулась на бок, уткнулась носом в подушку и заплакала. Совсем тихо. Без звука. Протёрла глаза уголком наволочки, но слёзы всё равно текли. Она не знала, почему плачет. Может, от того, что день был слишком хорошим. А хорошие дни всегда кончаются чем-то таким, что нельзя объяснить, но можно почувствовать животом. Тогда она подумала в последний раз, перед тем как провалиться в сон: «Завтра я открою глаза и всё будет как раньше. Обязательно. Потому что иначе нельзя. Потому что иначе — это конец чего-то, чего я даже назвать не умею. А концов я не люблю. Особенно таких».

***

Мие двенадцать и дом уже не держит тепло так, как раньше. Тепло ушло из промежутков между людьми, из воздуха между «привет» и «как дела». Раньше дом дышал в такт шагам, смеху, звону посуды. Теперь он просто стоит — стены, пол, потолок, всё на месте, только внутри сквозняк, который не заделать уплотнителем. День упрямо живёт по расписанию. Школа — семь уроков, гул коридоров, мел, осыпающийся в складки формы, чужие спины перед доской. Дорога — автобус, поручень, тёплый от чужих ладоней, запотевшее окно с чьим-то пальцем, нарисовавшим кривую улыбку. Ключ в замке — щелчок, дверь поддаётся с лёгким скрипом, который Мия знает наизусть. Рюкзак на стул — швырнуть, не глядя, чтобы лямка свесилась до пола. Тетради на стол — стопкой, уголок к уголку, как любит Грейс. В коридоре всё так же пахнет обувью и стиральным порошком. Кожей от ботинок, резиной от подошв, сладковатой химией кондиционера для белья. Раньше в этом запахе было что-то праздничное и домашнее. Теперь он стал просто фоном. Грейс приходит ближе к вечеру. Ключ проворачивается почти бесшумно. Дверь открывается, впуская холодный воздух с лестничной клетки и запах улицы — металлический, осенний. Грейс снимает ботинки, ставит их носками к стене, ровно, параллельно друг другу. Затем повесила свою куртку, расправив плечи. В ванной щёлкает кран. Вода идёт сначала ледяная — слышно по тому, как меняется звук, когда струя бьёт в раковину, — потом терпимая. Грейс моет руки долго, до красноты на костяшках, трёт пальцы, будто смывает не просто грязь, а что-то невидимое, липкое. На запястье мелькает браслет — тёмная полоска, матовая, аккуратная, без попытки спрятать под рукав. Она носит его открыто, просто не видя смысла прятать. У Грейс способность в её касании, она умеет разгонять восстановление в ткани — порез стягивается быстрее, синяк рассасывается без длительного срока, трещинка на губе пропадает за ночь. После у Грейс тупо стягивает виски, боль сидит в затылке, как тугая резинка, и тянет в пояснице. Иногда по коже идёт неприятное тепло — сухое, покалывающее, и ладони дрожат на посуде, когда она ставит тарелки в сушилку. Пальцы подрагивают мелко, и фарфор звякает о фарфор. Она не любит об этом говорить. И не любит, когда Мия смотрит на браслет слишком долго. В такие моменты Грейс одёргивает рукав или отворачивается к плите — без слов, одним движением плеча. — Сделала уроки? — сухо спросила она, вытирая руки о полотенце. Мия кивает и протягивает дневник. Кивок выходит резким, дёрганым. Внутри поднимается знакомое желание сказать что-то ещё, рассказать, чем она жила эти шесть часов: про контрольную, про дурацкую шутку на перемене, про то, как пахло в столовой. Но воздух между ними не держит длинные фразы. Они рассыпаются, не долетая. Грейс листает страницы, взглядом отмечает оценки. Потом говорит, не поднимая головы: — Репетитор в два. Я сегодня задержусь. Пауза тянется тонкой ниткой. Мия стоит рядом и не уходит, будто ждёт, что сейчас мама добавит что-то лишнее. «А потом вместе…» «А вечером…» «Я соскучилась, потому мы…» Грейс закрывает дневник, кладёт на стол, поправляет рукав. — Поешь, суп в холодильнике. И всё. Раньше в такие вечера по кухне ходили прикосновения: ладонь на плече Мии мимоходом, когда Грейс тянулась за солью. Короткий поцелуй в щёку. Смех в ответ на глупость. Сейчас по кухне ходит только быт: кастрюля звенит о конфорку, крышка стучит о край, вытяжка гудит на одной ноте. Мия ест и слышит, как Грейс в другой комнате переодевается — шорох ткани, щелчок ремешка браслета, когда она расстёгивает его на ночь и как молния на сумке закрывает их день. Отец почти всегда отсутствует. Департамент подписал ему контракт с обязательствами, с графиком и дом начал жить в другом часовом поясе. Зарплата стала выше. Это видно по пакетам с продуктами где стало больше фруктов, дорогой сыр в нарезке, новая стиральная машинка, которая не гудит на весь подъезд, по счетам, которые больше не лежат открытыми на столе. Уильям произносит слово «переработки» с лёгкой улыбкой, будто это бонус, а не приговор. Иногда он не приходит сутки. Иногда двое. Мия привыкла держать тарелку в шкафу лишней минутой, не убирать сразу, а вдруг он сейчас войдёт, и тарелка уже будет на месте. Привыкла ставить чашку на третье место и через пять минут возвращать её обратно на полку, потому что чай никто не попросил. Привыкла мыть посуду сама. Привыкла включать свет в ванной, когда на кухне уже темно и Грейс молчит, уткнувшись в телефон. Экран освещает её лицо снизу, делая черты резкими, незнакомыми, и Мия проходит мимо, стараясь не всматриваться. Про тот скандал Мия помнит. Помнит звук. Глухой, тяжёлый, заполняющий коридор: мужской голос, который обычно держится мягко в семье, а тогда сорвался вниз, в хрип. Плачущее дыхание Грейс — мокрое, чужое. Дверь, хлопнувшая так, что дрогнуло стекло в серванте. Звон тонкий, долгий и тишина после. Густая тишина, в которой слышно только, как в висках стучит кровь, и как на кухне капает кран. После этого в доме исчезли их маленькие жесты. Исчезли взгляды, которыми они раньше цеплялись друг за друга в проходе — коротко, на секунду, без слов. Осталась отчётность. Кто забрал Мию. Кто оплатил репетитора. Что в холодильнике. Где лежат документы. Сухие строчки, которые не нужно обсуждать, достаточно лишь кивнуть. Ночью Мия лежит лицом к стене и слушает. Стена холодная, обои чуть шершавые под пальцами. Она слышит шаги — осторожные, чтобы не разбудить. Слышит короткие фразы — обрывки, долетающие сквозь дверь, как сквозь воду. Слышит тишину после — самую громкую, самую долгую. Подушка становится влажной у края. Мия чувствует, как ткань холодеет от слёз, и не вытирает глаза. Утром она переворачивает подушку другой стороной — сухой, чтобы никто не заметил. В двенадцать лет она научилась молчать так, чтобы не зажиматься в комок, не отворачиваться демонстративно. Просто молчать. И делать всё самой. В этот вечер Уильям всё-таки приходит. Замок щёлкает поздно. Не ночной глубиной, но уже после того, как улица успела выдохнуть людей, а за окном зажглись фонари — оранжевые пятна на мокром асфальте. Мия не спит. Она лежит в комнате, книга раскрыта на животе, но страницы давно не читаются. Буквы сливаются в серые полосы. Ухо ловит знакомый рисунок шагов: тяжелее, чем у Грейс. Длиннее, медленнее. Отцовские. Он входит в дом, и вместе с пальто с него сходит холод с запахом табака. На пороге кухни загорается свет — жёсткий, белый, не щадящий. Уильям стоит секунду, не двигаясь, словно снимает с себя не только пальто, но и что-то ещё — рабочую маску, чужой день, чужие голоса. Выдыхает. Пахнет табаком. Резко. Густо. Непривычно для него. Уильям снимает белый халат прямо на кухне. Ткань плотная, чуть шуршащая, на сгибах серовата у манжет, будто он слишком часто тёрся о столы, о двери, о поручни в коридорах. Халат пахнет не только табаком, а ещё чем-то больничным, спиртовым и слабым шлейфом чужого пота. Он складывает его вдвое, аккуратно, рукав к рукаву, несёт к стиральной машине. Машинка принимает халат глухим хлопком. Кнопка нажимается, вода начинает набирать. На стол он кладёт бейдж. Пластик щёлкает по дереву. «Уильям Хейл» «Департамент Атласа. Научный отдел биорегуляции и классификации. Ведущий специалист.» Мия выходит из комнаты в носках, ступает осторожно, наступая на половицы, которые не скрипят, — она выучила их все за эти месяцы. Останавливается в дверном проёме кухни. Свет режет глаза. Уильям поворачивается и сразу меняется лицом. Мягче. Теплее. Усталость прячется под улыбкой — та самая, которая знакома Мии. — Ты ещё не спишь? Мия качает головой и подходит ближе. Смотрит сначала на глаза. Под ними лежат глубокие тени — тёмные, с лиловатым отливом, как синяки. На щеке тонкая полоска — свежая, розовая, след от ремня маски. Пальцы у него пахнут холодной водой, мылом и дымом — табак въелся в кожу, несмотря на мытьё. — Ты пришёл… — говорит она и сразу чувствует, что фраза глупая. Он и так стоит тут. Но внутри что-то расправляется. Долгожданная встреча. Уильям тянет руку и коротко треплет её по макушке. Пальцы задерживаются на секунду у затылка, где волосы путаются и уходят. — Конечно пришёл. Проверим твои подвиги? Мия улыбчиво кивнула. После они прошли в комнату Мии, он садится за её стол, подтягивает к себе тетради. Стул скрипит под его весом. Мия приносит дневник, кладёт перед ним. Он листает медленно, не так, как Грейс, — не бегло, а вглядываясь, читая каждую строчку. Хмыкает, где надо, и в этом хмыке есть то, чего не хватает в доме: интерес к её стараниям. — Отлично, профессорша, — он стучит пальцем по «пятёрке» и поднимает взгляд. — Ещё немного и ты будешь лечить людей, а не мучить репетитора. Мия улыбается, но улыбка не держится долго. Взгляд снова цепляется за тёмные круги под его глазами, за полоску на щеке. За запах табака, который не уходит и висит в воздухе, как напоминание о его усталости и вечных переработках. Он объясняет ей задачу по математике, медленно ведёт ручкой по строке, проговаривая каждый шаг. Голос спокойный, с шуткой, как и раньше. Пальцы иногда дрожат на кончике ручки — совсем чуть-чуть, мелкой дрожью. Он прячет это, перехватывает ручку поудобнее, продолжает. Мия замечает, но не говорит. Потом он закрывает тетрадь. Ладонь ложится на обложку, прижимает. — Ну всё, теперь спать. Мия заметно расстроилась — плечи ушли вниз, подбородок дёрнулся к груди, а в груди разлилась досада, густая и горячая, как будто кто-то выплеснул туда тёплой воды, только тяжелее. Такой редкий и хрупкий момент закончился. Она не успела его удержать. Он выскользнул, как вода между пальцев, и теперь внутри осталось только мокрое, холодное чувство потери. Отец поднялся со стула. Стул отъехал назад, ножки скрипнули по полу. Уильям расправил плечи и протянул Мие руку. Ладонь раскрылась перед ней: широкая, с тонкой линией от ручки на среднем пальце. — Давай, — сказал он и чуть шевельнул пальцами. — Пора спать. Мия вложила свою ладонь в его. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг её кисти и аккуратно потянули вверх. Она встала из-за стола, край футболки зацепился за угол столешницы, пришлось дёрнуть плечом, чтобы освободиться. Уильям подождал ровно секунду, не подгоняя, потом отпустил её руку и кивнул в сторону кровати. Папа щёлкнул выключатель и в комнате стало темно, только уличный фонарь за окном процеживал сквозь шторы оранжевую полоску — она легла на подушку, на край одеяла, на половину лица плюшевого зайца, сидящего на полке. Уильям шагнул к кровати первым. Он наклонился, взял одеяло за край и плавно откинул его, открывая простыню. Та была чуть смята после дня, и он разгладил её ладонью: провёл один раз от подушки вниз, потом второй, уже ровнее, разгоняя складки к краям матраса. Подушка примялась с одного бока — он взбил её, коротко ударив ребром ладони, и положил обратно, выровняв уголки. Мия стояла рядом, у изножья, и смотрела. Смотрела, как аккуратно двигаются его руки и внутри росло что-то липкое. Ей не хотелось ложиться. Не хотелось, чтобы он уходил. Не хотелось, чтобы завтра снова был пустой коридор и мамино молчание за ужином. Хотелось чтобы этот вечер длился и длился, как пластинка, заевшая на самой хорошей песне. Хотелось — чтобы всё стало как раньше. Чтобы папа не курил у окна, а сидел рядом, пока она засыпает. Чтобы мама с папой не разговаривали так, будто каждое слово — отчёт и война между строк. Горло сжало, будто кто-то надавил пальцами на кадык. Она попыталась сказать хоть что-то, открыла рот, но воздух застрял где-то на полпути и вышел обратно просто вдохом. Слова не слушались. Они лежали внутри, тяжёлые, как камни, и не хотели подниматься наружу. Она юркнула под одеяло быстро, почти дёргано, завалилась на бок и подтянула ноги к животу, сворачиваясь в клубок. Одеяло накрыло её, оно взметнулось и опало. Уильям взялся за край одеяла, натянул его до самого подбородка Мии. Его пальцы прошлись по кромке, проверяя, ровно ли легло, и задержались на секунду у её плеча. Мия смотрела на него снизу вверх. В полутьме его лицо казалось усталым больше обычного — тени под глазами провалились глубже, щетина темнела на подбородке, а запах табака всё ещё висел рядом, смешиваясь с запахом его рубашки — чем-то домашним, почти забытым. Уильям наклонился. Сначала его ладонь легла ей на макушку, провёл по волосам, убирая прядку со лба, невесомо заправил её за ухо. Потом нагнулся ниже и чмокнул лоб. — Спокойной ночи, Мия. Он выпрямился. Рука соскользнула с её головы на одеяло, похлопала легонько по плечу и ушла. Он повернулся к двери, сделал шаг, половица скрипнула и тогда Мия выдохнула то, что держала внутри: — Пап. Он остановился сразу, с полушага. Оглянулся через плечо. Свет из коридора обвёл его силуэт, оставив лицо в тени, но Мия знала что он смотрит на неё. — Да, солнышко? Он развернулся всем корпусом, одна рука легла на дверной косяк, пальцы обхватили деревянный выступ, задержались там, другую он опустил вдоль тела. Мия сглотнула. Горло было сухое, язык цеплялся за нёбо. Она попыталась сглотнуть ещё раз, кадык дёрнулся, но легче не стало. — У тебя глаза… — голос сорвался на полуслове. Мия не договорила. Её правая рука выскользнула из-под одеяла, поднялась в воздух, указывая на его лицо, но тут же ослабли и упали обратно на простыню, не дотянувшись. Ладонь шлёпнула по ткани. — И ты пахнешь… ты много курил? Уильям улыбнулся. Улыбка вышла слегка кривой — левый уголок рта поднялся, правый остался на месте. Он поднял руку с косяка, потёр ладонью затылок. Пальцы прошлись по коротким волосам снизу вверх, взъерошили их, потом скользнули на шею и замерли там, сжав мышцу. — Это от нервов, — сказал он. Пальцы на шее сжались ещё раз, отпустили. — Всё хорошо. Мия не улыбнулась в ответ. Она лежала, утопленная в подушку, и смотрела на папу. Взгляд был долгий, неподвижный. Детский взгляд, который видит больше, чем ему показывают, и впитывает всё: и кривую улыбку, и пальцы на шее, и то, как он чуть качнулся с пятки на носок. Уильям выдохнул. Он отвёл взгляд от Мии и повернул голову к косяку. Пальцы правой руки, что лежали на дереве, задвигались: провёл по волокнам вниз, потом обратно вверх, зацепился ногтем за крошечную щербину, отколупнул незаметную глазу заусеницу. Раз, другой — он словно проверял, не пошла ли трещина. Потом снова посмотрел на Мию. Глаза его вернулись к её лицу, и взгляд смягчился. — Работа. Ничего такого. Много отчётов, много людей. Все хотят одновременно и сразу. Говорил он мягко, почти вкрадчиво, слова выходили гладкие, одно за другим, без запинок. Гладкие, чтобы в них верилось до конца. — Тебя обижают? — Мия выстрелила вопросом сразу, как только он замолк. Слова вылетели быстрые, почти злые. Пальцы под одеялом сжались в кулак. — Там, на работе. Уильям рассмеялся, затем мотнул головой. — Меня? — улыбнулся он. — Я взрослый и сильный папа, меня не обидеть. Мия не отвела глаз. Она держала его взгляд, пальцы вцепились в одеяло, костяшки побелели под тканью. Уильям выдержал этот взгляд секунду, потом оттолкнулся от косяка и сделал шаг обратно к кровати. Наклонился, упёрся ладонью в матрас рядом с Мииным плечом — та чуть качнулась к нему. Затем склонился ниже и поцеловал в лоб. — Спи, — прошептал он, не отстраняясь. Его губы ещё на секунду задержались у её лба, потом он отстранился. — Завтра покажу тебе, что значит «настоящая усталость». Сходим за мороженым. Договорились? Он выпрямился. Рука, что держалась за матрас, поднялась и легла Мии на голову, чуть взъерошив, вызвав улыбку Мии. Она кивнула. Голова дёрнулась на подушке, подбородок смял край одеяла. Внутри держалось тонкое, упрямое: «не уходи». Оно жгло изнутри, давило на рёбра, подступало к горлу, но наружу не выходило. Слова были слишком тяжёлыми, язык прилипал к нёбу, а губы не разжимались. Уильям выпрямился окончательно, сделал шаг назад, потом развернулся к двери. Свет из коридора остался только узкой полоской под дверью, когда он вышел, и сразу сузился, как только дверь начала закрываться. Он закрывал её медленно, потом защёлка тихо клацнула. В коридоре послышались шаги — тяжелее, чем по комнате, уже на кухонном линолеуме. Потом скрип оконной ручки, звук открываемой рамы, впустивший холодный воздух. Затем щелчок зажигалки — раз, второй, третий и запах табака потянуло в щель под дверью, смешиваясь с запахом ночного асфальта. Мия лежала, слушая эти звуки, и засыпала под них, удерживая в голове его одну улыбку на пол-лица и всё ещё чувствуя на лбу тепло его губ. Она старалась не думать о том, почему у взрослых улыбка иногда держится только на одной щеке, и почему от отца теперь всегда пахнет дымом.

***

Воздух держал прохладу, настоянную на мокрой земле и молодой листве, солнце горело ярко, но без ленивой тяжести, от которой плавится асфальт. Уильям бросил ей утром, проходя мимо её комнаты: — Собирайся. Поедем. Мия сидела на краю дивана в шортах и тонкой кофте, один носок наполовину сполз с пятки, вторая валялась на полу. Она соскользнула с дивана, босая пятка шлёпнула по полу. В два шага пересекла комнату и встала прямо перед ним, загородив проход к шкафу. Руки упёрла в бока, подбородок задрала — маленький командир, требующий ответа. Она смотрела на отца с подозрением, пальцы теребили шнурок на поясе. Уильям стоял уже у шкафа, перебирал рубашки — плечики тихо постукивали о перекладину, — и на губах держалась эта его улыбка: упрямая, раздражающе довольная. Он знал, что она сейчас начнёт выпытывать. Ждал. Почти наслаждался. — Куда? Она не забыла про ночное обещание, помнила его сразу, с первых слов про поездку, но нарочно не упоминала, будто хотела услышать это с его уст без помощи Мии. Приберегала. Он дёрнул плечом, не оборачиваясь. — Увидишь. — Это не ответ! — Другого пока нет. — Ну па-ап. — Она растянула слово, качнулась с носка на пятку, дёрнула его за рукав. — Мы далеко? — Смотря для кого. — Это вообще что за ответ? — Мия насупилась. Уильям хмыкнул, и его плечи дрогнули от сдерживаемого смеха. Мия сузила глаза, изучая его лицо, а потом без предупреждения сунула обе руки ему под рёбра. Он дёрнулся, выдохнул сквозь смех, попытался перехватить её запястья, но она уже вошла в азарт. Короткие пальцы колотили по бокам, по животу, по спине, тыкались в солнечное сплетение и тут же уворачивались, когда он пытался их поймать. Она смеялась в голос, задыхаясь, уже не столько из-за тайны, сколько из-за самого процесса — из-за того, что папа наконец отложил свою взрослую серьёзность и включился. — Скажи! — Нет. — смеясь, твёрдо сказал папа. — Скажи-и-и! — Нет. Он отступил на полшага, перехватил её поперёк талии — ладони сомкнулись на рёбрах, приподняли, оторвали от пола ровно на секунду, — и мягко опрокинул на диван. Подушки съехали, одна упала на пол. Сам он упал рядом, опираясь на локоть, чтобы не придавить. Мия пискнула, попыталась вывернуться, боднула его головой в плечо, слабо ударила пяткой по бедру и расхохоталась ещё громче. Он прижал её к подлокотнику, уже смеясь открыто, тёпло, без своей обычной сдержанности. — Всё? Победила? — Нет! — Проиграла. — подсказал папа. — Неправда! Она выгнулась дугой, заехала ему локтём в бок, сама же захохотала от этого, и он отпустил её ровно в тот момент, когда она почти выскользнула. Мия тут же вскочила: волосы растрёпанные, щёки горящие, ресницы мокрые от смеха. В груди сердце колотилось быстро, весело. В комнате смятые подушки, раскрытый шкаф, папин смех, её босые пятки на полу. Такие минуты и оставались в памяти дольше всего.

***

В машину она забиралась, почти подпрыгивая. Уильям придержал дверцу, она нырнула на сиденье, рюкзачок полетел в ноги, ремень никак не хотел застёгиваться — она дёрнула его слишком резко, и механизм заклинило. Мия фыркнула, отпустила, дала ленте втянуться обратно и потянула снова, медленнее, украдкой глянув на отца: заметил или нет. Он уже сидел за рулём, заводил двигатель, и всё так же улыбался. Уильям вёл спокойно: одна рука на руле, вторая лежала на рычаге, расслабленно и уверенно. На запястье темнел браслет. Солнечный свет цеплялся за край экрана, и Мия пару раз косилась без мысли на него потом переводила взгляд в окно. За стеклом плыло майское утро: прозрачный свет, блёкло-зелёные кроны, только распушившиеся после почек, лужи в тени, где ещё пряталась ночная прохлада. Допрос продолжился, едва отъехали от дома. — Там будет много людей? — Мия развернулась к отцу вполоборота. — Скорее всего. — Очень смешно. — Я стараюсь. — Там будет вкусно? — Уже теплее. — Мороженое? Он покосился на неё. — Уже обсуждали. — Но сегодня не обсуждали! — Я помню, что вчера обещал, — Уильям на секунду отвёл взгляд от дороги. — Сдерживать обещания — моя работа. Мия улыбнулась, откинулась обратно в кресло и больше не допрашивала того, что и так знала. Внутри разлилось тепло от того, что он сдерживает обещания. Вчерашний разговор не забылся, не отложился в долгий ящик. Она уткнулась лбом в стекло, оставляя на нём тёплое влажное пятно, и стала следить за дорогой: вывески, повороты, указатели. И когда впереди показались яркие арки, цветные флажки, высокий забор и широкая парковка, у неё внутри всё подпрыгнуло разом. Она не закричала сразу. Сначала подалась вперёд, вцепилась пальцами в край сиденья, привстала, насколько позволял ремень. Потом увидела над деревьями верхушки аттракционов — медленно вращающееся колесо обозрения, жёлтую дугу карусели, надувные фигуры у входа и тогда уже не удержалась. — Пап! — визг вылетел тонкий, чистый, почти стеклянный. — Папа! Уильям не громко рассмеялся. Он включил поворотник, руль мягко ушёл вправо, машина поползла между рядами. — Узнала? — Это сюда?! Сюда? Правда сюда? — Мия уже дёргала ремень, пальцы скользили по кнопке, не слушались. — Наверное. — пожал плечом, издевался Уильям. — Папа! Машина ещё не до конца замерла, а она уже отстегнулась, схватилась за ручку двери. Уильям заглушил двигатель и повернулся к ней: — Так. Дышим. Сидим. Не вываливаемся раньше времени. — Я дышу! — Она глубоко вдохнула, демонстративно раздувая ноздри. — Ты пищишь. — Скептично приподнял бровь папа. — Я радуюсь! Он выбрался первым, обошёл машину, открыл ей дверь и протянул руку с нарочитой важностью. Мия вложила свою ладонь, спрыгнула на асфальт, и ветерок тут же залез под край кофты, тронул разгорячённую кожу. Солнце грело плечи, но в тени машин ещё держалась утренняя свежесть. Папа не торопил. Её короткие, быстрые шаги он подхватывал своими длинными, размеренными и их руки то натягивались, то ослабевали, когда Мия то вырывалась вперёд, то замедлялась, чтобы разглядеть что-то сбоку. Она почти подпрыгивала. Голова вертелась во все стороны: вывески, люди, шары, цветные ленты над входом, дети с нарисованными на щеках бабочками, мамы с сумками, отцы с игрушечными призами в руках. Ей хотелось распасться на десять Мий и побежать в разные стороны одновременно. У кассы было шумно. Перед ними стояла семья с двумя мальчиками. Один жевал сахарную вату и вытирал липкие пальцы о футболку, второй требовал шарик и дёргал мать за платье, пока она искала кошелёк. Уильям терпеливо ждал, иногда поглядывая на дочь. Мия уже наполовину висела на барьерной ленте, вытягивала шею, пытаясь заглянуть дальше, за турникет. Когда подошла их очередь, он назвал два билета. Девушка за стойкой — загорелая, с высоким хвостом и блестящим бейджем протянула им тонкие браслеты. Мия подставила запястье, девушка обернула пластиковую полоску вокруг её руки, застегнула, и край мягко прижался к коже. Яркий, детский, с цветной полосой. Уильяму — тёмный. Потом она подала ему часы-карту — тяжёлые, с гладким экраном и пластиковым ремешком. — Оплата внутри парка по этим часам, — быстро проговорила девушка. — Аттракционы, еда, автоматы — прикладываете часы и оплачиваете через ваш взнос. Уильям кивнул, застегнул ремешок на руке, металлическая застёжка коротко щёлкнула. Мия смотрела с уважением: часы-карта в её глазах были почти волшебной вещью, билетом в другой мир, где всё придумано для того, чтобы ребёнок забыл о времени. Они пошли. Уильям слегка подтолкнул её ладонью в спину, направляя к турникету. И тут, прямо у входа, Мия заметила табличку. Белая. Чистая. Слишком официальная на фоне всей этой яркости. «ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СПОСОБНОСТЕЙ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. ВЫПРОВОЖДЕНИЕ И ШТРАФ.» Она остановилась и дёрнула отца за руку, заставляя его тоже замереть. Прочитала вслух по слогам, чуть медленнее на последнем слове, и подняла голову: — Даже здесь? Уильям мельком глянул на знак, потом на браслет у себя на запястье. Что-то коротко пробежало по его лицу и растаяло. Он легко сжал её пальцы, чуть качнул их сцепленными руками. — Даже здесь. — А если кто-нибудь чуть-чуть? — Мия наморщила нос, явно представляя себе какого-нибудь мальчишку, подкрутившего карусель силой мысли. — Тогда кто-нибудь заплатит много. Она фыркнула, принимая это как часть взрослого мира — странного, полного запретов, которые всегда пишут большими буквами. Но ей уже было не до таблички. Взгляд улетел вперёд, туда, где крутилась карусель и белели холодильники с мороженым. Обещанным. Тем самым, которое папа не забыл. Уильям наклонился к ней, положил ладонь на плечо и заглянул в глаза: — Ну что, с чего начнём? Она подняла лицо, и весь этот день — свежий, шумный, залитый майским солнцем — распахнулся перед ней целиком. — С мороженого, — выдохнула Мия, не раздумывая. — С самого большого!

***

К полудню парк уже прогрелся. Асфальт держал тепло, воздух пах карамелью и ванилью. Майское солнце ложилось на лица ровно, без жалости высветляло каждую веснушку, каждый мокрый след от тающего мороженого на подбородке. Мия успела всё, что в обычный день не умещалось даже в мечты. Сначала мороженое — шарики в вафельном рожке, которые сползали по краю, и она ловила их языком слишком жадно, пачкая губы. Потом сахарная вата — розовое облако на палочке, липкая нитка за ниткой, пальцы сразу стали сладкими, и она вытирала их о джинсы, оставляя бледные пятна. Потом лошадь — маленькая, терпеливая, с мягкой тёплой спиной и тяжёлым дыханием в ладони, когда Мия гладила её по шее. Её усадили в седло, отец стоял рядом, держал за локоть, пока она устраивалась. Не отпускал сразу, на всякий случай. Фотографий набралось слишком много. Мия то строила рожицы, то закрывала лицо ватой, то вытягивала руку с браслетом, который выдали на входе — яркая пластмасса на запястье, праздничная. Отец смеялся редко, но в эти минуты смех выходил чистым. Без работы. Без чужих голосов в трубке. Телефон со звонком всё же нашёл Уильяма. Трубка завибрировала в кармане первый раз, когда они шли между рядами игровых автоматов. Мия услышала звук даже сквозь музыку и визг детей. Отец на секунду замедлился, ладонь в кармане нащупала телефон, потом отпустила. Шаг не сбился, лицо осталось ровным, только нижняя челюсть стала жёстче. Второй вызов пришёл уже на подходе к закусочной. У отца дрогнула бровь, пальцы на секунду задержались на ремешке часов-карты, которой он расплачивался в парке, и он всё-таки достал телефон. — Да. Голос у него стал ниже, короче. Он отошёл к краю дорожки, туда, где тень от навеса резала асфальт на полосы. Мия шла рядом, чуть позади, и делала вид, что смотрит на витрину с леденцами. Слушала паузы. Долгие и тяжёлые. Отец почти не спорил, только иногда сжимал переносицу двумя пальцами, оставляя на коже белую полоску, которая медленно возвращала цвет. — Принял, — пауза, — Нет. — вдох. — Сутки, хорошо. Он говорил и смотрел в какую-то точку перед собой. В пустое место между людьми. Разговор закончился резко. Отец опустил телефон, выдохнул через нос. Потом повернулся к Мие и поднял уголки губ. Улыбка вернулась, но на ней уже сидел след от разговора. Мия сразу полезла в эту щель. Она шагнула к нему вплотную, голову запрокинула, чтобы заглянуть в глаза, и спросила требовательно, почти возмущённо: — Это работа? Отец убрал телефон обратно в карман, ладонью пригладил ей волосы на макушке — быстрым движением, чтобы занять руки хоть чем-то. — Да, Мия, работа. — Тебя опять забирают? — она нахмурилась, брови сошлись в одну линию. Он не ответил сразу. Подошёл к ларьку, посмотрел на меню, будто выбирал долго и вдумчиво, хотя на деле просто хотел выиграть пару секунд. Мия обогнула его сбоку и загородила дорогу к окошку выдачи — встала, уперев руки в бока, сжав пальцами футболку. — Пап. Тебя забирают или нет? — Завтра меня не будет дома сутки. Мия замерла. Внутри что-то булькнуло и остыло, как будто живот налился холодной водой. Сахар на пальцах внезапно стал слишком ощутимым, липким, неприятным. Она сжала ладони в кулаки, чтобы не мазать всё вокруг. — Сутки? — она произнесла это с ударением на первый слог, будто пробовала слово на прочность. — А почему так много? Ты же вчера только сказал, что «так, ничего, просто отчёты». Что случилось? Отец расплатился часами-картой, взял поднос — коробка с пиццей, два молочных коктейля в пластиковых стаканах, трубочки в целлофане. Нашёл свободный столик под большим зонтом. Там было чуть тише. Сиденья тёплые, пластик нагрелся на солнце. Мия плюхнулась на стул напротив, даже не заметив, что один кроссовок развязался. Отец аккуратно снял крышку с пиццы, от чего пар взметнулся, запах сыра ударил в нос, и на секунду она всё-таки отвлеклась, проглотив слюну. — Привезли тяжёлых людей, — он разорвал пакетик с трубочкой, протянул ей стакан. — С ними мне надо разговаривать и долго. — Плохих? — Мия подалась вперёд, локтем чуть не задела край подноса. Голос упал до полушёпота, но в нём уже звенела настойчивость. — Плохих. — подтвердил Уильям. Мия не отставала. В ней это жило: если не спрашивать — ответы исчезают, остаётся только взрослое «потом», а «потом» тянется неделями. Она ухватилась за край стола двумя руками и сжала его. — Разговаривать… И всё? Ты же не просто разговариваешь. У тебя же… — она отпустила стол и быстро ткнула пальцем в его запястье, не дотрагиваясь до браслета. — Это. Ты будешь пользоваться своей крутой способностью? Отец выдохнул, но губы дрогнули от улыбки. — В парке нельзя. Видела табличку? — с издёвкой сказал папа. Мия быстро закатила глаза и даже чуть хлопнула ладонью по столу. — Я не про парк! Я про завтра, про работу. Что ты будешь делать? Отец взял паузу. Отломил кусок пиццы, откусил, прожевал тщательно, будто через еду собирал слова в нужном порядке. Взял стакан, сделал глоток, коктейль оставил белую полосу над верхней губой, он стёр её большим пальцем, не замечая. Потом он поставил стакан на стол. Посмотрел на Мию внимательнее. Взгляд остановился на её лице, потом на руках — на сахарной липкости, на следах карамели на ногтях. Он увидел, как она ждёт: не дышит почти, губы сжаты в тонкую полоску, глаза не моргают. — Моя «крутая» способность не про фейерверки, Ми. — он тронул её пальцы через стол. — Я же не шоу делаю. Мия подалась ближе. Локти на стол — липко от сиропа. Подбородок в ладони. Вся во внимании. — А про что тогда? Отец вздохнул. — Про то, чтобы они… не слетали с катушек прямо у тебя на глазах. Он показал на свой браслет — пластик, потёртый ремешок. Потом на грудь. На виски, там, где пульс бьёт тонко и зло. Рабочими жестами — как объясняют ребёнку, где болит. — Я могу сбить темп внутри: сердце, дрожь. Этот шум в голове, когда всё лезет наружу. И способность на некоторое время заглушить — тоже. Он замолчал. По округе прошлась музыка из колонок. Мия её не слышала. — Ты их… выключаешь? — осторожно спросила Мия. — Нет. — он сразу мотнул головой. — Использую свою способность на неконтролируемом человеке и включаю паузу в нём. Он щёлкнул пальцами один раз. Звук сухой, как ветка. Мия вздрогнула от того, как это прозвучало — неизбежно. — Этой паузы хватает, чтобы к нему подошли. Чтобы не было дури и крови с первой же секунды. Врач, охрана… да любой человек, кто рядом. Чтобы никто не лёг от одного неверного шага. — Он помолчал. Посмотрел на свою руку. — Больше никто. Мия замерла. В груди стало тесно. Как будто воздух кончился, а новый пускают по каплям. Она уставилась на его ладонь, ту, что только что щёлкала. На пальцы. На шрам у ногтя, который раньше не замечала. Вмятина. Старая. Белая на фоне кожи. Сколько раз она держала эту руку и не видела. Потом подняла глаза. — А если он не хочет? — Голос у неё поднялся. — Если он злится и… ну, не даётся тебе? Вопрос завис. Официант прошёл мимо с подносом. Запахло жареным и ещё чем-то кислым. Мия не отводила взгляда. Отец посмотрел мимо неё, после на детей за соседним столиком, на крики, на яркие вывески за спиной Мии. Секунду. Потом ещё одну. Он провёл большим пальцем по ремешку браслета. Медленно. Под пластиком кожа была влажная. Мия заметила это — капельку пота, сползающую по запястью. — Тогда держу дольше. — Сказал тише. Почти шёпотом, словно признавался в том, что стыдно. — И это уже не разговоры. Это… — Он пожевал «убийство или сломленность», будто они горчат. Будто его надо разжевать, чтобы не выплюнуть на ребенка. Но сказать ей об этом он не решился. — Это тяжело, Мия. Мия проглотила воздух. — Ты же… — она не договорила. Рука дёрнулась к нему сама, без команды и остановилась над столом. Повисла в воздухе — ни туда, ни сюда. — Ты весь день улыбаешься. А дома приходишь… и пахнешь табаком. И глаза… Она замялась. Слова кончились. Глаза красные, она хотела сказать. Белки в прожилках и темнота под ними — как синяки, только мягче. Отец коротко усмехнулся. — Табак — мой дурной способ не свихнуться. — Он поднял одну бровь. — Не бери пример и не начинай лекцию. Мия фыркнула. Вышло мокро, носом. Она тряхнула головой — отбросить волосы назад получилось, а отбросить это чувство — не получилось. Она всё равно смотрела на него упрямо — до боли внимательно, до рези в глазах. — Ты уставший. Слова выскочили прямые, как щелчок. Ровно то, что есть. Она тут же прикусила губу. Изнутри — солёный привкус. Может, кровь, может, слёзы, которые ещё не вышли. Мия смотрит на него и не узнаёт. Папа, который подбрасывал её до потолка, когда ей было пять. Папа, который чинил всё одим движением. Который смеялся так громко, что соседи стучали по батарее. Сейчас он сидит напротив и будто тает. Синяки под глазами такие глубокие, будто их кто-то выдавил ложкой. А кожа серая, как та зима, когда они три недели не видели солнца из-за туч. Она не хочет помнить те вечера, как он приходил домой и садился в кресло. Не включал свет. Не ужинал. Просто сидел и гас. Медленно, как лампочка, у которой открутили цоколь. Мия стояла в дверях и ждала, когда он скажет что-нибудь. «Привет, ёжик». Или «иди сюда». Но он молчал. Дышал. А она боялась подойти, потому что последний раз, когда подошла, он вздрогнул так, будто её не ждал. Будто забыл, что она существует. А потом начались разговоры. Громкие. Из кухни. Мамин голос — высокий, режущий, как стекло. Папин — низкий, но не злой. Мия затыкала уши подушкой. Считала до ста. Потом до тысячи. Иногда они замолкали. Иногда хлопала дверь. А Мия лежала и думала: «Может, если я буду очень хорошей, они перестанут? Может, если я не буду плакать, всё само пройдёт?» Глупо. Но она же ещё ребёнок. Ей двенадцать. И она до сих пор верит, что папа самый сильный. Что он всё может. Что если он закроет глаза и сожмёт кулаки — мир станет ровным и добрым, как на картинках в её старой книжке про гномов. Но сейчас, глядя на него, она чувствует, как эта вера трескается. Мелко. Противно. Как лёд под ногами, когда уже понял, что провалишься, но ещё надеешься. Отец на секунду застыл. Лицо — как экран, на котором ничего нет. Потом что-то сдвинулось. Он улыбнулся мягче. Настоящей улыбкой. С морщинками у глаз, которые у него появлялись только рядом с ней, когда она говорила что-то прямое, детское, невозможное для взрослых. — Ми, — сказал он тихо. — Иди ко мне. Она не пошевелилась. Боялась того, что сейчас заплачет. А он заплачет следом. И тогда правда станет настоящей — такой, от которой нельзя убежать в свою комнату и надеть наушники. — Я не маленькая, — выдавила она. Сама не поняла, зачем это сказала. — Я всё вижу. — Видишь, — он кивнул, не спорил. — И что ты видишь? Мия зажмурилась. Сильно. До белых точек перед глазами. — Что ты… потухаешь. — Голос дрогнул. — Как свечка. С каждым днём огонь всё меньше. И мама кричит, а ты молчишь. А потом уходишь. А я… Она не договорила. Потому что если договорить — получится «а я боюсь, что ты однажды не вернёшься». А это нельзя. Это значит признать, что он не сильный. Что он может не справиться. Отец потянул свою руку к её ладони. — Я держусь, — сказал он. — Для тебя держусь, хоть и не супергерой. — А кто? — вырвалось у неё с выдохом. Получилось жалко. Плаксиво. Она тут же сжала зубы. — Человек. — Он коснулся её пальцев. Холодных. Своими — тёплыми. — Который очень любит свою дочь и который иногда ломается, но чинится. Потому что ему есть ради кого. Мия открыла глаза. Смотрела на него — на тени под глазами, на морщину между бровей, на седой волос, которого раньше не было. — А если ты не починишься? — спросила она шёпотом. — Починюсь, — сказал он. — Не в первый раз. Она знала, что это неправда. Такая взрослая, непростительная неправда. Но кивнула. Потому что очень хотела в неё поверить. — Я рядом, — повторил он. Поднял руку, пошевелил пальцами. — И с тобой сижу. Значит, всё нормально. Мия опустила взгляд в пиццу. Сыр застыл. Жирные пятна на картоне. Отломила кусок — край холодный, середина тёплая. Пожевала. Без вкуса. Внутри всё слиплось в мокрый ком. Хотелось сказать «не уходи». Хотелось сказать «я ненавижу твою работу». Хотелось сказать сразу всё и не сказать ничего. Потому что если начать — не остановиться. И он это знает. Поэтому молчит. Ждёт. — Ты завтра совсем не придёшь? — спросила она наконец. Голос девочки вышел тоньше. — Приду. — Он протянул руку и сжал её пальцы. — Приду, но поздно. Ночь переживёшь без меня? Мия кивнула. Подбородок дёрнулся один раз — дрожь, которую нельзя удержать. Она втянула коктейль через трубочку. Воздух подмешалсся с молоком. На языке стало сладко. А внутри солёно.

***

Два года спустя Мия сама не заметила, когда дом снова стал держать тепло. Тепло возвращалось по кирпичику, по чашке, по тихому вечеру без крика. Сначала оно пряталось в мелочах: в горячем чайнике, который папа ставил по утрам перед её подъёмом, в том, что в ванной больше не пахло чужими духами, в том, что дверь в спальню родителей теперь всегда была открыта — комната стала просто папиной, маленькой, на одного. Мие было четырнадцать. Она просыпалась рано, по будильнику, и больше не ждала шагов в коридоре. Только одни шаги. Отцовские. Тяжёлые, длинные, родные. Она помнила тот день до последней детали. Как они ехали в торговый центр — папа за рулём, выходной, редкий, выпрошенный у Департамента, а она болтала без умолку, поджав под себя одну ногу, размахивая рукой, договариваясь с подругой. Стекло было приоткрыто, в салон залетал прогретый воздух, пахнущий тополиной листвой и бензином. Папа слушал и хмыкал в нужных местах. Она первая увидела маму. Машина как раз притормозила перед поворотом на парковку. Мия подняла голову от телефона, чтобы показать папе, куда сворачивать, и замерла. У входа в торговый центр, возле стеклянных дверей, стояла Грейс. Платье лёгкое, весеннее, волосы собраны. Рядом — мужчина. Мия его не знала. Он держал руку на маминой талии. Пальцы лежали плотно, чуть сжимали ткань платья, большой палец заходил за пояс. А потом он притянул Грейс к себе и невесомо поцеловал в губы и почти сразу отстранился, — но этого хватило. Мия моргнула. Ещё раз. Слова вылетели сами: — Пап… — голос получился тонким, чужим. — Пап, там мама. И какой-то незнакомец... Она повернулась к отцу, ожидая, что он нахмурится, спросит, разозлится, может, выйдет из машины. Но он просто смотрел. Взгляд через лобовое стекло, в одну точку. А потом он поджал губы. И всё. Он знал. Она поняла это мгновенно, по тому, как он не удивился. Как плечи не дрогнули. Как пальцы на руле остались ровными. Он не спал в ту ночь в гостинице, два года назад. Слышал тот же шёпот, ту же вибрацию телефона, ту же полоску света из коридора. Слышал и молчал. А теперь просто увидел подтверждение. Горькое. Не красивое. С дочерью в машине. В этот день у Мии открылись глаза. У Уильяма они были открыты давно. Потом был суд. Мия запомнила запах: старые бумаги, пыль на шторах в зале заседаний, металлический привкус чужого кондиционера. Запомнила, как сидела на жёсткой скамье и не знала, куда деть руки. Папа сидел рядом, спокойный, в тёмном костюме. Мама сидела напротив и не поднимала глаз. Детский психолог говорил долго, ровным голосом, казёнными словами. Мия не всё понимала, но главное врезалось: «ассоциация с предательством», «долгое общение с матерью закрепит посттравматическое расстройство». Ей присудили отца. Матери — часы общения в определённые дни недели. Как расписание репетитора. Только репетитор не приходит больше. Первые полгода мама ещё появлялась. Звонила в домофон, поднималась, садилась на край дивана, ставила сумочку на колени. От неё пахло теми же духами, что и раньше, и Мия от этого запаха деревенела. Она сидела напротив, сухая, обиженная, колючая. Отвечала односложно. Смотрела в пол. Мама извинялась долго, сбивчиво, то сжимала платок в пальцах, то протягивала руку и не дотрагивалась. Мия видела, как дрожат её пальцы, и внутри что-то сжималось в ответ, но она запрещала себе жалеть. Жалость была бы предательством к папе. К дому. К себе. А потом Грейс перестала приходить. Сначала пропустила одну неделю. Потом вторую. Потом наступила тишина. Мия ждала звонка, ждала шагов на лестничной клетке, ждала, что дверь откроется и мама войдёт — но никто не входил. Она спрашивала у папы аккуратно, невзначай, за ужином, не поднимая глаз от тарелки: «Мамы давно нет». Папа отвечал ровно: «Я не знаю, где она». Голос у него не был равнодушным. Он был честным. Ему не было плевать — но это уже не его дело. Единственное, что связывало его и Грейс — общая дочь. В остальном он сжёг все мосты. Мия плакала ночами. Долго. Подушка становилась мокрой, и утром она переворачивала её сухой стороной кверху. Ей снились кошмары про обычную кухню, где мама сидит за столом, листает телефон и не поднимает глаз. Про дверь, которая не открывается. Про голос, который говорит «всё хорошо», а сам дрожит. Про предательство. Она просыпалась с мокрыми ресницами и долго лежала, глядя в потолок, пытаясь понять: как? Как такая счастливая семья — пикники, дорога, песни в машине — могла разойтись вот так? Ответа не было. Вместо ответа она нашла цель. Врач. Она решила твёрдо, ещё в восьмом классе. В девятом она углублённо изучала химию и биологию — сидела над учебниками до позднего вечера, рисовала схемы в тетрадях, заучивала формулы. Клетка, ядро, мембрана, она зарисовывала всё, доводя линии до автоматизма, чтобы на экзаменах рука сама вывела нужное. Первые экзамены на лучший балл. Она готовилась уже сейчас, за два года, и папа гордился. Поддерживал. Где-то помогал, объяснял сложные темы, покупал дополнительные пособия, где-то просто сидел рядом, пока она зубрила, и молча пил чай. Она не чувствовала лишённой заботы. Но чувствовала другое: она взрослее сверстников. Давно. По-другому. Ей пришлось повзрослеть рано: мамы нет рядом, быт держится на двоих. Она сама вызвалась. Папа настаивал: «Учёба и только учёба. Не надо тащить дом». Она отказалась наотрез. Спорили недолго. Мия упёрлась и он сдался, потому что видел: ей это нужно. Ей нужно мыть посуду, разбирать пакеты с продуктами, ставить чайник, проверять, не закончился ли стиральный порошок. Это держало её. Это было её «я справлюсь». Именно тогда, к четырнадцати, у Мии в доме появился ещё один ритуал. Он начинался с шороха пакета. Тонкий пластик скрипел в пальцах Уильяма так узнаваемо, что Мия просыпалась раньше, чем он успевал пройти на кухню. Она лежала, глядя в потолок, слушала, как в прихожей мягко падает пальто, как щёлкает замок на браслете, когда отец расстёгивает его на ночь, как вода в кране идёт сначала ледяной струёй, потом тёплой, потом снова ледяной. Дом старый, трубы живут своей жизнью, и кран вздрагивал, если резко повернуть вентиль. Он приходил поздно. Плечи держал прямо, воздух рядом с ним становился тяжёлым, сухим, и тянуло табаком. Не «покурил для удовольствия» — «курил, чтобы не сорваться». Дым въедался в воротник, в волосы, в пальцы, держался даже после мытья. Он мыл руки долго, упрямо, тёр щёткой, добирался до каждой складки, до красноты на костяшках, потом вытирал насухо полотенцем, складывал его ровно и только после этого открывал нижний ящик. Пайки лежали там. Для «обеспечения». Так это называлось в накладных Департамента: коробка раз в неделю, печать, подпись, сухая строка «выдано по телеметрии». Пакеты внутри лежали рядами — плоские, плотные, с номерами и цветными полосами. На каждом состав мелким шрифтом и короткая инструкция без человеческих слов: перед сном, после перегруза, при риске судорог, при критическом дефиците. Мия быстро выучила, что это топливо для атласа. За способность платят телом. После тяжёлых смен у отца дрожали пальцы и менялся взгляд: в нём появлялась короткая пустота, где мозг экономит электричество. Тогда он не лез к кастрюлям и не спрашивал, что на ужин. Он открывал ящик и выбирал пакет по состоянию. №1 — лёгкий, почти прозрачный. Его пили первым. На вкус: сладость, соль, вода, чтобы кровь снова стала жидкой, чтобы голова перестала плыть, чтобы тело перестало шататься на пустом месте. №2 — уже плотнее. Его брали на длинный день, когда впереди часы движения, холод, много людей, много шума, мало пауз. №3 — «пожарный». Тяжёлый, жирный, с аптечным запахом. Его вскрывали, когда организм начинал брать своё без спроса: когда в ногах появлялась ватность, в животе поднималась тянущая тошнота, а мышцы сводило уже на грани спазма. №4 — восстановительный. Белок и добавки для тканей. Его пили не «чтобы стало легче сейчас», а чтобы на утро не проснуться с каменными руками и дрожащими коленями. Иногда попадался №5 — горький, с привкусом металла и трав. В инструкции рядом стояло слово «коррекция». Такой пакет удерживал тело от поломки, которая сначала идёт тихо, потом резко. Уильям выбирал пакет молча, не глядя в сторону Мии, будто этот выбор сугубо технический, не достойный обсуждения. Доставал. Надрывал край коротким рывком. Пил быстро — два-три глотка, пауза, затем ещё. На секунду его плечи опускались, дыхание становилось ровнее, и он наконец становился похож на человека. Браслет на запястье в эти мгновения коротко оживал — серый всплеск, тусклая вспышка. Он не показывал экран, но Мия видела: взгляд вниз, большой палец касается ремешка, проводит по нему раз, другой, потом рукав падает обратно. В этом жесте было что-то унизительное и въевшееся. Организм. Контракт. Цифры. Пауза. Мия наблюдала из коридора, и у неё в животе собирался горячий ком. Он сидел там не первый месяц. Поднимался каждый раз, когда отец пил «топливо» вместо того, чтобы сесть за стол и поесть суп. Каждый раз, когда он пытался улыбнуться ей сухими губами и вымотанными глазами, а пальцы при этом всё ещё сжимали пустой пакет, будто держали его самого. Она не говорила «перестань». Она не говорила «мне страшно». Рот закрывался сам. В горле застревал ком безысходности. За эти два года её жизнь стала списком дел, живущим отдельно от настроения. Школа. Дом. Уроки. Подготовка. Тетради по химии и биологии. Зарисовки клеток — мембрана двойная, ядро, митохондрии, — стрелки, подписи, схемы, одна за другой. Глаза резало от лампы, но она не выключала свет, пока не закрывала тему. Уильям садился рядом, проверял, задавал вопросы, иногда проводил ладонью по её волосам. У него это выходило неровно — улыбка включалась и гасла. Слов «горжусь» было мало. Была другая вещь: он приносил ей учебники, достав их там же, где добывал для себя пайки. Внутри Департамента всё делалось через «обеспечение», и книжки пахли так же казённой бумагой, чужим складом. Она не надрывалась. Просто жила так. И когда папа заходил на кухню и видел, что пол вымыт, а на плите стоит кастрюля, он ничего не говорил, только трепал её по макушке. Этого хватало. В таком возрасте она уже ловила на себе чужую взрослость. Не в разговоре с подружками, не в дневнике. В том, как она слышала скрип пакета ночью и понимала: в мире есть работа, после которой суп — второй этап. Первый — раствор из пакета. В том, как она замечала след ремешка на отцовском запястье, светлую полоску кожи, будто браслет понемногу съедал его. В том, как она смотрела на белый халат, который отец бросал в машинку сразу, не заходя дальше кухни, и понимала: этот белый цвет держится на нём ровно до порога. Она решила стать врачом без красивой легенды. Решение легло внутри твёрдо. Ровной линией. Медицина казалась местом, где всё имеет причинность, где каждый симптом можно разложить на стадии, где можно сделать хоть что-то руками, а не терпением. И всё равно Департамент стоял рядом — в нижнем ящике, в ремешке на запястье, в запахе табака от отцовской рубашки. Она не могла его отодвинуть. Она могла только держать дом в чистоте и учить схемы. Мия помогала ему не из нежности. Нежность появлялась позже — осторожно, в моменты, когда он засыпал в кресле и не успевал снять браслет, когда его дыхание наконец становилось глубоким, а лицо спокойнее. Тогда она подходила, тихо убирала пустой пакет, вытирала стол, ставила рядом стакан воды, и внутри шевелилось упрямое: «Держись. Только держись». Одной строчкой это не объяснить. Она просто не могла иначе.

...