3. Имя в базе и Первая встреча

Голод скребётся под кожей и рёбрами, Сырость вползает в разбитый рукав.

Боль отступает послушными волнами, Злость поднимает тяжёлую правду.

Что страшнее — лежать под ударами снова Или однажды понять, что ударить ты рад?

***

Тимофей.

***

Голод напомнил о себе сразу, тяжёлым давлением снизу. Под языком стало сухо, слюна липла к нёбу, в висках проступил мелкий, упрямый стук. Ранним утром Тимофей лежал на спине и смотрел в потолок, пока организм считал его своим должником. Палец был целый. Вчера в травмпункте врач со способностью прошёлся по кости, и боль ушла ровно так, как будто её аккуратно вынули и положили на полку. Остались только воспоминание о стреляющей боли. Тим всё равно держал кисть чуть ближе к груди, по старой памяти, по страховке. Он повернул голову к тумбочке. Зажигалка лежала там, где он её и бросил. Красный корпус, потёртый край, чёрная головка. Маленькая вещь, от которой у него внутри поднималось сразу два ощущения: одно острое от осознания того, что он может. Второе липкое, злое, от цены, которую организм выставляет без разговоров. Пальцы потянулись к зажигалке, остановились в воздухе. Тим сжал ладонь в кулак и разжал. Снова сжал, сильнее. Ему хотелось повторить. Хотелось проверить ещё раз. Хотелось убедиться, что вчера не было случайностью. Но он уже выучил это телом. Боль выключается не бесплатно. Любое вмешательство оставляет след. Голод накатывает потом так, что становится стыдно от собственной жадности, от мысли, что можно сожрать хоть бумагу, лишь бы набить желудок. Поэтому он и не гасил боль всегда. Он терпел, пока терпение не начинало трещать. Он держал боль внутри, как держат зубами ремень, пока не приходил край. Тим сел на кровати. Матрас глухо скрипнул, пружины отозвались коротким жалобным звуком. Носки нашли пол, и холод линолеума сразу полез вверх, к лодыжкам. Он потянулся, повёл плечами, и рёбра напомнили о вчерашнем тупой тяжестью, как будто под кожей лежала чужая ладонь. Оливка, тёплая и тяжёлая, скользнула к его ступням. Потёрлась боком о лодыжку и сразу же ткнулась носом в голень, требуя простого и понятного — миска, еда. Дальше можно не предполагать о её просьбе. Тимофей поднялся. Пальцы на ногах сжались от холода, он прошёл по коридору почти бесшумно, выученно, чтобы половицы не ответили скрипом. Мамину дверь не трогал. Оттуда шло ровное дыхание и от этого внутри на секунду стало легче, а потом это «легче» исчезло. Внутри осталось то, что держалось в нём последние месяцы: сгусток школы, денег, лекарств, чужого смеха и собственного упрямства. На кухне он включил маленькую лампу над плитой. Оранжевый круг лёг на столешницу и край раковины, остальное ушло в тень. Он достал корм, насыпал Оливке, кошка зашуршала миской и захрустела. Без благодарностей. Без трагедий. Просто ела. Тим открыл хлебницу. Отломил кусок, даже не пытаясь найти нож. Пожевал стоя, спиной к холодильнику, глядя в пол. Крошки падали вниз, липли к носкам. Он не нагибался, не собирал их сразу. Плевать. Тело просило больше. Он открыл шкафчик, нашёл пачку печенья, забытую на верхней полке. Сунул одну штуку в рот, потом вторую. Сладость ударила в язык и исчезла так быстро, что внутри стало ещё пустее. Он запил водой. Стакан мгновенно вспотел в руке, стекло стало скользким. Голод отступил ровно на шаг. Просто дал дышать. Тимофей коротко коснулся синяка на рёбрах, проверяя. Боль ответила тупо. Он на секунду сжал в себе ту самую кнопку, едва, чуть-чуть. Боль отступила, как собака, которую придержали за ошейник и тут же желудок поднялся тугой волной, будто предупреждая. Тим отпустил. Боль вернулась на место. Тупая. Болезненная. Он предпочёл её такую, чем думать каждую секунду что он умирает от голода. В ванной свет бил белым и беспощадным. Лицо в зеркале выглядело старше, чем на самом деле. Разбитая губа, ссадина на щеке, синяк под глазом, уже начинающий темнеть. Тим достал влажные салфетки. Протёр нос. Снял засохшую ночную кровь и не заметил, как оставил тонкий развод у крыла ноздри. Ссадины всё равно не спрятать и этот развод он оставил уже сознательно. Пусть будет. Пусть не надо придумывать про лёд. В своей комнате Тим накинул на себя форму. Сверху тёмный свитер. Тим натянул рукава, потёр ладонями предплечья, прогоняя холод. Проверил карманы, нащупал ключи. Взял рюкзак, застегнул молнию и задержал ладонь на бегунке крепко, до побелевших пальцев. Школа уже стояла в голове. Длинный коридор. Шкафчики. Узкое место. Семён. Смех. И ещё одна вещь. Он сегодня не обычный, а пробудившийся. Тим шагнул к двери, поправил лямку рюкзака и поймал себя на том, что дышит слишком часто. Он заставил вдох стать глубже и выдох тоже. Он умел немного приглушить боль, уплотнить тело на секунду, сбить удар так, чтобы не развалиться сразу. Этого мало, но это уже не ноль. И каждый раз расплата приходила животом. Всё равно эта цена выглядела честнее, чем унижение. Он подошёл к маминой двери, постоял секунду, ладонь зависла над ручкой. Но тронуть не решился. Развернулся и вышел. Подъезд пах мокрым бетоном, лампа мигала через раз. Жёлтый свет проваливался в темноту и возвращался, как неровное дыхание. Тимофей пошёл вниз по лестнице, ступая по краю ступеней и чувствовал рядом две вещи: голод, боль, а ещё третье, тихое — новый шаг.

***

К школе он подошёл за сорок минут до начала урока. Снег лежал кусками, серыми и тяжёлыми. Лужи блестели чёрной водой. Воздух был мокрый, холодный, он цеплялся к волосам у висков и к ресницам. Ребята стекались к входу потоком. Кто-то смеялся, кто-то матерился, кто-то жевал на ходу. Тим шёл чуть в стороне, ближе к забору. Там меньше локтей. Там проще не попадать в чужие плечи. На парковку въехала чёрная машина, дорогая даже по звуку. Дверь закрылась глухо, без дребезга. Вышел мужчина в строгом костюме, такой, у которого воротник сидит идеально и не мнётся. Следом, с пассажирского, вылез Семён. Лицо злое, будто ему весь путь держали голову под водой и только сейчас дали вдохнуть. Мужчина встал перед ним. Пальцы сжаты, на запястье браслет, тёмный, матовый, на чужой руке он выглядел как знак власти. Голос у мужчины был громкий, словно он специально стал отчитывать своего сына при окружающих, мол, может это-то поможет. — Тебе сколько можно вбивать в голову, что ты не имеешь права вести себя так? Ты понимаешь, как это выглядит? Семён дёрнул плечом, будто стряхивал слова. — Я шучу. В школе все так шутят! — Все? Ты правда так думаешь? Мужчина наклонился ближе, и Семён автоматически отступил на полшага, но тут же спохватился и выпрямился. Толпа у входа замедлилась. Несколько человек притормозили, кто то сделал вид, что завязывает шнурок, кто то достал телефон и держал его слишком низко. Смотреть хотелось всем, прятать это желание тоже. — Ты не только шутишь, Семён, ты унижаешь людей. Ты лезешь туда, куда тебе лезть нельзя. — Да плевать. Они сами виноваты. Слабые. — Семён зло хмыкнул. Мужчина коротко поднял руку и влепил оплеуху по щеке. Звук вышел хлёсткий. Семёна качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы унижение стало заметным. Тишина вокруг на секунду стала густой. Семён замер. Пальцы у него дёрнулись, челюсть пошла ходуном. Он не прикрывал щёку ладонью, он держался, будто это ничего. Только глаза стали ещё злее. Мужчина продолжил, не повышая голос. — Я делаю так, чтобы ты услышал. Ты думаешь, ты страшный? Ты думаешь, ты здесь король? А потом ты приходишь в публичное поле и твоё лицо висит на рекламных стендах. Ты мой сын. И ты позоришь нас. Семён глотнул воздух. Вокруг кто то тихо фыркнул, кто то отвернулся слишком резко. Он это заметил. Заметил всех. — Мне плевать на ваши стенды, — бросил Семён. — Тебе не плевать, ты просто не умеешь иначе. Ты добиваешься внимания кулаками, потому что у тебя нет другого способа. Семён дернулся, будто его ударили вторым разом, только уже словами. — Не учи меня. — А я учу. И ты будешь слушать. Ещё одна выходка, ещё один скандал, и я сам оформляю перевод в другую школу. В другую среду. И там твои фокусы быстро закончатся, — после отец Семёна сказал на пол тона ниже и с угрозой, — А если не поможет, то заберу у тебя всё, что достанется тебе от наследства. Мужчина отступил, пальцы одёрнули пиджак. Он не оглянулся на зрителей, будто их не существовало. Он сел в машину и уехал. Семён остался стоять на парковке. Секунду. Две. Потом медленно развернулся к входу. Лицо у него уже было другое, собранное, гладкое. Только щёка горела. И это горение он унёс в себе, как раскалённый гвоздь. Тимофей стоял чуть в стороне и смотрел. Он не улыбался. Не сочувствовал. Не радовался. Внутри груди только щёлкнуло. Значит, у Семёна тоже есть боль. Значит, его можно задеть. Значит, он не железный. Семён заметил его почти сразу. Взгляд скользнул по Тиму и задержался, чуть дольше нужного. На секунду в глазах Семёна вспыхнуло то самое желание сделать кому то хуже, чтобы перестало болеть внутри. Потом он отвернулся, и Тим почувствовал, как воздух рядом стал тяжелее… К тому же он уже знал, где эта тяжесть обычно разряжается. На нём.

***

Уроки шли, а Тимофей сидел за партой и ловил себя на том, что учителя совсем не слушает. Он слушал класс, шорохи тетрадей, скрип стульев. Чей то смешок, который вспыхивает и тут же гаснет. На переменах он не вставал первым. Он ждал, пока толпа схлынет, чтобы не попасть под чужое плечо. Впрочем, он всё равно попадал, просто меньше. К третьему уроку голова стала тяжелее. Голод снова напомнил о себе, но уже не так ярко, теперь он сидел фоном, как тихая злость. Тим глядел в окно на серый двор и вдруг провалился в память. Отец всегда возвращался поздно. В тот день он тоже ехал домой. Мама поставила чайник, Тим делал уроки, Оливка ещё тогда была котёнком и гоняла крышку по полу. Потом пришёл звонок. Последовали невнятные слова. Мама села на стул так резко, что скрипнули ножки. Лицо стало пустым. У Тимофея внутри что то оборвалось ещё до того, как он понял смысл. Авария. Отец не вошёл в квартиру, хотя маленький Тим ждал его возвращения. Дом с тех пор поменял звук, раньше он дышал шагами, голосами, хлопком двери. Потом остался только шум холодильника и мамино молчание, в котором даже чайник закипал слишком громко. Мама держалась. Сначала на горе, потом на злости, а потом на работе. Она устроилась на одну, потом на вторую. Возвращалась поздно, мыла руки до красноты, ставила кастрюлю, кормила их обоих и делала вид, что всё в порядке. Тим видел, как она засыпает сидя, видел, как она улыбается ему через силу. Ему было стыдно от собственной беспомощности. А потом появился кашель. Сначала редкий. Потом чаще. Мама глушила его водой, таблетками, мятными леденцами. Кашляла в ладонь и прятала ладонь в карман. Лицо худело. Под глазами легли тени. Она говорила, что простуда затянулась. Но простуда не тянется так. И это не предполагаемый рак и не даже воспаление лёгких. Врач в поликлинике назвал это генетическим отторжением адаптивного кода. Синдром редкий, как он сказал. Организм ведёт войну с изменениями, будто с чужими. Иммунитет бьёт куда попало и калечит свои же ткани. Лечить это насовсем нельзя. Можно держать на медикаментах, чтобы тело не развалилось быстро. Медикаменты дорогие, их не выдают по первому требованию. Их нужно добывать, оплачивать, оформлять, выпрашивать. Это стало второй работой поверх двух её работ. Они копили на экспериментальную попытку лечения. Врачи со способностями работали тонко, аккуратно, обещали шанс. Организм мамы не принял. ДНК в ней не захотела жить в новом мире после вспышки. После процедур она лежала и дышала поверхностно, ладонь была горячая, и Тим держал её пальцы, слышал, как у неё внутри всё срывается в кашель. Он сидел на уроке и думал только об одном: ему нужна сила. Ему нужны деньги. Ему нужен выход. Ему нужно, чтобы мама жила не на последнем вдохе и не на таблетках, вымоленных у системы. Он не хотел больше выживать. Он хотел жить. И теперь у него есть способность. Он вспомнил огонь. Вспомнил палец в пламени и отсутствие боли. Вспомнил, как потом желудок свело внутри от голода. И всё равно, даже это казалось честнее, чем бессилие. Звонок на перемену ударил резко и Тим моргнул, вернулся в класс. Класс сразу распался на шум. Кто то хлопнул по парте, кто то задвинул стул, кто то уже смеялся, ещё не встав. Тимофей не торопился. Он переждал первый толчок толпы, пока проход не стал свободнее. Он собрал вещи спокойно, но руки работали быстро. Ручка ушла в пенал. Учебник лёг в рюкзак ближе к спине, так он меньше бил по пояснице на лестнице. Тим проверил карман, где лежали салфетки, просто нащупал их пальцами и отпустил. В голове всё ещё сидели отец, мамин кашель и слово отторжение, которое некуда было девать. — Тим… Можно конспект по биологии? Он поднял глаза. К нему подошла одноклассница. Обычная. Чистая форма, аккуратная причёска, ничего вызывающего. Волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и липли к виску, в классе было жарко. Лицо спокойное, мягкое. Не та, на которую оборачиваются всем коридором, но в ней было что то приятное, тихое. Тим поймал себя на том, что раньше почти не замечал её, а сейчас видит сразу много. Как она держит руки, не прячет пальцы в карманы. Как стоит чуть боком, чтобы не нависать. Как смотрит сначала на тетрадь, потом на его губу, и на секунду у неё в глазах мелькает вопрос, который она не задаёт. Тим не стал спрашивать зачем и на сколько. Просто достал тетрадь и протянул. — Держи. Она взяла аккуратно, пальцы легли на край обложки, не смяли листы. Улыбнулась быстро, почти виновато. — Спасибо, — улыбнулась быстро, не глядя долго. Потом постояла ещё секунду, как будто хотела добавить что то, но в кармане завибрировал телефон. Она вздрогнула, достала его, глянула на экран, — Извини, — выдохнула и отошла в сторону, подняв трубку. Тим закинул рюкзак на одно плечо. Кивнул ей, когда проходил мимо. — Потом вернёшь. Она только подняла глаза и кивнула в ответ, уже слушая кого то в телефоне. День тянулся, и к последнему уроку решение в нём стало уверенным: он пойдёт туда, куда обычно не ходит. В курилку. В переулок сбоку магазинчика. Он специально пройдёт тем маршрутом, где шанс встретить Семёна максимальный. Ради того, чтобы наконец перестать быть удобным и доказать, что Тим не слабый и может дать отпор. Внутри у него всё это время жил страх удара и он, наконец, просто перестал быть главным. После уроков Тим вышел из школы вместе с толпой, дал ей растечься, и только потом свернул к магазинчику. Небо было низкое. Ветер тянул боком, лез под воротник, цеплялся за уши. Он шёл и чувствовал, как желудок пустой, как будто в нём выскребли всё до стенок. Голод был его предупреждением. Цена рядом. Прямо сейчас. И всё же он шёл.

***

Переулок встретил запахом табака и сырого бетона. Стены были мокрыми, с тёмными потёками, которые сползали от крыш до самой земли. Асфальт под ногами потерял свой цвет, стал серо-чёрным, будто его накрыло маслянистой плёнкой. Лужи стояли неподвижно, без ряби, без отражения неба — просто мутные пятна, в которых грязно желтели редкие окурки. Под козырьком, вытянувшись вдоль стены, как нахохлившиеся вороны, стояли они. Семён в центре, Миша справа, ещё двое, а может, трое — свои. Те, кто всегда рядом, когда надо смотреть, но не надо рисковать. Те, чья работа — поддакивать и стоять за спиной, пока главный делает важное и страшное лицо. Тимофей увидел их издалека. Шагов за тридцать. Достаточно, чтобы развернуться и уйти. Достаточно, чтобы сделать вид, что он забыл что-то в магазине, свернуть в арку, нырнуть в подворотню. Но он всё равно пошёл. Ноги сами пытались сбавить шаг, инстинктивно готовясь к бегству. Он заставил себя держать темп. Плечи — ровно, подбородок — не прятать. Он даже заранее проверил дыхание: втянул воздух, выпустил через нос, убедился, что на подходе не зашаркает, не покажет, что горло уже пересохло и язык липнет к нёбу. Рюкзак тянул вниз одним ремнём, раздражённо врезаясь в ключицу. Он поправил её резким движением. Семён заметил его сразу. Брови поднялись искренне, на целую секунду, прежде чем он успел надеть маску. В этом коротком движении мелькнуло настоящее удивление, мол: «Ты? Сюда? Один?». Потом оно исчезло, на место встала ухмылка, натренированная на чужих слабых местах, отработанная до автоматизма. Губы скривились, глаза сощурились, голова чуть наклонилась. — О, посмотрите, кто к нам пришёл. — Миша кивнул на Тимофея и дальше пролепетал, смакуя каждое слово: — Тимочка. Сам. Ножками. — Ты опять маршрут перепутал, домашний? Тут не твой подъезд. — Семён хмыкнул, стряхнув пепел с сигареты. Серый дымок повис в сыром воздухе, нехотя пополз в сторону. Миша усмехнулся, с готовностью поддакнуть. Его голова чуть мотнулась, как у болванчика. Тим встал на таком расстоянии, чтобы между ним и компанией оставался промежуток, за который можно успеть заметить движение чужого плеча и понять, откуда полетит удар. Он поднял глаза и больше не стал их прятать. Смотрел открыто, удерживая взгляд на Семёне. — Семён, а ты сегодня в роли кого? Публичного примера для школьников или домашнего примера для папы? Голос Тимофея прозвучал ровно, почти вальяжно, но с той долей высокомерия, которая делает слова липкими. Он сам услышал, как попал в нужную интонацию, и внутри у него что-то горячо и опасно вспыхнуло. Слишком новое, слишком приятное удовольствие. Миша замер, будто вкопанный. Друзья Семёна переглянулись, и один из них не сумел сдержать нервный смешок. Семён резко повернул голову в сторону смешка, в глазах мелькнуло раздражение. — Чё ты ржёшь? — адресовал он своему «другу». Потом он перевёл взгляд на Тима, и в этом взгляде читалась попытка вернуть себе власть одним только нажимом. — Ты сейчас что сказал? Тим не отступил. Он видел, как у Семёна напряглась челюсть, как под кожей справа ходит челюстная мышца, как он на секунду сжимает зубы так, что скулы становятся острыми. Тим заметил это, запомнил и продолжил, специально делая голос ровнее и громче, чтобы каждое слово долетело не только до Семёна, но и до всех, кто стоял рядом. — Я спросил, дошло ли? — Он чуть приподнял подбородок, не отводя взгляда. — Тебя при всех щёлкнули по щеке, а ты теперь ищешь, на ком вытереть злость. — Тим сделал полшага вперёд. Подошва кроссовка тихо шаркнула по мокрому асфальту. — На мне удобно, да? Стоишь тут, строишь из себя страшного, а внутри всё ещё звенит та оплеуха. — Тим слегка наклонил голову набок. — Ну давай. Вытирайся. Семён махнул рукой в сторону Тима, даже не глядя на него. Этот жест предназначался Мише. Миша двинулся вперёд сразу, как собака на коротком поводке, которой хозяин просто кивнул. Лужа под его ботинком колыхнулась, плечи чуть расправились, подбородок приподнялся на миллиметр. — Дай ему, — сказал Семён с брезгливой улыбкой. — Только аккуратно. Я-то об обычное руки марать не хочу. Миша сделал ещё шаг. Тим опустил взгляд туда, где ботинок вошёл в лужу. Вода послушно разошлась в стороны, обнажив под подошвой сухое пятно асфальта, а потом тут же вернулась обратно, подтянулась к краю, будто её притягивало. У Миши всё всегда одинаково: влажный блеск на костяшках, влажные рукава, чтобы все заметили. Маленький фокус для публики, призванный выглядеть опаснее, чем есть на самом деле. И в этот момент Тима отпустило. Страх, который обычно висел у него под рёбрами, вдруг отлепился и упал куда-то вниз, растворился в сыром воздухе переулка. Остался только тихий смешок, а вместе с ним пришла странная ясность: они не сильные, они показательные. Держатся на чужих взглядах, на привычке остальных отступать. Без всего этого у них не осталось бы ничего, кроме грязных ботинок и громкого голоса. Тим смотрел на воду, на это старание выглядеть страшным, и впервые видел не угрозу, а что-то жалкое и даже смешное. Миша заметил улыбку на лице Тима и нахмурился. Его трюк не сработал, и он это понял по тому, как дёрнулись его брови, как дрогнула уверенность. Семён поднял руку, останавливая Мишу одним жестом. Ему надоело. Миша послушался мгновенно — даже обидно быстро. Семён обошёл свою шестёрку и шагнул ближе к Тиму. Улыбка исчезла, лицо стало серьёзным, без намёка на школьную самоуверенность. Он смотрел так, будто его терпение иссякло до последней капли. Но Тим продолжил давить. — Семён, ты правда веришь, что тебя боятся? — Он говорил спокойно, собирая всю внутреннюю уверенность в свои слова и руки. — Тебя обходят стороной, лишь бы не вляпаться. Так же обходят твоего папу, только там люди умнее и улыбаются шире. Среди «друзей» пробежал шорох. Кто-то прыснул, но тут же подавился. Высокий парень с тонкой шеей наклонился к соседу и зашептал, но слишком громко, чтобы это можно было назвать шёпотом. — Это про парковку? Его реально батя при всех?.. Второй дёрнул его за рукав, но поздно. Слова успели упасть и остаться висеть в воздухе. Семён услышал. Тим заметил, как меняется его взгляд: в нём паника. Он боится, что его стая сейчас начнёт сомневаться. Лицо Семёна стало жёстче, ноздри расширились, дыхание коротко и часто забилось в груди. Он подошёл вплотную. Тим почувствовал его дыхание: тёплое, с мятной жвачкой и сладким энергетиком. Семён сказал тихо, почти ласково, но в этой ласковости читалось обещание удара. — Повтори. Тим задержал паузу ровно настолько, чтобы она стрельнула по всем, кто стоял вокруг. — Ты трус, Сёма. - выплюнул Тимофей, глядя прямо в глаза Семёну. Сердце ударило так сильно, что по краям зрения на секунду потемнело. Тим выдержал, не отвёл глаз, даже подбородка не опустил. Удар пришёл сразу. В живот, снизу, внезапно. Тим не успел уплотнить тело. Его согнуло пополам, воздух вылетел из лёгких с некрасивым хриплым звуком. Внутри всё вспыхнуло горячим и густым, будто кто-то плеснул кипятка под рёбра. И тут он мыслью нащупал рычаг в теле. Сжал что-то внутри на короткий миг, как будто прижал ладонью раскалённое место. Боль отступила на шаг и перестала быть центром. Тим выпрямился, хватая воздух открытым ртом, и усмехнулся. Сухо, неприятно, так, что самому стало противно от собственного звука. Он вдруг увидел себя со стороны. Испуганного, сжатого, который годами нёс эту тяжесть под рёбрами, убеждая себя, что «лучше не связываться», «стерпится», «они отстанут». Это было не терпение. Это была трусость, обёрнутая в рассудительность. Сраный защитный механизм, который он сам же и придумал, чтобы не чувствовать себя тряпкой. Он вдруг понял, что боялся самого себя, боялся той темноты, которая могла выплеснуться, если он перестанет сжиматься. Боялся, что внутри него живёт такая же злоба, как у них, и если её выпустить, обратно уже не загнать. Но сейчас, стоя на мокром асфальте, с пульсирующей болью, которую он сам приказал замолчать, он почувствовал странную, почти пьянящую пустоту. Страха не осталось. Вообще. Будто кто-то выключил рубильник. Тим хмыкнул, сначала тихо, потом громче. В этом звуке не было ничего от прежнего Тима, который зажимал рот ладонями от страха. Это был сухой, рваный смех, рвущийся откуда-то из живота, из того самого места, где только что жил голод. Смех, который он не мог и не хотел сдерживать. Он понял что они клоуны, что их сила состоит в том, что Тим боится. А сейчас страха нет. И что же у них осталось? Лицо Семёна перекосило от растерянности, а другие стали о чём-то шептаться. Тимофей засмеялся в голос. Истерично, надрывно, как человек, у которого лопнуло терпение, лопнула вера в то, что «надо быть хорошим», лопнула привычка отступать. Ему вдруг стало смешно. Смешно от того, как Миша выкатывает плечи, как его «крутой» трюк с водой рассыпается от одного спокойного взгляда. Смешно от того, как Семён, секунду назад уверенный в своей безнаказанности, сейчас сжимает челюсть, потому что его мир треснул. Он на секунду даже подумал о нервном срыве, но и плевать. Он больше не боялся. И это знание грело сильнее, чем любая боль, сильнее, чем любая месть. Он смотрел на них и видел не монстров, а напуганных мальчишек, которые сами не знают, что делать, если их жертва перестанет бояться. Миша ругнулся первым, почти растерянно. — Блять… Он чё, накурился? Семён замер на секунду. В его глазах мелькнула быстрая и опасная мысль: способность, ибо Тим ранее сжимался от боли, а сейчас стоит, словно удара и не было. Но он тут же отбросил её — не может быть. Значит, просто психанул. Улыбка с лица Тимофея пропала резко, перетекла в сосредоточенность. Этой секунды хватило. Тим бросился вперёд, и это движение вышло рваным, как спуск с горы, когда ноги уже несут быстрее, чем голова успевает приказать. Он вцепился в Семёна обеими руками, схватил за ворот куртки, и они вместе рухнули на мокрый асфальт. Колено скользнуло по ледяной воде, ладонь хлестнула по земле, обдирая кожу о мелкие камни, но он уже оказался сверху. Это положение давало странное, пьянящее преимущество. Первый удар пришёлся в щёку. Тим вложил в него всю злость, которая копилась всё то школьное время, когда Семён его публично унижал, и почувствовал, как костяшки встретились с чужой скулой. Отдача отозвалась в запястье, но вместо боли в кулаке получил приятное удовлетворение. Второй удар он нанёс в нос, и под кулаком что-то хрустнуло, мягко и влажно. Кровь выступила сразу, тёплая, почти горячая, брызнула на пальцы, на рукав куртки, на лицо самого Тима. Сладковатый запах ударил в ноздри, и вместо отвращения он почувствовал что-то другое, почти первобытное — ему нравилось, как чужое тело под ним обмякает, как Семён дёргается, пытаясь прикрыться, как его сопротивление становится всё слабее. Тим почти не чувствовал боли в руках. Он держал её на коротком поводке, где-то внутри грудной клетки, сжимал и разжимал, чтобы она не расползалась по телу. Обычно удар по костяшкам отдаётся острой вспышкой, заставляет на секунду зажмуриться. Но сейчас Тим с лёгкостью отодвинул эту боль в сторону, как задвижку, и она осталась где-то на периферии. Вместо неё пришёл жар, густой и горячий, как глоток крепкого чая в мороз. Он растекался по мышцам, делал их упругими, быстрыми, почти чужими. Желудок ответил сразу. Тугой волной, вспышкой, голодом, который поднимается без предупреждения, как тошнота. Тим почувствовал, как внутри что-то сжалось, требуя платы. Но он понял: этот голод не слабость. Он энергия. Просто неправильно упакованная, запертая в теле. Он вспомнил, сколько раз Семён заставлял его сжиматься, отступать, молчать и эту же злость направил в мышцы, в кулаки, в удары. Голод зарычал внутри, превратился в ярость. Первобытную, бездонную, у которой нет конца, потому что у голода нет дна. Каждый удар питался этой пустотой, и пустота становилась тяжелее, злее. Он не заплатит потом. Он заплатит сейчас, но не телом, а каждым сантиметром чужой плоти. Семён дёрнул рукой, и воздух толкнул Тима в плечо. Телекинетический рывок вышел слабым, смазанным — Семён был дезориентирован, кровь заливала глаза, он не ожидал такого сопротивления от Тимофея. Обычный человек отлетел бы в сторону, покатился кубарем. Тим сделал тело устойчивее на долю секунды. Мышцы налились тяжестью, как будто внутри надули тугой шар, и он удержался на месте, даже не качнулся. Но в голове поплыло, перед глазами заплясали чёрные точки. Цена пришла быстро, но он не мог остановиться. Он бил резко, зло, короткими рубящими движениями, в лицо. Кровь брызгала на пальцы, на рукава, и в этом было что-то освобождающее. Семён уже не шевелился, захлёбываясь в своей крови и руки его припали к земле. Тим не остановился. Ярость заглушила мораль, принципы, страх, боль. Всё. «Друзья» очнулись не сразу. Они набросились на Тима, дёргая за рюкзак, за ворот, за плечо. Чьи-то руки вцепились в предплечья, чьи-то пальцы сжали капюшон. Тим сопротивлялся до последнего, напрягая мышцы, упираясь ногами в землю. Концентрация рвалась. Голод уже резал, сворачивал желудок в тугой узел. Пальцы разжались сами. Семён выскользнул, как мокрая рыба. Тима оттащили. Он рухнул на одно колено, ледяная вода пропитала джинсы, обжигая холодом. Потом последовали удары ногами — в бок, в спину, в бедро. Он пытался снова сделать тело плотным, но концентрация уходила, как вода сквозь пальцы. Он держал это рывками: секунда держит, секунду теряет. И каждый раз, когда терял, удар проходил насквозь, оставляя глухую, пульсирующую боль. Но он почти не обращал на неё внимания. Голод был сильнее. Семён застонал в луже, и его друзья тут же подскочили к нему, оставив Тимофея. Тим поднялся. Медленно, через ватные ноги, через дрожь в коленях, через спазмы в животе. Кровь текла по губе, он слизнул её — металлический вкус почему-то показался приятным. Дрожь в пальцах была от изнеможения. Он сплюнул в лужу. Красное пятно расползлось по мутной воде. — Ещё раз полезешь — я не остановлюсь, — сказал он тихо, почти шёпотом, но каждое слово долетело до всех. — У тебя больше не выйдет делать вид, что ты страшный. Тим смотрел, как они уходят, и внутри пульсировало нечто похожее на удовольствие. Грязное, тяжёлое, почти болезненное, но настоящее. Он ударил первым. Он не отступил. Ему не было больно, потому что он сам решал, когда боль приходит, а когда уходит. Это знание пьянило сильнее любого удара. — Валим. Потом разберёмся, — бросил Миша остальным, и они поволокли Семёна прочь. Когда они скрылись за углом, на Тима навалился голод новой волной — резко, как обвал. Ноги стали непослушными, рот наполнился слюной, как перед рвотой. Он достал влажные салфетки, протёр нос, смывая кровь, оставив у крыла ноздри тонкий красный развод, и даже не заметил этого. Вытер ладони, салфетка зацепилась за содранные костяшки, он дёрнул рукой и тихо выругался сквозь зубы. Заставил себя стоять смирно, не шатаясь. Казалось, он вот-вот упадёт замертво от истощения. Сердце билось медленно, Тим отчётливо слышал гул в ушах. Бух. Секунда. Бух. Секунда. Он старался дышать глубоко, ровно. До магазина дошёл на одном упрямстве. Купил выпечку, не глядя на названия, не обращая внимания на косые взгляды продавщиц и прохожих. Съел на улице, жадно, с крошками на пальцах, не чувствуя вкуса. Тесто не принесло радости, оно просто прикрыло дыру на пару минут, чтобы потом она снова открылась. Домой он вошёл тихо, стараясь не шуметь. И уже на пороге, снимая мокрые кроссовки, понял, что губы сами тянутся в улыбку. Усталую, нелепую, почти больную. Запах мясного пирога ударил в и так забитый нос. Тёплый, жирный, с перцем, мясом и луком, он полз по квартире, цеплялся за одежду и на секунду создавал иллюзию, что дома всё по-прежнему: сейчас будет обычный вечер, ботинки снимутся сами, руки вымоются под краном, а мамин голос донесётся из кухни с вопросом «как дела в школе?». Тимофей сразу почувствовал, как под ногами липнет резиновый коврик. В прихожей стоял влажный пар после готовки, тянуло тестом и чем-то поджаренным, и этот запах смешивался с металлическим привкусом крови, который он всё ещё ощущал во рту. Мама стояла в проёме кухни. Он не заметил её сразу, потому что взгляд никак не хотел фокусироваться, мир плыл по краям, а ноги держали его пока только на настойчивости. Он вошёл и улыбнулся в пустоту перед собой, ещё не отпустив то напряжение, которое держало его на ногах последние полчаса. Улыбка получилась кривой, выжатой, она напоминала гримасу облегчения. Из носа тонкой струйкой потекла кровь. Капля упала на пол. Потом ещё одна. Тимофей посмотрел куда-то мимо, будто прислушивался к собственному дыханию, а не к этим мерным ударам о линолеум. Мама держала в руках кухонное полотенце. Фартук на ней был в муке, на запястье осталась тонкая полоска от резинки. Она замерла так, что даже плечи перестали двигаться. Взгляд прошёлся по его лицу: по губе, по щеке, по рукам, по этой идиотской улыбке, которая никак не вязалась с синяками. Полотенце выпало из пальцев и мягко шлёпнулось на пол. Она сделала один шаг к нему и остановилась, будто боялась дотронуться, боялась, что он отшатнётся или охнет от боли. Потом резко развернулась, будто решение созрело у неё в голове уже давно, просто не было смысла его применить. Но теперь… Она в два шага оказалась у вешалки и начала накидывать куртку прямо поверх фартука. Рукава путались, молния никак не хотела попадать в паз, пальцы скользили и срывались. — Мы сейчас же идём в полицию писать заявление. Всё, Тим. Всё. Голос у неё ломко дрожал, с надрывом на согласных и хрипотой в конце фраз. Она пыталась держать голос ровным, но слёзы уже застелили глаза, и это делало её слова почти беспомощными. Тимофей наконец сфокусировался на ней. Мир перестал плыть, края стали чёткими. Он увидел её быстрое, неровное дыхание, увидел, как куртка висит на одном плече, как фартук нелепо торчит из-под неё, как она даже сейчас, когда готова бежать куда угодно, не сняла его. И внутри у него кольнуло: обидчик сейчас он. Не те мальчишки из переулка, не Семён с его друзьями. А он сам. Он шагнул к ней осторожно, стараясь не спугнуть её и положил ладонь на плечо, давая почувствовать вес своей руки. Она дёрнулась, словно от ожога, и остановилась. Подняла на него взгляд. В глазах стояли слёзы, тяжёлые, готовые упасть, и в эту секунду она будто увидела его по-настоящему. Не только синяки, а его усталость, эту странную улыбку, пустую и выгоревшую. Она зажмурилась, как будто свет ударил в лицо, и заплакала. Она кинулась ему в грудь и плачь перетёк в истошное рыдание, уткнувшись лбом в его свитер, хватая его за плечи так, будто держала, чтобы он не исчез. Тёплые мокрые пятна расползались по ткани. Тим пошатнулся, упёрся пяткой в коврик, и внутри у него снова всё поплыло. Голова стала ватной, перед глазами заплясали чёрные точки. Он сжал челюсть, сцепил зубы, заставляя себя не упасть, не рухнуть прямо здесь, в прихожей, вместе с ней. Он держался, потому что не мог позволить себе сейчас обмякнуть. Потому что она бы испугалась ещё сильнее, как тогда, когда отца не стало. Оливка выскочила из кухни, потёрлась о мамину ногу, мяукнула недовольно, потом подняла голову и уставилась на Тима круглыми жёлтыми глазами. Её хвост ходил туда-сюда, как маятник, который не понимает, почему в доме кровь. Тимофей обнял маму. Сначала неловко, потом крепче, прижимая её к себе, чувствуя, как дрожит её тело. Он держал её и всё ещё улыбался в пустоту прихожей, в стену, в воздух. Улыбка никак не уходила. Она была как остаточный ток в мышцах, который затухает медленно. — Мам, — выдохнул он ей в волосы, тихо, почти беззвучно. — Не надо полиции. Она вскинула своё заплаканное лицо, отстранилась на сантиметр, посмотрела на него так, будто не узнала. Лицо мокрое, губы дрожат, нос красный. — Не надо? Тим, у тебя кровь. У тебя… — Она проглотила ком, снова посмотрела на его руки, на костяшки, на содранную кожу. Всё стало слишком понятно и слишком неправильно. — Это не они, — сказал он, и голос у него сел, превратился в хрип. — Вернее… не так. Мама поджала губы, пытаясь понять о чём он. — Кто это сделал? Тимофей вдохнул, и вместе с вдохом в него снова ударил запах пирога. Тёплый, домашний, чужой на фоне крови. В голове слегка зашумело, и он на секунду прикрыл глаза, чтобы не потерять равновесие. — Никто, — выдавил он. — Не так, как ты думаешь. Я… я сам. Слова вышли резкими и глупыми. Он сразу пожалел, что сказал именно так, но назад было не отмотать. Мама застыла. Её пальцы, которые всё ещё сжимали край его свитера, разжались и сжались снова. — Что значит «сам»? В её голосе появилась пустота. Такая опасная пустота, когда человек в следующую секунду либо взорвётся, либо упадёт. Тимофей тронул её плечо снова, уже двумя пальцами, будто удерживал саму ситуацию. — Я могу, мам. Я могу это остановить. Я не такой, как они думали. Он не нашёл нормальных слов. Он вообще не умел говорить про себя уверенно, и теперь эта неуверенность ломала его голос, делала его сбивчивым, детским почти. Мама смотрела на него, будто ждала продолжения. Она не понимала, и в этом непонимании ещё теплилась надежда, что сейчас он скажет «я соврал», «это шутка», «я упал с велосипеда». Тимофей мотнул головой. — У меня есть способность. Мама не сразу отреагировала. Её лицо не изменилось мгновенно. Оно стало другим медленно: сначала неверие, потом попытка переварить услышанное, потом страх, который пробежал по коже мурашками и застрял где-то в горле. — Какая способность, Тим… — выдохнула она. — О чём ты? Он поднёс ладонь к своей груди, пытаясь вынуть слова, объяснения, но желудок тут же сжало и во рту собралась липкая слюна. Голова закружилась сильнее, и он на секунду закрыл глаза, боясь, что сейчас просто рухнет. Он разжал пальцы. Он выдохнул через зубы, улыбка на секунду дрогнула. — Я могу делать так, чтобы боль не мешала. Немного, я ещё не умею нормально, но я… я сегодня сделал. Мама смотрела на него, и её взгляд метался между синяками, разбитой губой и его глазами, которые вдруг стали какими-то другими, не детскими. Её пальцы всё ещё сжимали край его свитера, и она не могла решить, что делать с этой информацией. — Ты… ты их… — она не договорила. Слово «избил» не хотело выходить, оно было слишком страшным. Тимофей кивнул. — Я не хотел. Я хотел, чтобы это закончилось. Чтобы они… — он сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, как язык прилипает к нёбу. — Чтобы ты больше не ждала меня у двери и не делала вид, что всё хорошо. Мама закрыла глаза на секунду, втянула воздух, как будто проверяла, не обрушится ли сейчас грудная клетка. Потом она вдруг заговорила шёпотом, злым и страшным. — Ты мог убить кого-нибудь. — Мог, — честно сказал Тим, и этот ответ повис между ними тяжёлым камнем. — И мне от этого мерзко. Но мне ещё более отвратительно было каждый день приходить домой и врать про лёд. Она вздрогнула. Врать про лёд. Она знала что он врёт. Она всегда знала, просто делала вид, что верит, потому что верить в правду было невыносимо. Тимофей поднял руку и осторожно вытер ей щёку от слёз большим пальцем. — Мам, я не пустой, как они считали. Она смотрела на него, и в этом взгляде смешалось всё: страх за него, злость на тех, кто довёл, вина, что не уберегла, и что-то ещё, очень тихое, почти незаметное. Надежда. — И что теперь? — спросила она. Тимофей посмотрел в сторону кухни. Там, на плите, что-то щёлкнуло. Таймер. Дом продолжал жить, даже когда у них внутри всё трещало по швам. — Теперь мы идём регистрировать, — сказал он. — В центр. Завтра. Мама открыла рот, хотела возразить, но слова не собрались. Она вдруг вспомнила, как много раз говорила ему «терпи», как много раз сама отступала, как много раз уговаривала себя, что главное, чтобы он закончил школу, а всё остальное как-нибудь переживётся. Она провела ладонью по его щеке, не касаясь ссадины, только здоровой кожи. Пальцы дрожали. — Ты уверен? Тимофей кивнул. Упрямо, как тогда, когда ему было пять лет и он отказывался отпускать мамину руку перед первым классом. — Я могу работать, мам, — хрипло произнёс он с надеждой в голосе, — Я смогу. Понимаешь, это… это шанс. Департамент Атласа же берёт. Не сразу, но берёт, — Тим повёл плечом, — хотя бы справка, регистрация и мне будут приходить предложения. Я не знаю точно, но… я не буду больше просто… — Тим поджал губы от горечи внутри, — просто сидеть, терпеть и наблюдать как ты потихоньку потухаешь. Мама резко вдохнула, будто её ударили. Кашель он тоже видел и она это поняла. — Тим… — мама вдруг выдохнула так, будто держала воздух часами. Лоб у неё сморщился, лицо стало жёстким. — Ты понимаешь, что это Департамент, — тихо сказала она, почти умоляюще, — Тим, там людей ломают. — Меня уже ломают, — он яростно ударил по стене. Мама вздрогнула. Тим сразу смягчился, зажмурился, и голос сел обратно. — Извини. Просто я устал. Я устал так жить. Я хочу, чтобы ты… — он указал на блистеры таблеток, которые почти не помогают, — Чтобы ты не кашляла над таблетками, считая деньги. Чтобы ты хоть раз пришла домой и просто села. Я хочу, чтобы ты жила, а не тянула. Мама смотрела на него долго, не отводя глаз. Потом кивнула, почти незаметно. — Хорошо. Завтра. И только теперь она, наконец, заметила кровь у него под носом. Её пальцы метнулись к своему карману, вытащили влажную салфетку, и она прижала её к его ноздре резко, как в панике. Мама замешкалась, потащила его на кухню. — Сядь. Сейчас же. Тимофей подчинился. Он сел на табурет и свет там был жёлтым и тёплым, пахло пирогом ещё сильнее, и от этого контраста внутри стало странно и пусто, будто мир издевался: вот тебе уют, держи, а ты сидишь с разбитой губой и не можешь даже улыбнуться нормально. Мама стояла над ним, прижимая салфетку к носу, и её руки дрожали. Она хотела быть сильной, но пальцы выдавали её с головой. Когда кровь остановилась, она откинула салфетку в сторону и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты использовал способность? — уточнила она тихо, и в голосе прозвучала та осторожность, с которой спрашивают о чём-то страшном, но неизбежном. Тимофей не стал врать. — Да. — Сколько раз? Он замялся, вспоминая. Рывки в переулке, сжатие тела, глушение боли. Вспышка за вспышкой, секунда за секундой. — Не считал, — сказал он честно. Мама ждала. Её молчание было тяжелее любого вопроса. Тимофей хмыкнул, и в этом звуке попытался спрятать усталость за шуткой. — Ощущение, словно я сейчас умираю. Так что, наверное, многовато. Мама не улыбнулась. Её лицо стало жёстче, и она молча отрезала ему один кусок пирога, после второй, толще первого, положила на тарелку и пододвинула ближе. — Ешь, — приказала она. — И не разговаривай. Тимофей подчинился. Второй кусок исчез за три укуса. Он почти не жевал, просто отправлял еду в себя, как в топку. Горячее мясо, мягкое тесто, сок на губах — всё смешалось в одно спасительное тепло, которое заполняло пустоту. Мама смотрела, и в её глазах была тревога. — Нельзя так изводить тело, — сказала она. — Сердце может не выдержать, уж молчу про остальные органы. А у нас пайков нет, чтобы быстро тебя восстановить. Тимофей потянулся за третьим куском, но она перехватила его руку, заставила взять паузу, выпить воды. Он послушно отпил, облизал крошки с губ и вдруг улыбнулся по-настоящему, впервые за весь вечер, не ту кривую гримасу, а оживлённую. — Мам, это самый вкусный пирог в моей жизни, — сказал он с набитым ртом, и слова получились неразборчивыми, но искренними. Мама горько улыбнулась в ответ. В этой улыбке было всё: и любовь, и страх, и сожаление, что он вообще должен был дойти до такого состояния, чтобы считать обычный пирог спасением. — Ешь-ешь, — сказала она мягче. — Но медленнее. Я тебе ещё отрежу. Оливка прыгнула на подоконник, посмотрела на них сверху и мяукнула требовательно. Мама машинально насыпала ей корм одной рукой, не убирая салфетку с лица Тима. Корм посыпался неровно, половина мимо миски, но кошка всё равно начала хрустеть, приминая лапой рассыпанные гранулы. Тимофей ел медленнее, как она просила, но третий кусок всё равно ушёл быстро. Потом четвёртый. И только когда желудок перестал требовать, а голод отступил до глухого, терпимого ворчания, он отодвинул тарелку и выдохнул. Вечером мама помогла ему обработать губу. Йод щипал нещадно, пластырь лип к коже, и она морщилась каждый раз, когда он вздрагивал. Она ворчала сквозь слёзы, ругалась на него, на школу, на весь мир, но голос у неё был уже не такой дрожащий, почти спокойный. Потом она заставила его лечь, подоткнула одеяло, постояла в дверях, глядя на него, и выключила свет. Он лёг, и впервые за долгое время сон пришёл не сразу. Тело ещё помнило драку, каждый удар, каждое падение. Живот всё ещё просил еды, хотя он съел почти половину пирога. Мама не спала долго. Он слышал, как она ходит по кухне, как моет посуду, как тихо открывает шкафчик, проверяет какие-то бумаги, как звонит кому-то и говорит сдержанным голосом, что завтра не выйдет. Голос у неё был ровным, но на паузах слышалось, как она проглатывает дрожь, как прижимает трубку к уху слишком крепко.

***

Утро началось без будильника. Мама подняла его рано, когда за окном ещё было серо и тихо. На столе стоял горячий чай, рядом лежали документы в тонкой пластиковой папке. Тимофей увидел это и понял, что она действительно решила. Она оделась быстро, без макияжа, волосы собрала в тугой хвост. Усталость лежала на её лице тёмными кругами под глазами, но взгляд держался, не расползался в стороны, как вчера. — В школу не идёшь, — сказала она, будто ставила точку в длинном споре. — Не иду. — Тогда поехали. Они вышли из подъезда и дошли до остановки. Мама держала сумку крепко, будто внутри лежала не просто папка с документами, а сама её решимость, которую нельзя уронить или забыть в салоне. Тим заметил это краем глаза, но не стал смотреть прямо, чтобы она не почувствовала лишнего внимания. Он украдкой следил за её профилем, за тем, как она иногда прикусывала нижнюю губу, как сжимала пальцы на лямке сумки, как поправляла шарф, хотя ветра почти не было. Сегодня всё почему-то ощущалось иначе. Не так, как вчера, не так, как месяц назад. Будто сегодня не просто поездка в серый февральский город, а самый важный день в его жизни. Праздник, только без шариков и торта. Предвкушение. Страх и предвкушение смешались в один тугой комок под рёбрами, и этот комок не давал дышать полной грудью, но и не душил. Он заставлял смотреть по сторонам острее, замечать то, мимо чего обычно проходил не глядя. Автобус они дождались быстро, сели у окна. И как только автобус тронулся, город за стеклом поплыл, а чуть позже автобус вовсе вынырнул из жилых кварталов. Дорога пошла вдоль промзоны, потом вдоль пустыря, где снег лежал рыхлой грязной простынёй, не решаясь ни растаять, ни замёрзнуть обратно. Мама держала на коленях папку с документами, прижимала её ладонью так, будто бумага могла выскользнуть и всё развалится вместе с ней. Тим сидел рядом, смотрел в запотевшее стекло и ловил своё лицо в отражении. Разбитая губа подсохла коркой и тянула, если шевельнуть ртом. Ссадина на щеке зудела. Синяк на рёбрах отзывался глухой болью каждый раз, когда автобус подпрыгивал на ямах. Но боль не раздражала. Она была напоминанием, что вчера он не сдался. И что сегодня всё по-другому. Тим всё чаще отрывал взгляд от стекла и возвращал его в салон, скользил по пассажирам, по их рукам, по запястьям. Браслеты попадались чаще, чем он ожидал, и это сбивало ту внутреннюю картинку, где «со способностью» значило «в форме, при деньгах, при важности». Здесь важности не было. У одного парня, чуть старше самого Тима, ремешок сидел криво, потёртый, с заусенцами по краю. Парень то поправлял его, то отпускал, то снова цеплял ногтем за застёжку, как за больной зуб, который не перестаёт ныть. Экран на браслете коротко вспыхивал и тут же тух, оставляя после себя мутное пятно. Лицо у парня было серым, под глазами лежали тяжёлые тени, веки моргали редко, лениво, как при недосыпе, который тянется неделями и не лечится выходными. Рядом с ним сидела женщина с папкой документов; она держала руку так, чтобы браслет не тёрся о рукав, но всё равно кожа под ремешком была светлее. Тим поймал себя на том, что ищет глазами «сильных». Тех, кого зовут на хорошие должности, кого ценят, кому дают работу не за копейки. А вместо этого видел одно и то же. Потрёпанный пластик, исцарапанные экраны, запястья, где ремешок сидит давно и не снимается никогда, потому что снять его значит остаться без страховки. Браслет говорил не о статусе, а о надзоре, о выживании, о том, что организм без контроля может сорваться в перегруз, а рядом не окажется никого, кто заметит вовремя. К тому же от людей в этом автобусе пахло дешёвым кофе в пластиковых стаканах, влажной тканью курток, которые не успевали просыхать между сменами, и больничной мазью, которой мажут ушибы. И ещё едой, которая не еда: в руках у одного мужчины мелькнул знакомый пакет с маркировкой, плоский и плотный. Тим узнал эту упаковку сразу — пайки. Топливо. Поддержка тела после того, как оно отработало силу. Желудок тут же отозвался коротким спазмом, и Тим сглотнул так, что горло дёрнулось. Разговоры в салоне велись тихие, сдавленные, но отдельные слова цеплялись за ухо. — На собеседовании спросили про браслет, — грустно улыбнулась женщина, — Сказали, иди к своим. А куда к своим, если «свои» тоже не берут? Кто-то усмехнулся, без смеха, и добавил, что у них теперь выбор богатый: охрана на складе, смена по двенадцать часов, или сидеть на пособии и считать дни до следующей коробки. У кого способность мелкая, неудобная, не для протокола, тем и дают мелкое. Выходит, ты с даром, а живёшь так же, как жил, даже теснее. Тебя отслеживают, тебя боятся, тебя избегают, а платить за это никто не спешит. Тим смотрел на эти лица и чувствовал, как внутри поднимается странное, колючее чувство, похожее на разочарование, но не до конца. Никакой романтики силы, никакого «повезло» не было и в помине. Здесь, в этом автобусе, сила выглядела усталостью, выжженным взглядом, привычкой держать руки ближе к себе, чтобы ремешок не тёрся о кость и чтобы лишний раз не привлекать внимание. И ещё одной привычкой, самой мерзкой: заранее ждать, что скажут «не к нам». Даже если ты просто просишь работу кассиром. Даже если не собираешься никого убивать. Люди всё равно смотрят на браслет, а потом на тебя, и в этих двух взглядах уже лежит готовый приговор, от которого не отмахнуться. Тим задержал взгляд на пареньке с потёртым ремешком ещё на секунду, потом опустил глаза на свои собственные запястья. Пусто. Это пустота была другая сторона той же самой черты, где тебя ещё не внесли в реестр, но уже сканируют, уже оценивают, уже решают, куда деть. Он перевёл взгляд на маму. Она сидела рядом, папку прижимала к груди, и её лицо было спокойным, но Тим видел, как подрагивают её пальцы, как она сглатывает чаще обычного. Он хотел сказать ей что-то ободряющее, но слова не находились. Он просто чуть подвинулся ближе, плечом к её плечу, и она не отодвинулась. И этого оказалось достаточно. На секунду, на одну короткую секунду, автобус перестал быть чужим, а люди вокруг — просто усталыми лицами с браслетами. Тим почувствовал, что он не один. И что этот день, каким бы странным и праздничным он ни казался, они проходят вместе. А за окном, когда автобус проезжал мимо перекрёстков, мелькали баннеры. Неоновые, яркие даже в хмурое утро. На них улыбались люди в белых костюмах, чистых, с причёсками и браслетами на запястьях. «РЕЕСТР — ТВОЙ СТАРТ», «СПОСОБНОСТЬ — ТВОЙ БИЛЕТ». Раньше Тим смотрел на эти баннеры равнодушно, они были частью городского пейзажа, как фонари или дорожные знаки. Но сегодня он вглядывался в эти лица. Искал в них настоящие эмоции, а находил только отполированную, безликую уверенность. Ехали молча. Просто слова кончились ещё дома, там, где мама бросила полотенце и накинула куртку поверх фартука, а он впервые произнёс вслух, что внутри него есть что-то, что можно включать и выключать. Сказать это оказалось легче, чем жить с этим одному. Автобус затормозил резко, и люди в салоне качнулись, зашуршали пакетами. Водитель крикнул это — конечная. Дальше дороги уже не было, только широкий проезд и кусок расчищенного тротуара, уходящий к белому массиву впереди. Тим вышел последним. Холод ударил в лицо сразу, в горло, в трещинку на губе, и он поморщился, не успев спрятать эту гримасу. Мама увидела и тут же поправила ему шарф, коротко, нервно, будто защищала от всего мира одним движением пальцев. Комплекс стоял на отшибе, как отдельный город в городе. Белое стекло и бетон, высокий фасад, ровные линии, и на этом фоне грязный февраль выглядел ещё беднее. Центральный корпус был самым широким, с прозрачным входным «пузом», внутри угадывались турникеты и свет, слишком белый для утреннего неба. Слева к нему примыкало лабораторное крыло с узкими, затемнёнными окнами. Справа уходил пристроенный переход без единого окна, серый коридор, который соединял главный корпус с ещё одним зданием позади. И вот то второе здание уже не пыталось выглядеть «гражданским». Вокруг него стоял отдельный забор из композитных панелей, с датчиками движения на столбах и тонкой сеткой микроволнового излучения между ними. У ворот дежурили люди в форме с автоматами. Возле угла застыла бронемашина с матовой, небликующей окраской. Чуть дальше, на площадке, стояли две полицейские машины, и у одной мигали маячки — просто для того, чтобы их видели. Над входом центрального корпуса висела вывеска, строгая и гладкая: «КОМПЛЕКС ПЕРВИЧНОЙ РЕГИСТРАЦИИ И ДИАГНОСТИКИ АТЛАСОВ» Под вывеской шли баннеры. Их было много, как на предвыборной улице. Юноши и девушки в форме, браслеты на запястьях сидят идеально, ни красной полоски, ни потёртости. Слоганы били крупными буквами: «ДАР ДОЛЖЕН БЫТЬ УЧТЁН» «РЕЕСТР — ЭТО БЕЗОПАСНОСТЬ» «СПОСОБНОСТЬ — ЭТО ПРОФЕССИЯ» «ОБЕСПЕЧЕНИЕ. МЕДСОПРОВОЖДЕНИЕ. БУДУЩЕЕ» У входа уже стояли люди. Очередь была не плотной, но длинной. Кто-то держал папку, кто-то конверт, кто-то мял в руках заявление, уже потёртое от пальцев. Рядом мамы с подростками, с напряжёнными лицами. Подростки держались по-разному: одни вытягивали шеи, рассматривали охрану и машины, и в их глазах жила любопытная дерзость. Другие смотрели в землю и пытались стать меньше. У некоторых на запястьях темнели браслеты, кто-то носил их открыто, кто-то прятал под рукавом, но рукав всё равно сползал вверх и выдавал ремешок. На запястье Тима браслета не было. От этого пустого места вдруг стало жарко под кожей, будто его поймали на лжи, хотя он ещё ничего не сделал. Он сжал пальцы в кулак в кармане, проверяя, не дрожат ли. Они дрожали. Он перехватил лямку рюкзака, подтянул её выше, сделал вид, что просто поправляет. Мама шла рядом, чуть впереди, и всё время держала дистанцию так, чтобы если кто-то толкнёт, удар придётся в неё, а не в него. Она этого даже не осознавала. Просто тело делало выбор. На её лице держалась та самая рабочая собранность, которой она прикрывала усталость. Но пальцы выдавали её лучше слов. Они то сжимали папку, то отпускали, то сжимали снова, пока костяшки не белели. У самой лестницы стояли рамки металлодетектора. Два охранника в форме проверяли документы и пропускали людей по одному. Чуть в стороне, у стены, замерли ещё двое с автоматами; они смотрели не на толпу в целом, а на руки, на запястья, на то, как человек держит папку, как он дышит. Тим заметил это сразу. И заметил другое: возле входа в тот серый переход без окон стоял отдельный пост, и туда обычных людей не пускали. Туда заходили только по сигналу охраны, и рядом не было ни баннеров, ни улыбок. Мама поднялась на первую ступень, оглянулась на него. — Тим, держись рядом. Документы у меня. Ты только отвечай, если спросят. Он кивнул. Во рту пересохло. Они подошли к рамке. Свет за стеклянными дверями бил белым и ярким. Очередь двигалась медленно, и Тим успел ещё раз рассмотреть вывеску, буквы, ровные и равнодушные. Потом мама протянула документы охраннику, а Тим поймал себя на простой мысли, от которой стало и смешно, и страшно: назад уже не отмотать. У проходной их встретил металл. Рамка, турникет, стеклянная будка охранника, белый свет, встроенный в потолок. Два человека в чёрной форме стояли так, что их невозможно было обойти незаметно; проще было сразу встать, куда скажут. Автоматы висели на ремнях низко, не напоказ, и всё же каждый, кто входил, успевал заметить чёрный глянец стволов. На груди у каждого охранника короткий жетон с номером, на запястьях тёмные браслеты, потёртые до матовости, без блеска. Мама держалась рядом, подбородок поднят, плечи расправлены — старалась выглядеть спокойнее, хотя внутри бурлила тревога. Потом охранник посмотрел на них. — На регистрацию или повторный приём? — спросил охранник. Тим поднял папку, как пропуск. — Я на регистрацию. Охранник взял документы не голыми руками, а через тонкие чёрные перчатки, быстро пролистал, взглядом зацепился за имя, затем поднял планшет, прикреплённый к поясу. Пальцы заскользили по экрану, послышался короткий писк подтверждения, сверил данные с базой. — Тимофей… Так. Проходите. Он кивнул на рамку металлодетектора, затем на низкий столик сбоку. — Телефон на лоток. Металл туда же. Ремень, если есть пряжка, тоже. Тим послушно выложил телефон, ключи, мелочь из карманов. Прошёл через рамку — та молчала. Мама прошла следом, её сумку проверили быстро, но основательно, заглянули в каждое отделение. Дальше их втянуло внутрь. Вестибюль оказался белым и дорогим. Пол из крупноформатной плитки блестел так, что отражал подошвы ботинок, и Тиму показалось, что он идёт по зеркалу. Потолок высокий, с точечными светильниками, которые давали холодный свет без единой тени. Воздух пах чистящим средством с лимонной отдушкой и чем-то ещё, больничным. По стенам висели плакаты в тонких алюминиевых рамках. «РЕЕСТР СПОСОБНОСТЕЙ. БЕЗОПАСНОСТЬ СЕМЬИ. СТАБИЛЬНОСТЬ ГОРОДА.» «СЛУЖБА И ОБЕСПЕЧЕНИЕ ДЛЯ ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫХ.» «ТВОЯ СПОСОБНОСТЬ — ТВОЙ ВКЛАД В ОБЩЕЕ БУДУЩЕЕ.» Слова были такие, будто ими можно прикрыть всё что угодно — боль, страх, несправедливость, стоит лишь написать их достаточно крупно и разместить на видном месте. У стойки приёма сидела девушка в сером костюме, волосы убраны в тугой пучок, улыбка заучена и отрепетирована, как у стюардессы перед вылетом. На груди бейдж с именем и кодом отдела. Она взяла их документы, пролистала, щёлкнула мышкой, глядя в монитор, потом посмотрела на Тима внимательнее, уже не улыбаясь так широко. В её взгляде появилось что-то оценивающее. — Мама может остаться в зоне ожидания, пожалуйста. — мягко произнесла девушка. Мама хотела что-то вставить — Тим успел уловить движение губ, короткий вдох. Но он опередил её. Повернулся, коротко коснулся её пальцев. — Я быстро. Мама кивнула. Держалась. Девушка за стойкой уже показывала рукой направо. — Коридор справа. Дверь с табличкой «Диагностический сектор». Там вас встретят. Тим пошёл. Шаги звучали глухо, плитка под подошвами не скрипела, не отдавалась эхом. Коридор был длинный, белый, с редкими дверями по обе стороны. Таблички короткие, строгие: «Кабинет 12», «Сектор 3», «Доступ по пропускам». В углах под потолком висели камеры — небольшие чёрные полусферы, которые поворачивались следом за ним, когда он проходил мимо. Воздух стал прохладнее, чем в холле. Навстречу прошёл мужчина в бронежилете. Крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой. Автомат висел на ремне через плечо, на бедре кобура с пистолетом. Он даже не посмотрел на Тима — только скользнул взглядом по папке в его руках, и всё, словно папка была пропуском, который делал его невидимым или, наоборот, слишком обычным, чтобы тратить внимание. Тим дошёл до поворота, свернул и увидел маленькую зону ожидания. Белые кожаные диванчики, расставленные под прямым углом. Низкий столик с пластиковыми стаканчиками и кулером в углу. Стеклянная дверь кабинета с матовой полосой на уровне глаз — чтобы снаружи не видно было, но внутри можно было разглядеть силуэты. Он сел, прижав папку к коленям. Ладони вспотели, хотя в коридоре было прохладно. Он сжал пальцы на краю файла и заметил, что делает это слишком сильно. Ослабил хватку. Снова сжал. Этот ритм — сжать-разжать, сжать-разжать — стал его собственным, внутренним, тревожным метрономом. Из кабинета резко вынырнула девчонка. Лет шестнадцати, может. Волосы каштановые, ровно-обрезанные выше плеч. Глаза красные, словно она недавно плакала. Нос чуть припухший, на щеке бледный след, словно она тёрла кожу ладонью слишком сильно, пытаясь стереть что-то невидимое. Она не оглядывалась. Она просто рухнула на диванчик напротив Тима, скрестила руки на груди, подбородок упрямо подняла, взгляд уставился в стену, где ничего не было, кроме белой краски. Вся её поза говорила одно: не подходи, не трогай, не спрашивай. За ней вышел мужчина в белом костюме, но не таком, как у девушки в холле. Ткань практичнее, плотнее, на локтях чуть залоснилась. Обувь грубее, тяжёлые полуботинки, которые не скользят и не стучат. На груди бейдж, но Тимофей не успел прочитать надпись, только заметил мелкие буквы и какую-то эмблему. Он остановился чуть сбоку неё. Ещё через несколько секунд в коридоре показались два охранника с автоматами. Они встали так, чтобы перекрыть лишние подходы к зоне ожидания. Один замер у стены, второй чуть ближе к выходу. Автоматы у них висели на ремнях, но руки лежали на цевьях. Тим поймал себя на том, что смотрит на запястья девчонки. У неё не было браслета. Это било по глазам сильнее, чем её красные веки, сильнее, чем напряжённые плечи охранников. Он снова посмотрел на неё, и внутри шевельнулось любопытство, липкое и опасное, как предчувствие. Почему она без браслета? Почему вокруг неё столько охраны? Мужчина тихо заговорил первым. Он не наклонялся, не подходил ближе, стоял на своём месте, но голос его был хорошо слышен в тишине коридора. — Мия, хватит. Ты же понимаешь, что ты делаешь? Почему мужчина в сером говорит с ней не как с пациентом, а как с кем-то знакомым, кто уже нарушил все правила, какие только можно и остаётся также безнаказанным? Девчонка даже не повернула голову. Только пальцы на предплечье сжались сильнее. — Ты мне сейчас снова будешь лекцию читать? — Её голос был резким, но слегка сорванным. Она недавно кричала. Или плакала. Или и то и другое, и теперь связки не успели восстановиться. — Я тебе объясняю одно и то же, — терпеливо продолжил мужчина. — Мы не можем продолжать, если ты каждый раз… — Если я каждый раз что? Не улыбаюсь? Не говорю «спасибо»? Не благодарю за то, что меня держат как в клетке? Мия повернула голову, и Тим встретился с её взглядом. Она смотрела так, будто оценивала, насколько он опасен, и не находила ничего, кроме растерянного парня с папкой на коленях. Её веки припухли, ресницы слиплись после недавних слёз, но глаза горели колкой злостью. — Мне плевать на ваши процедуры и на вас всех тоже, — продолжила она, и голос её сел на последнем слове, превратившись в хрип. Мужчина в сером не повысил тона, но его челюсть напряглась. Он сцепил пальцы за спиной. — Тебе не плевать, Мия. Ты просто делаешь вид. Она резко хмыкнула, плечи дёрнулись, голова метнулась в строну него. — Делаю вид? А что мне ещё делать? — девушка всплеснула руками, от чего рядом стоящий охранник сделал небольшой шаг назад, — Радоваться? Прыгать от счастья, что меня теперь будут исследовать, как крысу? — Тебя никто не исследует. Ты проходишь стандартную диагностику, как и все. — Как и все? — Она подалась вперёд, и кожаный диван под ней скрипнул. Локти упёрлись в колени, кисти повисли. — А где у всех охрана? Где у всех эти? — она кивнула на охранников, и Тим заметил, как дернулся её указательный палец, будто она хотела ткнуть, но сдержалась. — Потому что ты в прошлый раз… — В прошлый раз я никого не убила, — перебила она, и в этом «ничего не убила» прозвучало такое, что Тим почувствовал, как в животе сворачивается холодный комок. Мужчина замолчал. Он разжал пальцы, потёр переносицу, и на лице его мелькнула усталость, которую он явно держал в узде последнее время, нахождения с ней. — Ты вцепилась ему в руку, — сказал он тихо, почти шёпотом. — А через три минуты у него начали отказывать органы. — он глянул на неё сверху вниз. — Через два часа он умер. Мия на секунду показала в лице растерянность, но после откинулась на спинку дивана, запрокинула голову и уставилась в потолок и на шее натянулись сухожилия. Она молчала несколько секунд. — Я предупреждала, — наконец сказала она в потолок. Голос её дрогнул. — Я сказала: не трогайте меня, а вы полезли. Тим сидел не шевелясь. В голове выстраивалась страшная цепочка. Её схватили. Она дёрнулась. Кожа к коже и человек сломался изнутри от самого прикосновения. Поэтому вокруг неё пусто. Поэтому охрана держит дистанцию. Она вдруг перевела взгляд на него. Тим даже не понял, в какой момент её глаза с потолка скользнули на его лицо. Но вот она уже смотрела прямо. — Чё уставился? — спросила она громче, на полтона выше. Губы её скривились в презрительной усмешке, но брови дрогнули и Тим понял что она напуганная. И злость — это просто броня, которая трещит по швам. Тим хотел отвести глаза, но не смог. Пальцы вцепились в папку так, что пластиковый файл захрустел. Внутри дёрнулось привычное школьное: сейчас будет плохо. Сейчас его ударят словом или рукой. Но здесь было иначе. Здесь даже воздух был не школьным. — Я не… — начал он и замолчал. Горло пересохло. Мия усмехнулась одними уголками губ и резко встала. Медленно, с достоинством, которое выглядело как издевательство. Она не спешила, но с каждым шагом пространство между ними сжималось от напряжения. Охранники приготовились, а мужчина в сером напрягся и вытянул руку вперед, показывая Тимофею сохранять спокойствие. Она остановилась в трёх шагах. Вскинула подбородок, руки повисли вдоль тела, ладони раскрылись. После она подняла правую руку, едленно, нарочито медленно, будто проверяла, как он отреагирует. Охранник за её спиной только перехватил автомат поудобнее. Мия заметила это и усмехнулась шире. — Боитесь, да? — спросила она, не оборачиваясь. — А его, — она кивнула на Тима, — вы тоже боитесь? — Мия… Не смей. — медленно проговорил мужчина. Она его проигнорировала и её пальцы вытянулись, ладонь повернулась к Тиму почти ласково, почти невинно, и от этой иллюзорной нежности становилось только хуже. Тим почувствовал, как пот выступает на спине, как по позвоночнику бежит холодная струйка. Охранник сработал мгновенно. Длинная штанга с гладким обручем выдвинулась из-за его спины, обруч подцепил Мию за предплечье и резко отвёл руку назад. Мия дёрнулась, попыталась вырваться, но обруч держал крепко. — Сядь, — приказал охранник. Мия стиснула зубы. На скулах выступили желваки. Она посмотрела на Тима в последний раз с каким-то странным сожалением, будто он был символом всего, что ей не нравится в этом месте. Потом резко села обратно на диван, с такой силой, что обивка скрипнула, а ножки стукнули об пол. Руки снова скрещены на груди, взгляд в стену. Тим выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. Мужчина в сером повернулся к нему. — Извините, — сказал он негромко. — Она на принудительном наблюдении и пока не сотрудничает. Мия фыркнула и плечи её вздрогнули. — Наблюдение. — медленно проговорила Мия, смотря в сторону. — Слышал? Я редкая зверюшка в красной книге. Она вдруг разжала руки, пальцы начали нервно перебирать воздух, как будто ей надо было куда-то деть лишнюю энергию. Потом она потянулась к горшку с фикусом, стоящему на низком столике и приложила пальцы на самый большой лист. Лист потемнел сразу. Он будто провалился внутрь себя, теряя цвет, структуру, жизнь. Стебель обмяк и повис, второй лист свернулся в трубочку, третий покрылся бурыми пятнами. Весь процесс занял три секунды. Тим смотрел на мёртвое растение и не мог оторвать взгляд. Мужчина в сером прикрыл глаза на секунду. Потом открыл, и в них снова была только серая, будничная утомлённость. — Мия, последний раз. Ты хочешь, чтобы это закончилось быстрее? Тогда прекрати. Она не ответила. Откинулась на спинку, уставилась в потолок. Теперь она выглядела просто уставшей. Из кабинета вышла женщина в белом халате. В её руках была папка. Она остановилась возле мужчины в сером, протянула документ. Он быстро пробежался глазами, губы его сжались. — Вставай, — сказал он Мие. Мия не двинулась. Смотрела в потолок. Охранник чуть поднял автомат с угрозой, металл блеснул под лампами. Мия медленно поднялась и внезапно она резко дёрнулась в сторону охранника, словно пугает и так зашуганного кота. Охранник рефлекторно отшатнулся, кольцо на штанге дёрнулось вверх. Мия засмеялась. — Идём, — с вздохом сказал мужчина. Они двинулись по коридору. Дверь за спиной закрылась мягко и Тимофей вдруг отчётливо услышал, как громко бьётся его сердце для этой тишины. В кабинете стоял сухой, чуть прохладный воздух, пахло пластиком и спиртом. Свет лился сверху ровными прямоугольниками, без теней, и от этого глаза начинали щипать, а лицо под лампами казалось бледнее, чем в зеркале дома. Тимофей сел не сразу. Сначала поставил папку на край стола, выровнял корешком по краю. Пальцы чуть подрагивали. Он опустился на стул, спинка оказалась жёсткой, колено само дёрнулось под столом, стукнуло о металлическую ножку, и Тим замер, испугавшись этого звука. Женщина напротив тепло улыбнулась. Волосы у неё были собраны в низкий пучок, на белом халате бейдж с именем «Анна Сергеевна». Руки чистые, ногти коротко подстрижены, без лака. Она не спешила, не давила взглядом, просто ждала, пока он устроится, и поправила воротник халата автоматическим жестом. — Возраст? — спросила она негромко. — Семнадцать, — хрипло ответил Тим. Она подняла на него взгляд и кивнула, будто подтвердила что-то про себя. Потом чуть наклонила голову, рассматривая его лицо, ссадину на скуле, запёкшуюся губу, и спросила мягче: — А по лицу видно, что ночь не спали и ранка свежая. Это из-за способности или… сами? Тим дёрнул плечом, не зная, что ответить. Она не стала давить, только вздохнула — понимающе, без осуждения и перешла к делу. — Документы о генетическом скрининге при рождении были? Проверка на «атласный маркер», риск наследования, регистрация в семейном реестре? Тимофей сглотнул. — Нет. Не делали. — Понятно, — сказала она спокойно и протянула ладонь через стол. — Дайте папку. Бумага зашуршала. Женщина раскрыла папку, пролистала, достала один лист, сверила данные с экраном, затем повернулась к компьютеру. Клавиши защёлкали, на мониторе побежали белые строки по тёмному фону — цифры, коды, которые сейчас решали, кем он станет. Тимофей смотрел на экран, потом на её руки, потом на оборудование у стены, чтобы занять свой взгляд. В углу кабинета, ближе к перегородке, стоял шар. Матовый, молочно-белый, размером с крупный мяч, но на вид тяжелее. Вокруг него на тонких металлических стойках крепились кольца датчиков с крошечными красными точками индикаторов, которые слабо пульсировали. Рядом сенсорная панель с чужими отпечатками пальцев и следами от частой протирки — панель потускнела по краям, туда касались сотни раз. Тимофей нервно поёрзал на стуле. Синяк под рёбрами напомнил о себе тупой тяжестью. Женщина щёлкнула мышью, отложила папку в сторону и повернулась к нему всем корпусом, положив локти на стол и сцепив пальцы. — Вы сказали, способность проявилась недавно. Когда именно? — День назад, — глухо отозвался Тим, глядя в стол. — Хорошо. В какой ситуации? Он не ответил сразу. Губа дёрнулась — свежая корка треснула, и он почувствовал солёный привкус крови. Перед глазами мелькнули грязь под ногтями, удар по пальцам, травмпункт, чужая ладонь врача, тепло, которое пошло по кости, и щелчок облегчения. Он сжал кулак под столом, костяшки отозвались резью. — Меня ударили, — сказал он, не поднимая головы. — Я убрал боль, потом коснулся огня, и он не обжигал. Женщина не изменилась в лице, только пальцы на столе замерли на секунду, потом снова двинулись к клавиатуре. Она что-то набрала, потом спросила, чуть мягче, чем раньше: — А огонь — это откуда? Зажигалка? Костёр? — Зажигалка, — тихо ответил Тим. — Понятно. Значит, термический контакт без повреждений. Хороший маркер, — она кивнула, записывая. — Состояние после этого? Слабость, туман в голове, дрожь, голод? Тим сжал пальцы, костяшки отозвались резью. — Голод. Сразу и сильный. — Он поднял глаза, встретился с ней взглядом и добавил, — Такой, будто я не ел неделю. И тошнота подкатывала, но не рвало. Она кивнула, записала. — Рвота была? — Нет. — Судороги? — Нет. — Потеря сознания? — Нет. Она сделала пометку, потом поднялась из-за стола. Женщина двигалась плавно, без лишней резкости — видно, не раз работала с напуганными подростками. Даже поправила стул, чтобы не гремел, и отошла к шкафу с оборудованием. — Тогда переходим к первичной верификации. Встаньте, пожалуйста. Рюкзак и куртку оставьте на стуле. Тим поднялся, снял рюкзак, повесил на спинку. Женщина ждала у шара, не торопила, просто стояла, сцепив перед собой пальцы, и терпеливо наблюдала. — Вы волнуетесь, — заметила она. — Это нормально. Все волнуются. Даже те, кто уже десятый раз проходит. — Она показала жестом, как опустить плечи. — Дышите глубже, плечи опустите. Вот так. Тим повторил, выдохнул, расслабил плечи, и грудная клетка стала чуть свободнее. Женщина встала около шара, коснулась его ладонью, и датчики на кольцах мигнули синим. — Это сенсорный контур, — продолжила она. — Он фиксирует реакцию организма и параметры поля способности. Вам нужно показать свою силу этому шару. Не сдерживаться, но и не геройствовать. — она повернулась, встретилась с ним взглядом и чуть заметно улыбнулась. — Ваш дар пока без названия в базе. Это нормально. Сейчас мы получим сигнатуру, система подберёт классификацию. Готовы? Тим кивнул. Он чувствовал, как во рту снова собирается сухость. — Подойдите. Встаньте в круг, носки на метки. На полу были тонкие светлые линии, почти незаметные — они слабо фосфоресцировали. Тим шагнул в центр. Пол под подошвами гладкий, чистый, даже стыдно занести сюда грязь с улицы. Он вспомнил холодную лужу под коленом, ржавое пятно в воде и сжал челюсть. Женщина протянула ему пару тонких перчаток без пальцев, с металлическими датчиками на ладонях. — Наденьте. Ладони на точки, вот сюда. — Она указала на два углубления на шаре, отполированные до зеркального блеска. Тим натянул перчатки. Ткань неприятно липла к ссадинам, но он, стиснув зубы, положил ладони на отмеченные места. Поверхность оказалась холодной, гладкой, чуть влажной от спирта. — Сейчас будет стимул, — сказала женщина, стоя у панели. — Ничего опасного. Просто тепловой сигнал, как если бы вы держали горячую кружку. Вы сказали, умеете гасить боль и уплотнять ткани. Начнём с малого. Она нажала кнопку. На шаре вспыхнула тонкая линия и тут же погасла. В ладонях разлилось тепло — медленный, уверенный рост температуры. И тут же в голове всплыл вчерашний огонь. Зажигалка. Пламя. Тепло, которое он заставил стать терпимым. Он втянул воздух, в груди стало тесно, и он нащупал внутри тот самый рычаг, который открыл тогда, на мокрой земле. Тим заставил неприятные ощущения уйти, отступить, стать дальше. Постепенно он ощущал только прикосновение тепла без жара. Кожа больше не просила убрать руку, и Тим удержал ладони на месте. Пальцы мелко дрожали, но он не отдёрнул. Женщина смотрела на экран панели. Её лицо оставалось спокойным, только зрачки быстро бегали по строкам, считывая графики. — Хорошо, — сказала она негромко. — Держите ещё пять секунд. Раз, два, три… «Держать. Держать ладонь. Я ещё могу.» — шептал у себя в голове Тимофей. Тим держал. Пот выступил на спине, под свитером стало влажно. Губа тянула сильнее, корка готова была лопнуть. — Четыре, пять. Снимайте. Тепло ушло мгновенно. Тим оторвал ладони, выдохнул и только сейчас заметил, что задерживал дыхание. Тим не заметил как женщина уже возилась с ящиком стола, доставая узкий чёрный манжет. — Теперь второй контур. Механическое воздействие. Встаньте прямо, руки опустите, не напрягайте плечи. Расслабьте кисть. Она закрепила манжет на его правом предплечье и плавно затянула. Устройство щёлкнуло, давление поползло вверх, сжало мышцу. Кровь в руке стала тяжелее, пальцы начали слегка неметь. — Давление будет расти автоматически. Как только почувствуете, что становится некомфортно, скажите. Но лучше потерпите, пока не поймёте свой предел. «Свой предел, — мысленно усмехнулся Тим. — Словно я его сам знаю. Словно я вообще когда-нибудь его нащупывал, а не просто терпел до тех пор, пока не начну вырубаться.» Давление поползло вверх. В локте появилось неприятное тянущее, потом резь, как будто мышцу выворачивали изнутри невидимой рукой, медленно, с удовольствием, как выжимают тряпку. Тим сжал челюсть, язык вжался в нёбо. Он снова нащупал внутренний рычаг, тот самый, который обнаружил ночью, когда лежал на кровати, сжимал кулак и никак не мог поверить, что палец больше не болит. Сжал его и мышца под манжетом стала плотнее, тяжелее, будто внутри раздувался невидимый шар. Тело словно подняло плечи изнутри, удержало, отодвинуло боль в сторону за какую-то черту. Она осталась, никуда не делась, но перестала кричать. Теперь она просто сидела в углу, как надоедливый родственник, которого не выгнать, но можно не замечать. И тут же в животе качнуло. Голод поднялся быстро, без предупреждения, как тошнота, ударил снизу, злой, тяжёлый, будто кто-то сжал внутренности в кулак. Слюна собралась во рту — липкая, обильная, как перед рвотой. Тим сглотнул, сглотнул ещё раз, но ком в горле не проходил. На секунду затуманилось зрение, перед глазами поплыли цветные пятна. Он удержался. Не упал. Пальцы свободной левой руки вцепились в край шара с такой силой, что ногти, наверное, оставили следы на пластике. Правая рука под манжетом онемела совсем, но на удивление от самого себя было не больно, а как-то пусто, будто её и не было. Женщина следила за ним. Не отводила взгляда, но и не торопилась. Её лицо оставалось спокойным, только брови чуть приподнялись, когда он дёрнулся от очередного спазма голода. — Ещё можете? — спросила она. — Да, — выдавил он сквозь зубы, и этот один слог стоил ему новой волны тошноты. — Держите. Три секунды. Он держал. Пульс стучал в висках так громко, что, казалось, его слышно в соседнем кабинете. Пальцы онемели, в животе скручивало узлом, голод поднимался выше, к груди, к горлу, и Тим почувствовал, как подкатывает тошнота. «Прекрасно, — подумал он с горькой усмешкой. — Только этого не хватало. Блевануть на оборудование, которое стоит больше, чем вся наша квартира.» — Снимите, — сказала женщина спокойно, и манжет ослаб с тихим шипением. Рука отозвалась мелкими мурашками, колючими, как иголки и приливом тёплой крови, которая побежала по венам, будто её снова включили. Тим громко выдохнул, с облегчением, почти со стоном, и только сейчас заметил, что снова задерживал дыхание. Она посмотрела на него внимательнее, чуть склонив голову, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Дефицит уже есть, — сказала она негромко. — По лицу видно: бледность, тени под глазами, губы сухие. Держитесь? Тим кивнул. Кивок вышел слабее, чем хотелось: голова качнулась, как у тряпичной куклы. Ноздри расширились, он втянул воздух, стараясь унять дрожь, которая трясла его изнутри, как озноб. Привычка у него держаться, когда уже не за что. Он не хотел выглядеть слабым. Он и так всю жизнь выглядел удобным, тихим, незаметным, тем, кого можно ударить и забыть, тем, кто не пожалуется, потому что жаловаться некому. Сейчас, в этом кабинете, он хотел быть другим. Или хотя бы притворяться, пока не поверят. — Сейчас, — сказала женщина и отошла к столу. Она открыла ящик, достала маленький герметичный пакет из плотной фольги. Внутри что-то плескалось — прозрачное, чуть желтоватое, как моча после бессонной ночи. — Это стабилизирующий раствор первого уровня. Выпейте половину. Она протянула пакет и он с недоверием его взял в руку. Слегка смял. Пакет был прочный, с номерным знаком «1». — Пейте медленно. Организму нужно время, чтобы принять. Он сделал глоток. Вкус оказался странным, сладковато-солёным, с привкусом трав и чего-то холодного, мятного, что обожгло горло и сразу же успокоило его. В горле сразу стало легче, голод перестал резать так ярко, отступил на шаг, затаился внизу живота, как зверь, который понял, что его временно перехитрили. Тим выпил ещё, как велели, половину, и остановился. Пакет наполовину опустел, и он почувствовал, как возвращается способность дышать не только верхушками лёгких. Женщина дождалась, пока он вернёт пакет на стол и снова повернулась к панели. Экран выдал длинную строку, она пробежала по ней глазами, шевеля губами, потом распечатала лист. Принтер зажужжал, бумага вышла тёплой, пахнущей тонером, который Тим почему-то всегда связывал с важными документами. Со взрослой жизнью, в которую его не пускали, а теперь вдруг затащили за шиворот. Она взяла лист, посмотрела ещё раз, потом подняла взгляд на Тимофея и мягко улыбнулась. В этой улыбке была лёгкая гордость, как у учителя, который видит, что ученик справился с контрольной, хотя тот сам не верил в свои силы. — Фиксируется адаптивная соматическая регуляция с временным ускорением метаболизма. В базе это идёт под рабочим названием «хроноадаптация». Сигнатура чистая, контур устойчивый, хотя и сырой. — она взглянула на него. — Вы были правы. Тимофей услышал это слово — «хроноадаптация» и ощутил, как оно оседает где-то в груди, под рёбрами, рядом с притаившимся голодом. Не красивое, не героическое, не то, чем можно похвастаться перед девчонками. Зато настоящее. Его. — По шкале нагрузки, — продолжила она, слегка встряхнув лист, — первичный ранг «А минус». Потенциал выше среднего. Ограничитель один: метаболическая цена. Голод, дефицит, риск истощения, но это у большинства, переживать не стоит. — Она посмотрела на него поверх листа. — Вас надо учить держать дозировку, иначе вы сами себя съедите раньше, чем кто-то тронет. Буквально. Она развернула лист к нему. Там были графики — синие и красные линии, пики, провалы, цифры, печать, штрихкод. А внизу строка, которая цепляла сильнее всего, жирным шрифтом, будто кто-то специально выделил её маркером: Рекомендованный профиль: сопровождение, защита, оперативная работа в группе. — Универсальный профиль, — добавила она, видя его взгляд. — Это редкость. Обычно способность заточена под что-то одно: либо ты силовой щит, либо терморегуляция, либо ускорение. А у вас — комплекс. Вы как швейцарский нож. — она по-доброму усмехнулась, — И в пожарные пойдёте — огня не боитесь. И в охрану — удар выдержите. И в сопровождение — боль не помешает. Система такие способности любит. «Мама обрадуется. Она хотела, чтобы я был универсальным. Правда, она имела в виду «хорошист в школе и помогает по дому», а не «ходячий арсенал для Департамента».» — с иронией подумал Тим. Он смотрел на эту строку и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое, как от костра, когда замёрз. Не радость, ибо радость была бы слишком громким словом для того состояния, в котором он находился. Скорее тихое, упрямое тепло, которое давно не приходило. Он представил маму. Её руки в муке, запах пирога, полотенце, которое она бросила на пол. Её слёзы у него на груди вчера вечером. И то слово «выживать», которое застряло у них на кухне между счетами и лекарствами, между её кашлем и его синяками. Женщина аккуратно сложила лист, угол к углу и вложила в его папку. — Я сейчас оформлю справку о регистрации. Сегодня же вы получите временный статус и направление на обучение базовым протоколам. — Она помолчала, потом добавила тише, будто для себя, будто вспомнила что-то личное: — Обычно это занимает неделю, но для таких, как вы, с «А минус», очередь пододвигают. Потому что вы нужны. Работа есть всегда. И её много. — она сделала паузу, — Вы согласны? — Да, согласен. — Отлично, — женщина кивнула и кинула взгляд на дверь, — Ваша мама ждёт вас. Вы сами ей сообщите или мне пригласить её сюда? Тим открыл рот, но голос не сразу нашёлся. Он вдруг понял, что боится того, что увидит в маминых глазах, когда скажет. Слёзы? Облегчение? Испуг? Разочарование, что он не просто сын, а теперь ещё и «зарегистрированный атлас»? Он не знал. Но он должен. Он сам. — Я сам, — сказал он, и голос прозвучал твёрже. Он снял перчатки. Пальцы снова начали дрожать, но теперь это была уже не только дрожь от голода и усталости, а была дрожь от того, что надо выходить и говорить вслух. От того, что жизнь только что щёлкнула и сдвинулась на новый рельс, и назад пути нет, да и не хотелось бы. Он встал, забрал папку, попрощался с ней. Женщина нажала кнопку на панели двери, та открылась с тихим, вежливым звоном и напоследок посмотрела на него тепло. — И ещё, Тимофей. До получения браслета никаких демонстраций на улице, никаких проверок огнём, никаких игр с телом. Оно не шутит и уже выставляет вам счёт, который вы только что пили. — Она чуть заметно улыбнулась. — Но, вообще, вы молодец. Многие в первый раз падают в обморок или сжигают лабораторию. Вы просто побледнели. Это хороший результат. Тим не нашёлся, что ответить. Он только кивнул, чтобы не разреветься от этой неожиданной похвалы. Папка в руках казалась тяжелее, чем раньше. Тяжелее от смысла. От того, что на этих листах теперь было написано его новое имя. Он шагнул в коридор. Где-то далеко с эхом хлопнула тяжёлая дверь, там, где охрана и серый переход в закрытый корпус, где держат таких, как та каштановая девчонка. Тим задержал взгляд на пустом диванчике, где недавно сидели её красные глаза и её злость, и сразу отвернулся. Ему хватало своих проблем. Своих ссадин. Своего голода. Своей новой, только что полученной строчки в реестре. Он вышел к матери.