Пролог: Первая Часть

      Когда это началось, многие даже не сразу поняли, что произошло. События развивались постепенно, без громких объявлений и очевидных признаков войны. Самым непонятным оставалось одно — кто именно является противником. Обычным гражданам в разных странах говорили о внутреннем враге. И в этом не было лжи. Угроза действительно находилась внутри государств, среди их собственного населения. Это были не иностранные агенты и не внешняя сила. Магглы узнали о существовании магического мира. Столетиями волшебники жили, полагаясь на тайну, законы сокрытия и уверенность, что магглы либо не заметят, либо не смогут ничего сделать. Но в тот момент этот баланс был разрушен. Магия перестала быть скрытой, а значит — перестала быть защищённой. Чистокровные волшебники всегда боялись именно этого исхода. И их страх оправдался. Магглы не восприняли открытие как чудо. Они восприняли его как угрозу. С этого момента магический мир перестал существовать отдельно. Он оказался внутри чужой системы — политической, военной, правовой. И вопрос больше не стоял верят ли магглы. Вопрос был в том, что они собираются с этим знанием сделать. Гермиона Грейнджер, занимавшая пост Министра магии Магической Британии, одной из первых попыталась предотвратить эскалацию конфликта. Через установленные ранее каналы связи она инициировала переговоры с маггловским правительством и лично обратилась к Премьер-министру Великобритании — Кир Стармер . Контакт, однако, так и не был установлен. Стармер отказался от прямого диалога с Министерством магии, не признав его легитимной стороной переговоров. Все попытки магического правительства объяснить ситуацию, предложить сотрудничество или выработать общие правила сосуществования были проигнорированы. Вместо дипломатического пути маггловское правительство выбрало иной подход. В действие были приведены человеческие технологии, системы наблюдения и военная техника. Магия рассматривалась не как культурный или социальный феномен, а как неконтролируемый фактор угрозы национальной безопасности. С этого момента конфликт перестал быть вопросом недопонимания. Он перешёл в фазу открытого противостояния, где одна сторона опиралась на законы сокрытия и вековую изоляцию, а другая — на современные технологии и вооружённые силы.       Гарри Джеймс Поттер занял иную позицию. В отличие от Министерства, он пытался говорить не с точки зрения власти, а с точки зрения необходимости компромисса. Поттер настаивал на том, что магия не является оружием или внешним инструментом — она часть организма волшебника, врождённая особенность, такая же, как нервная система или генетические отклонения. Он пытался донести простую мысль: магию невозможно изъять, отключить или запретить без уничтожения самих носителей. А значит, магглам в любом случае придётся иметь с этим дело — не как с угрозой, а как с реальностью, которая уже существует внутри их общества. Однако эта аргументация не была услышана. Для маггловских правительств магия оставалась фактором риска, который нельзя контролировать привычными методами. Компромисс предполагал признание магического мира равной стороной, а на это идти не собирались. Попытки Поттера смягчить ситуацию лишь отсрочили неизбежное. Диалог так и не состоялся — стороны говорили на разных языках и исходили из разных представлений о безопасности.

Однако, компромисс был невозможен.

Началась великая зачистка. Магглы обьявили всему магическому обществу — войну. С помощью технологий, они убивали миллион волшебников и волшебниц. Страдали не только невинные колдуны и ведьмы, но и другие магические существа, а так же твари. Драконов стали массово истреблять за шкуру и клыки, а рога единорогов и прочее трофеи с различных существ — стали ценнее золота. В конечном итоге, ситуация настолько приняла печальный оборот что некоторыми Магическими Министерствами было решено…

Полностью снять запрет на использование непростительных заклинаний

Авада Кедавра Круциатус Империо

***

— Ты сошла с ума, Гермиона?! — голос Поттера сорвался. Он не просто говорил — он орал, не скрывая ярости. — Ты всерьёз собираешься снять запрет на тёмную магию? На Непростительные заклинания?! Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Ты забыла, сколько наших погибло от рук Пожирателей именно из-за них?! Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты забыла войну?! Гермиона резко поднялась из-за стола. Стул с сухим скрежетом отъехал назад. — Следи за тоном, Поттер, — холодно и жёстко оборвала она. В её голосе не было ни сомнений, ни колебаний. — Я помню каждую жертву. Каждое имя. Каждую смерть, принесённую во имя победы. Она выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Но теперь ситуация иная. Наш враг — не те, с кем мы воевали тогда. Наш враг — те, кого мы защищали от Лорда Волан-де-Морта. — И она чертовски права, Поттер. Гарри резко обернулся. В дверях кабинета стоял Драко Малфой — теперь уже Лорд Малфой. Он вошёл без приглашения, не спрашивая разрешения, и уверенно прошёл вглубь кабинета, окинув бывших врагов холодным, оценивающим взглядом. Поттер неотрывно следил за ним. Каждое движение Малфоя было слишком спокойным, слишком выверенным — так двигались люди, которые чувствовали себя хозяевами положения. Гермиона, напротив, старательно избегала смотреть на блондина. И это было заметно. Слишком заметно. — Что ты здесь делаешь? — голос Гарри звучал стально, но кадык всё же дёрнулся, выдавая напряжение. Малфой усмехнулся. Медленно развернулся корпусом и посмотрел на героя войны так, словно тот упускал очевидное. — Мы с Гермионой… — начал он и тут же осёкся, осознав, что назвал Министра магии по имени и без всякого титула. Гарри опасно прищурился и перевёл взгляд на подругу. Малфой же, будто не замечая этого, продолжил уже спокойнее: — …приняли решение. Он сделал короткую паузу. — Мы решили воскресить Тома Реддла.

***

      Гарри не закричал. Он просто замер, будто слова Малфоя не сразу дошли до сознания. Грудь сдавило так, будто кто то положил на его грудную клетку нечто тяжелое. В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина. Поттер медленно перевёл взгляд с Драко Малфоя на Гермиону Грейнджер, и именно её молчание ударило сильнее любых слов. — Нет, — наконец сказал он глухо. — Ты не можешь говорить это всерьёз. Воскресить? Его?! Он сделал шаг назад, словно пространство между ними внезапно стало опасным. — Ты… ты понимаешь, кого вы собираетесь вернуть? — голос сорвался, но он удержался. — Это не оружие. Это не инструмент. Это человек, который уничтожил половину нашего мира. Который убивал детей. Который, — он осёкся, резко выдохнул и посмотрел прямо на Гермиону, — Скажи, что это не так. Прошу Миона Она не ответила. И тогда Гарри понял: решение уже принято. Без него. Возможно — против него. — Поттер, — Драко подал голос подходя к нему, — Мы… — Вы не понимаете, что он блять никому подчиняться не будет? , — Гарри продолжал смотреть на Гермиону, будто она была единственной кто удерживал его, — Он скорее возьмет под контроль все и тогда Министерство падет, а ты Гермиона, — наконец он поднял свои зеленые глаза на Гермиону, женщина отшатнулась будто получила пощечину, — Как представитель власти падешь первой и как грязнокровка тоже. Сказав это, Гарри ушел не видя как слезы навернулись на щеках Гермионы, не видя как Малфой обнял ее и прижимал к себе, не видел как успокаивал он ее, зато отлично чувствовал взгляд серых глаз прожигающих ему спину, но герою войны было на это наплевать. Он слишком устал, он слишком сильно хочет домой

***

— Пап, куда мы уезжаем?.. — голос младшей Поттер дрожал. Она стояла у двери, сжимая ремень рюкзака, и наблюдала, как вещи исчезают в раскрытом чемодане. В комнате стояла гнетущая тишина. Даже Джинни двигалась молча — быстро, почти нервно, переходя из комнаты в комнату, собирая документы и всё самое необходимое. Гарри Джеймс Поттер остановился. Он медленно выпрямился, выдохнул и на мгновение задержал дыхание, прежде чем повернуться к дочери. Горло пересохло; он сглотнул, подбирая слова. — Милая… — начал он тихо. — Мы уезжаем в Исландию. Здесь больше небезопасно. Лили опустила взгляд, плечи едва заметно поникли. Гарри шагнул ближе и положил руку ей на плечо, стараясь, чтобы прикосновение было уверенным. — Твои братья уже там, — добавил он чуть мягче. — С ними всё в порядке. На секунду в его голосе прозвучало то, чего он не хотел показывать — усталость и тревога. Но он тут же взял себя в руки, потому что сейчас ему нужно было быть не героем и не символом, а просто отцом. Однако, стало слишком тихо. Не той тишиной, что бывает ночью, а неправильной — будто мир задержал дыхание. Даже защитные чары, наложенные Гарри, не отзывались привычным фоном. Дом словно ослеп и оглох одновременно. Гарри это почувствовал первым. Руки сами сжались, сердце ударило слишком резко. Магия внутри бурлила будто отзываясь. — Джинни… — начал он. И в этот момент всё рухнуло. Окна разлетелись с сухим, оглушающим треском. Не взрыв — точный, выверенный удар. В дом ворвался холодный воздух, запах металла и крик, сорванный с чьего-то горла. Защита не пала — её пробили. Не магией. Техникой. — На пол! — раздался чужой голос. Жёсткий. Маггловский. Командирский. Фонари ослепили комнату белым светом. Тени в тактическом снаряжении двигались быстро и слаженно. Стволы оружия поднялись почти одновременно. И один из них — слишком быстро, слишком точно — навёлся на его дочь. Лили Поттер застыла. Она не закричала. Просто широко раскрыла глаза, не понимая, что происходит. Рюкзак соскользнул с плеча и ударился о пол. — Лили! — голос Гарри сорвался, — Не трогайте! Она ребенок! , — но его сильнее зажали и ткнули в пол.        В этот момент, Джинни не думала. Вообще. Она просто рванулась вперёд. Её тело закрыло дочь прежде, чем Гарри успел сделать шаг. Это было инстинктивно — движение матери, не человека. Она успела лишь обхватить Лили руками и прижать к себе, развернувшись спиной к оружию. Выстрелы прозвучали оглушающе громко. Лили закричала — тонко, отчаянно, уткнувшись лицом в грудь матери. Гарри почувствовал, как мир сузился до одного-единственного образа: Джинни, оседающая на колени, всё ещё не разжимая рук. — НЕТ! — это уже был не крик, а звериный рёв. Магия рванула из него неконтролируемо. Стекло, мебель, свет — всё дрогнуло. Один из нападавших отлетел к стене, другой упал, потеряв оружие. Но Гарри было плевать на них. Он был рядом с Джинни за секунду. — Джин… Джинни, посмотри на меня… — голос дрожал, руки не слушались. Он боялся прикоснуться, боялся увидеть. Она дышала. С трудом. Но дышала. — Всё… хорошо… — выдохнула она почти беззвучно, глядя не на него, а на Лили. — Слышишь?.. Всё хорошо… Лили рыдала, вцепившись в неё, как будто могла удержать одним лишь усилием рук. — Мамочка!.. — голос Лили сорвался на хрип. Слёзы текли по щекам, она даже не пыталась их вытереть. Девочка смотрела на женщину, которая подарила ей жизнь, и не понимала, как мир может вот так — просто — забирать её обратно. — Мамочка, не бросай меня… пожалуйста… Она всхлипывала, цепляясь за неё обеими руками, будто могла удержать одной лишь силой отчаяния. — Ты нужна нам… — слова путались, дыхание сбивалось. — Нужна папе… нужна… слышишь?.. Мама! Джинни лежала у них на руках, слишком неподвижная, слишком тихая. Её взгляд уже терял фокус, но пальцы всё ещё слабо сжимались, будто она не позволяла себе уйти окончательно. Губы дрогнули, пытаясь что-то сказать — не для себя, только для дочери. Гарри Джеймс Поттер стоял на коленях рядом, прижимая её к себе, не замечая, как холод подбирается к пальцам. Он не чувствовал боли в ногах, не слышал ничего вокруг. Только дыхание Джинни — неровное, с паузами, каждая из которых казалась последней. Кровь медленно расползалась под ней, тёмным пятном, пропитывая пол, пачкая колени Гарри и Лили. Он видел это краем зрения, но не мог заставить себя отстраниться. Не сейчас. Не от неё. — Пожалуйста… — выдохнул он, почти беззвучно, прижимаясь лбом к её волосам. — Останься… Лили рыдала уже без слов, уткнувшись лицом в материнское плечо. Джинни всё-таки смогла сфокусировать взгляд. Он был мутным, уходящим, но на Лили она посмотрела чётко — так, как смотрят матери, когда им важно запомнить лицо ребёнка навсегда. — Лил… — выдох был едва слышен. — Солнышко… Лили дёрнулась, будто её ударили током, и наклонилась ниже, почти касаясь лбом маминой щеки. — Я здесь, мамочка, я здесь… — она задыхалась от слёз. — Я никуда не уйду, слышишь? Только не уходи ты… Губы Джинни дрогнули. Она подняла руку — медленно, с усилием — и коснулась волос дочери, запутав пальцы в светлой пряди. — Ты… сильная… — прошептала она. — Сильнее… чем думаешь… Её пальцы скользнули вниз, коснулись руки любимого мужа. Он сжал их сразу, слишком крепко, будто мог удержать этим. — Гарри… — Джинни едва улыбнулась. — Береги её… Береги ребят. Он не смог ответить. Только кивнул, судорожно, почти болезненно, прижимая её руку к своей груди. — Я… люблю… — дыхание оборвалось. — Вас… Последнее слово утонуло в тишине. Рука в его ладони обмякла. Гарри продолжал держать её, будто если не отпускать, всё ещё можно что-то исправить. Он смотрел на её лицо — спокойное, слишком спокойное — и ждал. Вдоха. Движения. Чего угодно. Ничего не было. Лили замерла первой. Слёзы вдруг закончились, будто внутри что-то резко выключили. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами и не понимала, почему та больше не отвечает. Она не обращала внимание на кровь под нее, просто не хотела, просто не могла в это поверить. — Мам?.. — тихо. — Мамочка?..

Тишина

И тогда Гарри почувствовал, как что-то внутри него ломается окончательно. Не с грохотом — наоборот, почти беззвучно. Как трескается кость под кожей. Он осторожно, почти благоговейно опустил Джинни на пол, всё ещё поддерживая её голову. Его руки были в крови. Он заметил это мельком, без эмоций, словно это не имело значения. Лили прижалась к нему сбоку, вцепившись в его куртку. — Пап… — её голос был пустым. — Она же просто спит, да?.. Гарри закрыл глаза. Он не ответил. Потому что если бы открыл рот — из него не вышло бы ни слова. Только крик. И в этой тишине, среди разбитого дома и запаха пороха, стало окончательно ясно: они больше не убегают, они больше не прячутся.

Теперь это — война.

***

Дом Гермионы встретил их светом, который резал глаза. Дверь распахнулась почти сразу — будто она ждала. И замерла. Они появились поздно ночью. Не через парадный вход — через экстренный портал, нестабильный, рваный, оставивший на полу следы магического выгорания. Гарри едва держался на ногах. Лили была вся в крови — чужой, уже подсохшей, тёмными пятнами на одежде и руках. Она не плакала. Просто шла рядом, слишком тихая для ребёнка. — Где Джинни? — спросила она сразу. Слишком сразу. Гарри не ответил. Он просто смотрел на неё несколько секунд, будто решая, имеет ли право вообще говорить это вслух. Потом осторожно убрал ладонь с плеча Лили. — Её убили, — сказал он тихо. — На глазах у Лили. Гермиона пошатнулась, будто её ударили. Она резко вдохнула, но воздуха оказалось недостаточно. Руки задрожали, и она оперлась о стол, не сводя с него взгляда. — Нет… — выдохнула она. — Гарри, нет… Он начал говорить дальше. Не повышая голоса, без эмоций — как человек, у которого они закончились. Про тишину перед нападением. Про вооружённых магглов. Про прицел, направленный на ребёнка. Про то, как Джинни закрыла Лили собой. Он не смягчал и не ускорял рассказ. Он просто перечислял факты, и от этого становилось ещё хуже. Гермиона слушала, не перебивая. Слёзы текли по лицу, но она даже не пыталась их стереть. Когда он закончил, в комнате повисла тишина, в которой слышно было только дыхание детей. Роуз и Хьюго сидели в углу на полу, прижавшись к Лили. Девушка обнимала их обоих сразу, медленно покачиваясь, что-то тихо шепча, не глядя ни на Гарри, ни на Гермиону. Ребята не отходили от неё ни на шаг — как будто их подруга была единственным якорем в мире, который внезапно сошёл с ума. Гермиона наконец подняла на Гарри взгляд. — Мне жаль, — сказала она хрипло. — Мне так жаль… Он молча кивнул. Потом посмотрел на Лили — на её застывшее лицо, на кровь на её коленях — и что-то в нём окончательно переключилось. — Что нужно для воскрешения этого ублюдка Реддла? — спросил он ровно. Гермиона вздрогнула. Она знала этот тон. Это был не гнев и не истерика. Это было решение. — Гарри… — начала она. — Не сейчас, — перебил он. — Не оправдания. Не сомнения. Просто скажи, что нужно. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что если магглы решили, что могут охотиться на наших детей, — продолжил он тихо, — Пусть узнают, что значит настоящий страх.