Часть 6

Возвращение в свою комнату было похоже на переход из цветного, насыщенного, громкого мира в стерильный, беззвучный склеп. Я прислонилась спиной к холодной металлической поверхности двери и медленно сползла на пол. Колени поджались к груди автоматически, как будто пытаясь защитить то тепло, что ещё тлело где-то глубоко внутри, под грудной костью. Физически я была чиста. Сканеры в воздушном шлюзе подтвердили: никаких биологических угроз, никаких посторонних элементов. Но как очистить то, что проникло глубже кожи? Тяжело поднявшись, я подошла к личному терминалу. Пальцы на клавиатуре дрожали. Я не хотела этого, но знала, что должна. Мой разум кричал о самосохранении. Это была интоксикация, ведущая к гибели. И от неё нужно было избавиться. Я вытащила из сейфа, который взяла у Анны на обратном пути, маленький, холодный инжектор. Он блестел тусклым металлом в свете монитора. Процедура проста. Приложить к вене, нажать, почувствовать лёгкий укол. И ждать, как ледяная волна растечется по венам, замораживая всё на своём пути. Превращая меня обратно в Айрис эффективный инструмент, а не в эту трепещущую, сгорающую от стыда и желания женщину. Я поднесла инжектор к шее. Контакт с кожей был леденящим. Палец на спуске. И тут… Мой взгляд упал на панель терминала. Мигала иконка непрочитанного системного сообщения. Внутреннее предупреждение. Любопытство — ещё один рефлекс, который они во мне не смогли подавить, — заставило меня отложить инжектор. Сообщение было из архива с пометкой «ФИНАЛЬНЫЕ ПРОТОКОЛЫ: ОБРАБОТКА». Доступ к нему у меня был, но я никогда не углублялась. Зачем? Моя задача — подготовка, стабилизация. Не финал. Я открыла файл. Сначала пошли сухие строки кода, параметры, формулы энергопотребления. Потом схемы. И одна из них… заставила моё сердце остановиться. Схематичное изображение процедурной. В центре — кушетка. На ней — силуэт человеческой фигуры, подключенной к массиву датчиков и инжекторов. Но не это было самым ужасным. Весь интерьер, все линии схемы были выполнены в насыщенном, тревожном красном цвете. Искусственное освещение, обозначенное на схеме, также горело алым. Красный. Пламя. Чувство надвигающейся, неотвратимой беды. Мой взгляд прилип к силуэту на кушетке. Я знала эти пропорции. Широкие плечи, характерный изгиб торса… Авель. Это была схема финальной стадии экстракции. «Окончательная утилизация источника». Они планировали выжать из него всё до последней капли той самой энергии, что делала его ангелом, а потом выбросить опустошённую оболочку. В ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я судорожно схватилась за край стола, чтобы не упасть. Всё внутри превратилось в один сплошной, немой крик. Нет. Не он. Не после… не после всего. Экран погас на секунду, а когда снова зажёгся, на нём всплыло окно приватного чата. Это была Анна. Её сообщение было срочным, без предисловий: «Айрис, твой канал просматривают. Не сейчас, а постоянно. Установили скрытый логгер на все твои активности, включая доступ к закрытым архивам. Будь осторожна.» Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я уставилась на экран, перечитывая сообщение Анны снова и снова, будто надеясь, что слова изменятся, исчезнут, растворятся в фоновом свечении монитора. Значит, каждое моё движение в сети, каждый запрос к базе данных, каждый файл, который я открывала, включая этот жуткий красный протокол… всё было увидено. Меня затрясло мелкой, противной дрожью, от которой свело челюсти и застучали зубы. Перед глазами стоял Авель. Его лицо, искажённое мукой наслаждения в душе, когда он отдавал мне всё, без остатка, до последней капли души. Его сломленный голос. Они собирались его убить. Не просто пытать, не просто использовать. Убить. Высосать досуха, как губку, а потом выбросить то, что останется. Я должна была что-то сделать. Предупредить его. Спасти. Я рванулась к двери, но не успела сделать и двух шагов. Металлическая дверь с шипением отъехала в сторону, и в проёме возникла Донован. За её спиной, в коридоре, стояли двое солдат, что всегда сопровождали её. Их лица были бесстрастны, автоматы направлены в пол, но позы выдавали готовность действовать мгновенно. — Доктор Хейл, — произнесла Донован ровно, переступая порог. Её глаза скользнули по моему лицу, по слезам, которые я даже не пыталась вытереть. — Какая жалость. Я надеялась, что до этого не дойдёт. Я попятилась, нащупывая позади себя край стола. — Полковник… пожалуйста… — мой голос сорвался на хрип. — Вы не можете… — Не могу? — она сделала ещё шаг вперёд, и солдаты бесшумно скользнули следом, заполняя собой всё пространство крошечной комнаты. — Я всё могу, Айрис. Я отвечаю за успех этой миссии. А вы… — она покачала головой с выражением глубокого, искреннего разочарования. — Вы стали угрозой. — Я не угроза! — выкрикнула я, чувствуя, как спина вжимается в столешницу. — Я просто… я не позволю вам убить его! — Убить? — Донован приподняла бровь. — Ах, вы про финальный протокол. Дорогая моя, это не убийство. Это — необходимость. Источник исчерпал себя. Его дальнейшее существование нецелесообразно и опасно. Мы просто… утилизируем отработанный материал. — Он не материал! — закричала я, и слёзы хлынули с новой силой. — Он живой! Он чувствует! Он… он любит! — Любит, — повторила Донован, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Именно это слово, Айрис, делает тебя опасной. Ты позволила себе поверить в чувства объекта. Ты позволила себе ответить на них. Ты переспала с ним, нарушив все мыслимые протоколы. Ты готова была бежать, чтобы предупредить его и разрушить всё, над чем мы работали годами. Она сделала знак солдатам. Те молча шагнули вперёд. — Нет! — я отчаянно заметалась, пытаясь вырваться, но их руки уже вцепились в мои плечи. — Отпустите! Авель! Я закричала изо всех сил, надеясь, что звук пробьётся сквозь стены, сквозь перекрытия, что он услышит, что поймёт… но солдаты уже прижали меня к койке, выворачивая руки, фиксируя голову. — Кричи сколько хочешь, — Донован приблизилась, и в её руке блеснул знакомый предмет. — НЕТ! — я забилась с утроенной силой, но солдаты держали крепко, как в тисках. — НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! — Тише, тише, — Донован наклонилась надо мной. И тут произошло нечто странное. В её глазах вдруг мелькнуло что-то… человеческое. Что-то, похожее на боль. — Знаешь, Айрис, — сказала она тихо, почти задумчиво, — я ведь на тебя очень рассчитывала. Я замерла, на секунду забыв о борьбе. Что она говорит? Её пальцы, держащие инжектор, не дрожали, но взгляд… взгляд ушёл куда-то вглубь, в прошлое, которого я не знала. — Когда я впервые увидела твоё личное дело, — продолжила Донован, и голос её лишился обычной командной жёсткости, — я подумала: вот она. Та, кто меня поймёт. Та, кто сможет продолжить дело. — Что? — выдохнула я, не веря своим ушам. Она горько усмехнулась. — Я узнавала в тебе себя. Молодую, амбициозную, блестящую. Ту, которая тоже когда-то верила, что можно совместить науку и… сердце. Которая тоже думала, что правила написаны не для неё. Солдаты замерли, чувствуя, что происходит нечто, выходящее за рамки стандартной процедуры. Донован словно забыла о них. Словно забыла обо всём, глядя на меня. — Знаешь, почему я стала тем, кто я есть? — спросила она, и в её голосе не было риторики. Она действительно ждала ответа. — Нет… — прошептала я. — Потому что однажды, много лет назад, я тоже позволила себе чувствовать. Я тоже… полюбила. У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате стал вязким, как смола. Донован смотрела сквозь меня, сквозь стены, сквозь годы. — И что случилось? — спросила я, уже зная ответ. Она перевела на меня взгляд, и в этом взгляде была такая бездна боли, что у меня сжалось сердце. — Он погиб. А я… я ничего не могла сделать. Потому что была слабой. Она замолчала. Тишина давила на уши. — После этого я поклялась, — продолжила Донован, и голос её снова стал твёрдым, — что больше никогда не допущу такой слабости. Ни в себе. Ни в тех, на кого делаю ставку. Она поднесла инжектор к моей шее. Холод металла обжёг кожу. — Я думала, ты сильнее, Айрис. Я думала, ты сможешь быть достойной заменой. Продолжишь мою работу, когда меня не станет. Я видела в тебе себя — но себя, исправленную, улучшенную, свободную от проклятия чувств. Её глаза встретились с моими. — Но ты оказалась такой же, как я, — прошептала она. — Такой же глупой. Такой же уязвимой. — Тогда почему вы это делаете? — спросила я, и слёзы текли по моим вискам, скатываясь на холодный пол. — Если вы понимаете… если вы знаете эту боль… зачем вы причиняете её мне? Донован на мгновение зажмурилась. Когда она открыла глаза, в них блестела влага — или мне показалось? — Затем, что я не хочу, чтобы ты прошла через то, через что прошла я, — сказала она глухо. — Я избавлю тебя от этого. Ты ничего не вспомнишь. Ты не будешь страдать. — Но я хочу страдать! — выкрикнула я, снова дёрнувшись в руках солдат. — Я хочу чувствовать! Даже боль! Потому что это моя боль! Вы не имеете права отнимать это! — Имею, — отрезала Донован. — Потому что я — это ты через двадцать лет. Потому что я знаю, чем это кончается. И потому что, несмотря ни на что, я всё ещё вижу в тебе ту, кем могла бы стать. И я не позволю тебе повторить мои ошибки. — Это не ошибка! — крикнула я ей в лицо. — Любить — не ошибка! — Это ошибка, — сказала Донован, и в её глазах блеснуло что-то, похожее на слезу. — Самая страшная ошибка в этом мире. Она нажала. Щелчок. Холодная, острая вспышка в шее. А затем — ледяная волна. Она стремительно растеклась от места укола по всему телу. Я почувствовала, как немеют мышцы, как замедляется сердце, как мысли начинают вязнуть, тонуть в чём-то густом, ватном. — Спи, девочка, — прошептала Донован так тихо, что я едва расслышала. — Я сделаю это за тебя. Я закончу то, что не смогла закончить тогда. И может быть… может быть, хоть так я искуплю свою вину перед той, кем была когда-то. Я хотела ответить. Хотела сказать, что она ошибается, что она предаёт не только меня, но и себя, что любовь нельзя вырезать скальпелем, как опухоль. Но губы не слушались. Образ Авеля — серебряные волосы, голубые глаза, улыбка, полная боли и надежды — начал таять, расплываться, уходить в серую дымку.