VI. Твой кошмар?

      Шум — не слишком громкий, в меру тихий, почти неуловимый — окутывал пространство со всех сторон. Он был повсюду: шелестел, как сухие листья на ветру, перешёптывался, словно множество голосов на незнакомом языке, и в то же время напоминал далёкий прибой, что лижет берег в безлунную ночь.       Алиса открыла глаза.       Вокруг была непроглядная тьма — плотная, бархатистая, почти осязаемая. Она не давила, нет, скорее обнимала, укутывала, как старое одеяло, от которого невозможно избавиться. Воздух, прохладный и влажный, шевелил подол её голубого платья, заставляя ткань медленно, почти гипнотически раскачиваться. Странная атмосфера — ни сон, ни явь, ни реальность, ни забытьё.       Девочка сделала шаг вперёд. Под ногами вместо твёрдой земли оказалась чёрная, прозрачная гладь, похожая на воду, но ни мокрая, ни холодная — просто зеркальная бесконечность, уходящая куда-то вглубь, в никуда. В ней отражалось её лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх. Вокруг ног, там, где подошвы касались поверхности, расходились лёгкие водяные круги — плавные, идеальные, словно время застыло в этом единственном движении.       А затем впереди, там, где тьма сгущалась в фигуру, показался силуэт. Знакомый, родной, вырванный откуда-то из глубины памяти — такой близкий, что сердце пропустило удар, и такой далёкий, будто его никогда и не было. Алиса сделала шаг, потом другой, потом третий, и с каждым движением очертания становились чётче.       Послышался шёпот. Тихий, ласковый, тот самый, который она помнила лучше всего на свете. Тот, который успокаивал и придавал спокойствие. Тот, которого она лишилась.       — Сестра! — вырвалось у Алисы, она рванула вперёд, забыв о странном полу, о кругах под ногами, о жутковатой тишине.       Но внезапно, за спиной фигуры, прямо из пустоты, образовался сгусток чёрного дыма. Он клубился, пульсировал, рос, а затем выстрелил вперёд тонкой, острой, как кинжал, струёй, пронзив живот сестры насквозь.       — НЕТ!!! — крик разорвал тишину, полный такой боли, что, казалось, сама тьма содрогнулась.       Слёзы хлынули из глаз Алисы горячим, солёным потоком. Она протянула руки вперёд, пытаясь удержать то, что исчезало, но фигура сестры растворялась в воздухе — медленно, неумолимо, как утренний туман под лучами солнца. Сначала контуры, потом черты лица, потом сама память о ней — всё таяло, превращаясь в пустоту.       А из-за спины исчезающего силуэта проступило другое лицо. Знакомое. Жуткое. То, от которого она не могла убежать даже во сне.       — И снова привет… — прошелестел голос, похожий на шипение змеи и на скрежет металла по стеклу, на что-то скользкое и мерзкое, что проникает под кожу и остаётся под ней.       Алиса отшатнулась назад, ноги подкосились, она почти упала, удержав равновесие лишь чудом. По щекам бежали слёзы, а из горла пытался вырваться крик, но вместо него слышалось лишь тихое, надрывное хрипение — звук, который издаёт загнанный зверь, когда у него больше нет сил бороться.       Амэ не спешил. Он двигался медленно, почти лениво, словно наслаждался каждым своим шагом, каждой секундой её ужаса. Ближе. Ещё ближе. Его глаза — два чёрных провала — пожирали её, сканировали, впитывали каждую эмоцию, каждую дрожь, каждую слезинку.       Он остановился прямо перед ней — так близко, что она чувствовала его дыхание, холодное и мертвое. Затем медленно, почти невесомо, протянул к ней руку.       И замер.       — Выглядишь чудесно, — его голос стал мягче, почти нежным, от чего мурашки побежали по коже с удвоенной силой. — Уверен, твоя сестра бы это оценила… — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько высокомерия, столько холодного превосходства, что Алисе захотелось провалиться сквозь чёрный пол, лишь бы не видеть этого лица. — Вот только не делай такое лицо. Да, я понимаю, ты не в восторге. Но… — он сделал паузу, и его глаза на мгновение потеряли фокус, уйдя куда-то в себя. — Я ведь не желаю тебе зла, Лингерина.       — Меня зовут Алиса! — прокричала она, сквозь цепи страха.       — Алиса…       Он произнёс её имя медленно, по слогам, словно пробуя его на вкус, словно это было что-то нереальное, хрупкое и драгоценное. Его лицо при этом оставалось каменным, бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то — тень, отблеск или намёк на то, что это имя задело его за живое.       — Красивое имя, — произнёс он, отводя взгляд и будто бы разговаривая сам с собой.       В его руке, откуда ни возьмись, появился бокал — изящный, хрустальный, наполненный чёрной, маслянистой жидкостью, которая не отражала свет, а поглощала его. Амэ рассматривал её, поворачивая бокал в пальцах, и тёмная субстанция медленно стекала по стенкам, не оставляя следов.       — Уверен, ЕЙ бы оно понравилось, — добавил он, и в голосе его прозвучала странная, почти человеческая нотка.       Он сжал бокал. Пальцы его побелели, на тыльной стороне ладони вздулись вены, толкаясь под тонкой кожей. Хрусталь жалобно скрипнул, сопротивляясь, но мужчина лишь усилил нажим.       Трещина. Маленькая, едва заметная, побежала по стеклу, как молния по ночному небу.       А затем бокал разлетелся. Осколки полетели во все стороны, сверкнув в темноте холодными звёздами, а чёрная жидкость залила обоих — и Амэ, и Алису, — оставляя на одежде и коже маслянистые, мерцающие разводы. Девочка вздрогнула, ожидая боли или жжения, но субстанция оказалась безвредной — просто тёмной, липкой и неприятно холодной.       — Что ты хочешь?! — голос Алисы, наконец прорвавшийся сквозь оцепенение, прозвучал громко, отчаянно, с вызовом.       Амэ улыбнулся. Улыбка его стала шире, почти искренней, но в глазах по-прежнему не было ничего, кроме пустоты и голода.       — Ох, наконец-то заговорила. Славно, — он наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверюшку. — Чего я хочу?       Он выдержал паузу, и тишина стала вязкой, тяжёлой, заполнившей всё пространство до краёв.       — Правосудия, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько яда, столько выдержанной, годами копившейся ненависти, что Алиса невольно поползла назад.       Но Амэ ей не позволил. Он шагнул вперёд, взял её под руки — грубо, но не больно — и поднял, поставив на ноги, словно куклу. Девочка оказалась прямо перед ним, её лицо — на уровне его груди, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, без единого сбоя.       — Видишь ли, — заговорил он, наклоняясь к самому её уху, — Ты часть моего плана. Неожиданная часть, но… необходимая. Весьма необходимая. — Он отстранился, заглядывая ей в глаза. — Поначалу я не думал использовать тебя, Лингерина. Честно. Но ради возмездия… ради того, что у меня отняли… я сделаю всё.       — У тебя ничего не получится! — выкрикнула девочка, и в её голосе, несмотря на дрожь, прозвучала сталь. — Дядя Сеннеллино тебя остановит!       Амэ рассмеялся — тихо, беззвучно, одним только движением плеч.       — Прости, — сказал он, и в его голосе не было и тени сожаления. — Лингерина, я понимаю, как тебе понравился Сеннеллино, но пойми, он босс мафии, и он не совсем тот человек, кем является. Ты не знаешь всего, чего он натворил, не знаешь, скольким людям он принёс боли, и ты вовсе не знаешь, что этот урод отнял у меня…       Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым, пронзительным, как копьё.       — Но ничего… Скоро ты сама всё поймёшь. И не забывай про свою сестру…       Он не закончил фразу. Не нужно было. Алиса и так всё поняла. Её тело покрылось холодным потом, руки задрожали, а перед глазами снова встала та картина — чёрный дым, пронзающий живот, и исчезающая фигура.       Амэ задержал на ней взгляд — долгий и удовлетворённый.       — Кхм, — он кашлянул, отворачиваясь, и его голос снова стал деловым, почти скучающим. — Ну ладно, время на исходе.       Он щёлкнул пальцами, и тьма вокруг начала сгущаться, сжиматься, превращаясь в плотный, непроницаемый кокон. Фигура Амэ растворилась в ней, осталась только его усмешка — белые зубы, сверкнувшие напоследок, и голос, шепчущий откуда-то издалека:       — Увидимся... Алиса. Скоро.       А затем всё исчезло.       Словно кто-то безжалостной рукой стёр картинку, оставив после себя лишь пустоту. Фигура Амэ растворилась в дыму, чёрная жидкость испарилась без следа, и даже ощущение его ледяного дыхания ушло, забылось и растаяло. Осталась только тишина — абсолютная, всепоглощающая, звенящая.       Она давила на уши, на глаза, на кожу. Она была везде и нигде одновременно. Тишина, похожая на смерть. Тишина, от которой хочется кричать.

***

      Девочка резко проснулась.       Её глаза распахнулись, зрачки расширились, вбирая в себя темноту спальни, но не узнавая её. В теле всё дрожало — мелкой, противной дрожью, унять которую было невозможно. Она вскочила с кровати, одеяло сползло на пол, подушка отлетела в сторону, её горло разорвал громкий, пронзительный крик — крик, в котором смешались ужас, боль и отчаяние.       Крик, от которого стены содрогнулись, а воздух в комнате стал плотным и тяжёлым.       Шаги за дверью раздались почти мгновенно. Тяжёлые, быстрые, встревоженные. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Мафиозо — растрёпанный, в домашней рубашке, на ходу застёгивающей пуговицы, с горящими глазами, в которых читалась нешуточная тревога. За его спиной показалась Элизабет, прижимающая к груди халат, её лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую нить.       — Алиса! — голос Сеннеллино прозвучал резко, но тут же смягчился, стоило ему увидеть её лицо. — Что случилось?       Девочка подняла на него взгляд. И в этом взгляде было что-то, отчего у дона похолодело внутри. Будто она всё ещё видела перед собой не его, а что-то другое — что-то ужасное, что не отпускало её даже наяву. Её глаза были стеклянными, пустыми и в то же время полными такого животного страха, что слова застревали в горле.       Сеннеллино не стал ждать ответа. Он сделал шаг вперёд, другой, и прежде чем Алиса успела отшатнуться, заключил её в свои объятия. Крепко, надёжно, так, как обнимают самого дорогого человека.       — Всё хорошо, — прошептал он, и его голос звучал низко, убаюкивающе, словно он пытался убедить не только её, но и самого себя. — Всё хорошо, малышка. Мы здесь. Никто тебя не тронет.       Алиса всхлипнула и уткнулась лицом в его грудь, вцепившись в ткань рубашки тонкими, дрожащими пальцами. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, и слёзы — горячие и солёные — медленно текли по щекам, оставляя на его рубашке влажные разводы.       В этот момент, когда всё её внимание было сосредоточено на тепле и надёжности дона, краем глаза она заметила движение. В дальнем углу комнаты, там, где тьма сгущалась в плотный, непроницаемый ком, стояла фигура.       Она видела её отчётливо — высокую, стройную, с чёрными, словно тьма, волосами и жуткой, душевной улыбкой. Те же глаза, что преследовали её во сне. Та же усмешка, которая не предвещала ничего хорошего.       Амэ.       Он просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. Наблюдал, как Мафиозо утешает её, как Элизабет тревожно переминается у двери, как она, Алиса, дрожит и плачет, — но на его лице не было ни сочувствия, ни злобы, ни жажды крови. Только холодное, почти хищное любопытство.       Затем их взгляды встретились.       Девочка замерла, перестав дышать. Её сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко, часто и болезненно.       Амэ улыбнулся шире. Зубы его сверкнули в полумраке — идеально белые, острые, как у зверя. Затем он медленно, почти небрежно, поднёс палец к губам.       Тссс.       Его безмолвный приказ повис в воздухе, такой же холодный и неумолимый, как он сам.       А затем фигура начала таять. Контуры размывались, черты лица стирались, и в следующее мгновение угол комнаты снова стал просто углом — пустым, тёмным и ничем не примечательным.

***

      Мафиозо, всё ещё обнимавший девочку, не видел ничего из этого. Но он чувствовал, как в моменте её тело напряглось, как она замерла, словно увидела призрака. Он хотел уже обернуться, проверить, но в следующее мгновение Алиса снова прижалась к нему, и он решил не отпускать.       Именно тогда его взгляд упал на её шею.       Метка.       То самое клеймо, которое он заметил в первый день, когда спас её от тех отбросов в переулке. Две выжженные буквы — А.М. — на тонкой, бледной коже. Но сейчас они выглядели иначе.       Слабое, едва уловимое фиолетовое свечение пульсировало на контурах букв, то затухая, то разгораясь вновь, словно живой, дышащий организм. Оно было похоже на отблеск далёкой зарницы, на тлеющий уголёк, что не хочет гаснуть.       Сеннеллино нахмурился, чувствуя, как внутри разливается холодная, липкая настороженность. Свечение было слабым, почти незаметным, но теперь, когда он его увидел, он не мог отвести взгляд. Что это? Почему оно светится? Что это значит?       Он не знал ответов. Но твёрдо решил, что выяснит.       — Элизабет, — тихо позвал он, не поворачивая головы.       Женщина, всё ещё стоявшая у двери, шагнула вперёд.       — Да?       — Я останусь с ней, — сказал Сеннеллино. — Чтобы кошмары не вернулись.       Элизабет посмотрела на него, потом на девочку, которая, казалось, уже немного успокоилась, но всё ещё цеплялась за дона, как за единственный якорь в бушующем море. Она открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Лишь устало кивнула.       — Хорошо, — тихо ответила она. — Тогда я пойду. Зови если что-то потребуется.       Она бросила последний взгляд на Алису — такую маленькую, такую хрупкую, с мокрыми от слёз щеками и дрожащими губами, — и с облегчением, почти болезненным, выдохнула. Ей хотелось остаться, помочь и утешить, но она понимала, что сейчас девочке нужен именно Мафиозо. Его сила. Его уверенность. Его спокойствие, которое не сломили годы уличных потосовок и перестрелок.       Элизабет бесшумно вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. В коридоре она задержалась на мгновение, прислонясь спиной к стене, и прикрыла глаза.       — Бедная девочка, — подумала она. — Что же тебе пришлось пережить?       Она не знала ответа. Но знала, что теперь у Алисы есть они — семья, которая не даст её в обиду. И этого, быть может, было достаточно.

***

      В комнате остались двое.       Мафиозо аккуратно усадил Алису обратно на кровать, накрыл её одеялом и поправил подушку. Девочка продолжала смотреть на него, страх в её глазах постепенно таял, уступая место усталости и благодарности.       — Ложись, — мягко сказал он, проведя ладонью по её волосам. — Я посижу рядом. Ничего плохого больше не случится.       — Обещаете? — прошептала она, и в её голосе слышалась такая детская, трогательная надежда, что у Сеннеллино сжалось сердце.       — Обещаю, — ответил он.       Он сел в кресло у кровати — то самое, в котором просидел уже не одну ночь, охраняя её сон. Тело ныло от усталости, глаза слипались, но он не позволил себе расслабиться. Взгляд его то и дело возвращался к её шее, к метке, которая теперь, казалось, затихла и больше не светилась.       Он знал — это не конец.       Алиса закрыла глаза. Дыхание её постепенно выравнивалось, становилось глубже и спокойнее. Она больше не дрожала. Руки, всё ещё сжимавшие край одеяла, расслабились.       Мафиозо смотрел на неё, и в его сердце боролись два чувства: нежность к этой маленькой, напуганной девочке, и холодная, цепкая настороженность к тому, что угрожает ей. И к тем, кто стоит за этой угрозой.       — Я найду тебя, — мысленно пообещал он, глядя в темноту за окном. — Кем бы ты ни был. Ты ответишь за всё.       Фиолетовое свечение метки больше не появлялось. Но тень угрозы, невидимая и неуловимая, продолжала висеть в воздухе, напоминая о себе тихим, едва слышным эхом чужого смеха, затерявшимся где-то далеко-далеко.       А где-то в городе, в тенистом переулке, чёрная фигура в коричневом пальто медленно поднесла палец к губам и усмехнулась в пустоту.       — Спокойной ночи, Алиса, — прошептал Амэ, глядя на звёзды. — Ещё увидимся…