Часть 7

Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали груз. Ресницы слиплись от высохших слёз. Когда мне наконец удалось разлепить их, свет ударил по глазам, заставив зажмуриться снова — даже тусклое, дежурное освещение казалось невыносимо ярким. Сколько я пролежала? Час? Сутки? Время внутри меня будто остановилось. Я с трудом приподнялась на локтях. Тело слушалось плохо, каждое движение требовало усилия, словно я выздоравливала после тяжёлой болезни. Мышцы ныли, в висках пульсировала тупая боль. И в голове была... пустота. Не боль, не страх, не отчаяние — просто пустота. Ровная, серая, как бетонные стены вокруг. Я моргнула, пытаясь вспомнить, что случилось. Почему я на полу? Почему так плохо? Вспышка. Донован. Солдаты. Инжектор у шеи. Голубая жидкость. А потом — провал. Я провела ладонью по лицу, размазывая остатки слёз, и замерла. На руке, на костяшках пальцев, запеклась кровь. Рваные, воспалённые ссадины. Я смотрела на них, и они казались чужими. Память услужливо подсказала: я рвалась куда-то. Кричала. Звала кого-то. Кого? Я нахмурилась, пытаясь поймать ускользающее имя. Оно вертелось где-то на периферии, в серой зоне между «помню» и «забыла». Мужчина. Кто-то важный. Кто-то, из-за кого я... Мысль рассыпалась, не успев оформиться. Я села, прислонившись спиной к койке. Комната была такой же, как всегда. Серые стены, узкая кровать, стол с терминалом, умывальник в углу. Ничего не изменилось. И в то же время... всё было другим. Я чувствовала себя... чистой. Стерильной. Как будто кто-то взял жёсткую щётку и выскоблил меня изнутри, удалив всё лишнее, всё мешающее, всё живое. Это должно было пугать, но я не чувствовала страха. Внутри оставалось только тупое, ровное безразличие. Внезапно дверь открылась. На пороге стояла Донован. В руках она держала планшет, на лице — обычное, непроницаемое выражение. Но глаза внимательно, почти жадно сканировали меня. — Доброе утро, Айрис, — сказала она ровно. — Как вы себя чувствуете? Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу. — Как будто меня выжали, — ответила я, и голос прозвучал хрипло, чужо. — Что произошло? Донован вошла, жестом приказав солдатам остаться снаружи. Дверь закрылась, отрезая нас от мира. — У вас был нервный срыв, — сказала она, присаживаясь на край моей койки. — Пришлось применить экстренные меры, но теперь всё позади. — Срыв? — я попыталась вспомнить. Обрывки — крик, слёзы, отчаяние. И имя, которое ускользает. — Из-за чего? Донован смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — Из-за объекта. Из-за Авеля. Имя упало в пустоту моей головы, как камень в колодец. Я ждала эха — всплеска эмоций, боли. Но ничего не произошло. — Авель, — повторила я. — Я... помню его. Работа. Сеансы. Наблюдения. — И? — Донован чуть подалась вперёд. — И... — я наморщила лоб, пытаясь выцарапать из серой мглы хоть что-то. — Были... сложности. Эмоциональная вовлечённость. Кажется, я... переступила границы. Сказать это вслух было странно. Как читать в чужом дневнике чужие признания. Я знала, что это случилось со мной, но не чувствовала этого. Только факты. Только сухие строчки отчёта. Донован медленно кивнула. Её лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз я заметила едва уловимое расслабление — будто она ждала подтверждения своим действиям и получила его. — Всё верно, Айрис. Вы позволили себе то, чего не должен позволять учёный. Вы привязались к объекту. Эмоционально. Физически. — Она сделала паузу. — Вы влюбились в него. Я смотрела на неё, и эти слова звучали как строчки из чуждого, непонятного мне языка. Влюбилась. Какое странное, неуместное слово. — И теперь? — спросила я. — И теперь этого больше нет, — сказала Донован, и в её голосе впервые за всё время нашей с ней работы прозвучала мягкость. — Препарат, который я ввела, нейтрализовал эмоциональную привязку. Вы ничего не забыли — факты, данные, события — всё осталось. Но боль ушла. Страх ушёл. Любовь... ушла. — Любовь, — повторила я, и это слово тоже было пустым. — Значит, меня... вылечили? Донован отвела взгляд. Всего на секунду, но я заметила. Она смотрела куда-то в сторону, в угол комнаты, где на полу ещё виднелись тёмные пятна моей крови. — Можно сказать и так, — ответила она тихо. — Теперь вы снова можете работать. Без... помех. Она поднялась, поправила халат и направилась к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь. — Процедура назначена на 06:00, — сказала она ровно. — Финальная экстракция. Если хотите присутствовать как наблюдатель — можете. Если нет — оставайтесь здесь. Выбор за вами. Дверь открылась, и она вышла, оставив меня одну. Я сидела на полу, прислонившись к койке, и смотрела в одну точку. Я знала, что это значит. Знала по тем самым красным протоколам, которые открыла вчера. Смерть. Болезненная, необратимая. И я ничего не чувствовала. Ни ужаса. Ни протеста. Ни желания бежать и спасать. Только лёгкое, академическое любопытство: интересно, как поведёт себя организм в момент окончательного истощения энергоцентра? Меня должно было стошнить от этой мысли, но внутри было пусто. Я поднялась на ноги, чувствуя, как тело всё ещё плохо слушается. Подошла к умывальнику, включила воду. Холодная жидкость обожгла кожу, смывая остатки запёкшейся крови. Я смотрела на своё отражение в маленьком зеркальце над раковиной. Бледная. Измождённая. Глаза красные, опухшие от слёз, которых я не помнила. Волосы спутаны, на шее — маленькая красная точка от укола. Кто эта женщина? Я её почти не узнавала. Я провела пальцем по отметине на шее. Под кожей уже начинал расходиться синяк — Донован не церемонилась. Интересно, больно ли было? Я не помнила. Воспоминания о вчерашнем дне лежали в голове аккуратными стопками, как папки в архиве. Вот я открываю файл. Вот вижу красную схему. Вот Донован входит с солдатами. Вот укол. А между этими кадрами — провалы. Темнота. И смутное ощущение, что там, в темноте, было что-то важное. Кто-то важный. Я зажмурилась, пытаясь пробиться сквозь серую стену. Ничего. Только эхо и имя — Авель — которое больше не грело. Наверное, так и должно быть. Наверное, Донован права. Это была болезнь, и меня вылечили. Я вытерла лицо, собрала волосы в тугой хвост — привычный, профессиональный жест. Надела чистый халат, застегнула пуговицы до самого горла. Посмотрела на часы: 05:45. Через пятнадцать минут начнётся финальная процедура. Я стояла посреди комнаты и думала о работе, о данных, которые можно получить в последние минуты. О том, что упустить такой шанс было бы непрофессионально. Я пойду, как наблюдатель и учёный, чтобы зафиксировать последние показатели, закрыть отчёт, поставить точку в этом долгом, сложном проекте. Да. Так будет правильно. ———————— Я вышла в коридор. Ноги сами понесли меня к процедурной, по знакомому маршруту. Лестница, поворот, ещё один коридор. У входа стояли двое солдат. Те самые, что вчера держали меня. Они скользнули по мне взглядами и посторонились — Донован, видимо, отдала распоряжение пропустить меня. Я больше не была угрозой или целью, а была просто ещё одним винтиком в системе, пришедшим выполнять свою работу. Я толкнула дверь и вошла. Внутри гудели аппараты, мигали лампочки на пультах, техники в масках суетились вокруг, проверяя последние настройки. А в центре, на кушетке, лежал Авель. Мой взгляд упал на него, и я замерла на пороге, забыв, зачем пришла. Он был прикован широкими, хирургическими ремнями, фиксирующими каждую конечность, грудь, даже шею и голову. На висках, на груди, на крыльях — везде крепились датчики, опутывая его проводами, как паук паутиной. Он был бледнее, чем когда-либо. Серебряные волосы разметались по подушке, крылья бессильно свисали с краёв кушетки, касаясь кончиками пола. Глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Я смотрела на него и ничего не чувствовала. Внутри было только холодное, профессиональное любопытство. Интересно, как долго он протянет? Какой будет реакция на первые импульсы? Сколько энергии удастся извлечь? Я сделала шаг вперёд, к наблюдательному пульту, где уже горели экраны с показателями. Сердцебиение — ровное, слегка учащённое. Мозговая активность — в пределах нормы. Он в сознании, просто ждёт. — Начинаем через пять минут, — раздался голос Донован. Она стояла у изголовья кушетки, с пультом в руках. — Всем занять места. Техники замерли у своих постов. Я подошла к пульту, включила запись, приготовилась фиксировать данные. И в этот момент Авель открыл глаза. Я не знаю, что заставило меня поднять взгляд от экрана. Может, какое-то неуловимое движение воздуха, может, изменение в гуле аппаратуры, может, просто... что-то внутри, что вопреки препарату всё ещё помнило его присутствие. Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза, полные боли и бесконечной, вселенской печали, смотрели прямо на меня. Смотрели так, будто я была единственным, что имело значение в этой комнате. И в этот миг стена внутри меня дрогнула. Воспоминания хлынули сокрушительной, всепоглощающей лавиной. Его руки на моём теле, горячие, дрожащие, исследующие. Его губы на моей шее, шепчущие бессвязные, отчаянные слова. Его слёзы на моей щеке, когда он думал, что я не вижу. Я вспомнила всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый стон. Каждое слово, произнесённое в темноте, когда мы были только вдвоём, когда мир за стенами камеры перестал существовать. Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я уходила — с такой надеждой и таким страхом, что у меня разрывалось сердце. Я вспомнила, как обещала вернуться. И я вернулась, но не к нему. Я пришла смотреть, как его убивают. Воздух вырвался из лёгких с хриплым, сдавленным звуком, похожим на всхлип. Мои пальцы вцепились в край пульта, потому что ноги отказались держать. По щекам хлынули слёзы. — Авель... — его имя сорвалось с губ. Он улыбнулся так, как улыбаются, когда встречают рассвет после самой долгой ночи. Так, как улыбаются, когда понимают, что не одиноки. Что о них помнят. Что их любят. Я рванулась к нему, не думая о солдатах, о Донован, о последствиях. Я просто бросилась вперёд, к кушетке, к нему, потому что больше не могла стоять в стороне. Но не успела я сделать и трёх шагов, как тяжёлые руки схватили меня сзади. — Нет! — закричала я, когда солдаты — те двое, что стояли у входа — вцепились в мои плечи, дёргая назад, отрывая от него. — ПУСТИТЕ! ПУСТИТЕ МЕНЯ! Я билась, вырывалась, царапалась — но они были сильнее. Их пальцы впивались в мои руки, причиняя боль, заламывая локти, фиксируя в стальном захвате. — Айрис! — его голос — первый настоящий звук, который я услышала от него сегодня — ударил по стенам процедурной. В нём был настоящий, животный ужас. Не за себя — за меня. Я подняла голову и посмотрела на него сквозь слёзы. Авель рванулся в ремнях. Всё его тело напряглось, крылья дёрнулись, пытаясь расправиться — но широкие хирургические ремни держали крепко, врезаясь в плоть, не давая пошевелиться. — ОТПУСТИТЕ ЕЁ! — закричал он, и в этом крике было столько ярости, что техники за своими пультами вздрогнули. — НЕ СМЕЙТЕ ТРОГАТЬ ЕЁ! Донован шагнула вперёд, вставая между мной и кушеткой. — Уведите её, — приказала она солдатам холодно. — В изолятор. И привяжите, чтобы не мешала. — НЕТ! — заорала я, вырываясь с удвоенной силой. Авель смотрел, как солдаты тащат меня к двери, как я бьюсь в их руках, как мои слёзы заливают лицо, как я кричу его имя снова и снова, захлёбываясь собственными рыданиями. И что-то в нём изменилось. Его глаза вспыхнули. В них зажглось белое, ослепительное пламя, которое я уже видела однажды — в тот день, когда погиб Майкл. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ, — прорычал он, и в его голосе зазвучало что-то древнее, мощное, нечеловеческое. То, что он сдерживал всё это время. То, чего боялась Донован. Ремни на его груди натянулись. Я услышала треск. Свет ламп замерцал, экраны на пультах пошли рябью. — Авель... — выдохнула Донован, делая шаг назад. В её голосе впервые прозвучал страх. — Не надо. Ты не выдержишь. Рёв, который вырвался из его груди, сотряс стены, разбил лампы под потолком, заставил осыпаться штукатурку. Техники попадали на пол, закрывая головы руками. Донован отшатнулась к стене, вцепившись в пульт. Широкие ремни, рассчитанные на удержание бессмертных, начали рваться от давления силы, которая выплёскивалась из него наружу. Она исходила от каждой клетки его тела, от его глаз, от его крыльев, которые вдруг расправились во всю ширь, сметая аппаратуру вокруг. Свет в комнате погас. Аварийное освещение вспыхнуло красным, но и оно тут же замигало, зашипело, начало гаснуть. Донован закричала, но её крик потонул в гуле. Последний ремень лопнул. Авель поднялся с кушетки медленно, величественно, как пробуждающийся от тысячелетнего сна. Его крылья распахнулись, заполняя собой всё пространство процедурной. Они больше не были израненными, сломанными — они сияли белым, ослепительным светом, от которого хотелось зажмуриться. Но я не могла отвести взгляд. Он сделал шаг вперёд, и пол под его ногой треснул. Ещё шаг — и стёкла в смотровых окнах лопнули, осыпаясь мелким дождём. Солдаты, державшие меня, разжали руки и попадали на колени, зажимая уши, не в силах вынести этот гул. Я упала, но не больно — Авель подхватил меня, не давая удариться. Его руки обхватили меня, прижимая к груди. Его лицо было совсем близко, и в глазах больше не было боли. — Ты в порядке? Я кивнула, не в силах говорить, только смотрела на него во все глаза, не понимая, как тот, кто казался невероятно слабым и измученным, смог сотворить это. — Я больше никогда не позволю им тронуть тебя. — прошептал он, прижимаясь губами к моему лбу. Где-то на периферии я слышала крики, топот, вой сирен. Мне нужно было сказать ему правду. — Мне… мне ввели сыворотку, — прошептала я, уткнувшись в его шею. — Она… стёрла все романтические чувства. Всё, что было между нами там, в душе… всё, что могло быть… я больше не чувствую. Я ждала, что он оттолкнёт меня. Что его тело напряжётся, а объятие станет чужим. Что он поймёт, что спас пустую оболочку, машину, из которой вынули сердцевину. Авель замер на одно долгое, мучительное мгновение. Потом его рука на моей голове не отнялась. Она просто легла чуть тяжелее. Его пальцы слегка, почти неуловимо, сжали мои волосы. — Я понял, что что-то не так, — прошептал он в ответ. Его губы почти коснулись моего виска. — Когда ты спокойно присоединилась к ним в начале. Он отклонился назад, достаточно, чтобы посмотреть мне в лицо. — Они забрали у тебя одно чувство, — тихо сказал он. — Но не все. Ты не оставила меня. — Он снова притянул меня к себе, и его голос прозвучал у меня над ухом, как самое тихое, самое важное откровение: — Этого сейчас достаточно. Мы начнём с этого. С малого. Авель поднялся, легко подхватив меня на руки. Я обвила его шею руками, чувствуя, как ровно бьётся его сердце. — Куда мы? — спросила я тихо. Он посмотрел на дверь, за которой уже собиралась толпа солдат с оружием. — Туда, где нас не найдут, — сказал он просто. — Если ты готова. Я прижалась щекой к его груди. — Я готова. В дверях мы столкнулись с Каином. Он стоял, преграждая путь, и в его глазах горел тот же свет, что у брата. Древний, опасный, прекрасный. — Ты уходишь? — спросил Каин тихо. — Да, — ответил Авель, не останавливаясь. Каин посторонился. — Береги её, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на уважение. — Всегда. Авель вынес меня наружу. В коридоре было темно — аварийное освещение мигало, давая только тусклый красный свет. Но его крылья сияли, освещая путь. — Держись, — шепнул он мне. — Сейчас будет шумно. Он полетел, едва касаясь пола, стремительный, как ветер. Солдаты шарахались в стороны, двери срывались с петель от одного его приближения. Сирены выли, где-то кричали люди. В конце коридора была стена. Тупик. Но Авель даже не замедлился. Он ударил в неё крыльями — и стена разлетелась в пыль, открывая серое, утреннее небо. Свежий воздух ударил в лицо. Авель расправил крылья во всю ширь, прижал меня крепче и оттолкнулся от земли. Мы взлетели. Земля уходила вниз, серая коробка базы уменьшалась, становясь точкой среди бескрайней равнины. Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было освещено первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь облака.