Часть 4

      Она бросила камень, и он упал куда-то почти под ноги, глухо приземлившись в замерший песок, прежде чем соскользнуть в черноту. Второй полетел дальше, ударился о кромку льда и замер. Третий камень Лиля зажала в ладони так сильно, что край больно впился в кожу, и она разжала пальцы, только когда они окончательно занемели и стали покалывать от мороза.       Петропавловская крепость горела золотом, отражаясь в холодной невской воде, но сама Нева оставалась свинцовой, тёмной, и под тонкой коркой первого, неуверенного льда слышалось её дыхание. Город, который она так старательно пыталась полюбить, на прощание подарил ей открытие тайн. Сейчас она понимала отчаяние Раскольникова совсем иначе: про невозможность нести этот груз в одиночку.       Она была уверена, что за эти часы успеет приготовить речь, чтобы там, на месте, не расплакаться от чувств, от обиды, от возможной реакции Ярской. «Ирина Михайловна, я случайно узнала от Виноградова», «Ирина Михайловна, не подумайте, что это моя инициатива, но от Алексея Николаевича я узнала», «Ирина Михайловна, вам покажется странным, но…». И всё завершалось по итогу одним-единственным словом, который язык отказывался произносить даже мысленно: «мама».       Но всё равно ничего толком не складывалось: был только холод, который проникал под пальто и совершенно не позволял мыслить.       — Не получаются «блинчики», Лиль?       Голос раздался так близко, что девушка сперва решила, что ей почудилось. Думаешь о человеке непрерывно, а потом его голос возникает из всплеска воды, ниоткуда.       Она медленно, нехотя, словно боясь увидеть призрака, обернулась.       Ярская, живая и осязаемая, стояла в нескольких шагах, в расстёгнутом пальто, без шапки, будто куда-то сильно торопилась — и успела. Смотрела так, словно преодолела огромное расстояние — целые годы, а теперь боялась сделать последний шаг. Холодный питерский ветер трепал её обычно послушные волосы, и от этого она вдруг перестала быть той самой Ярской, неприступной Ириной Михайловной, и стала просто Ирой.       — Привет! — тихо улыбнулась Ира, и в этой улыбке было запечатлено всё, что она прожила последние двадцать лет.       Лиля сделала первый шаг. Затем второй. Третий, совсем уверенный, завершился тем, что она уткнулась в чужое (чужое ли?) плечо, в мокрую от снега ткань пальто, в шарф, который пах знакомыми духами и чем-то еще — домом, Москвой, спокойствием. Уместно ли это, дозволено ли — она практически пинком отбросила эти глупые мысли.       Лиля почувствовала, как Ярская замерла, как остановилось её дыхание — и этой паузы хватило, чтобы она вновь засомневалась: боялась быть отвергнутой, того, что Ярская уйдёт. Но Ирина никуда не уходила. Напротив, её руки аккуратно, словно проверяя границы дозволенного, легко легли на спину девушки и затем крепко обняли, притянули так близко, насколько это возможно.       И Лиля наконец позволила отпустить свои эмоции: она всхлипнула, как ребёнок после долгого плача.       — Ну, ты чего… — голос Ярской дрогнул на середине, сломался, как хрупкий невский лёд по весне, — Лиль…       — Вы и правда здесь, — ответила Лиля, наконец отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Ирины. Обжигающая мысль, что сама Ярская приехала к ней, за ней, сводила с ума. — Вы приехали.       — Да, и нам нужно обстоятельно поговорить. Но только не здесь — даже я совсем замёрзла, не представляю, как ты здесь стояла… Можно зайти куда-нибудь рядом, а можно, если ты захочешь, поговорить уже дома. Я заказала билеты — через полтора часа есть рейс.       — Дома, — кивнула Лиля, — лучше так.       Они молча сели в такси, и всю дорогу до Пулково Лиля смотрела в окно, на мелькающие огни Петербурга, которые провожали её, одаряя счастьем, ради которого стоило прожить эти несколько трудных месяцев. Они однозначно того стоили.       Успели на регистрацию за пару минут до её закрытия, быстро прошли контроль, практически без ожидания расположились в уютных креслах самолета.       — Как вы узнали, что я там? — негромко спросила Лиля, когда Ту-134 выруливал на взлётную.       — Вначале позвонила Даше, выяснила, что с работы ты ушла, ключи от квартиры оставила под ковриком, а поезд у тебя только в одиннадцать.       — А Петропавловка? Почему именно там?       Ирина неловко улыбнулась, словно признаваясь в том, что нужно было держать в тайне.       — Ты рассказывала, — сказала она. — Помнишь? В одном из разговоров сказала, что там, у стен Петропавловки так уютно, что можно бесконечно смотреть на воду и ни о чем не думать. Смеялась ещё, словно только там ты не чувствуешь себя героиней из сказки, которая не знает, как вернуться домой. Я была уверена, что встречу тебя.       Лиля напряглась, в горле застрял ком, обжигающий и терпкий.       — Вы запомнили.       — Я много чего запомнила, — без лукавства ответила Ирина. Добавила, чуть тише, — про тебя.        Помолчав, продолжила:       — Рано утром звонил Алексей и спрашивал про дочь, — Лиля сразу заметила, как изменился голос Ирины — в нём появилась осторожность, с которой говорят только о чем-то важном. — Почувствовала — что-то не так, после той его попытки разговора с Кравченко он больше никогда не начинал разговор о моей дочери первым.       Голос дрогнул.       — Места себе не находила, ходила по кабинету, звонила куда-то, бумаги подписывала, но не видела ни единой цифры. А потом я снова набрала его — сразу после того, как он поговорил с тобой, видимо.       Лиля замерла.       Во взгляде Ирины появилась та самая сталь, которая так хорошо была известна всем сотрудникам Имярек, а теперь Альтеры.       — Я сказала ему: если ты что-то знаешь и молчишь, Лёш, я никогда тебе этого не прощу. Никогда, слышишь?       Ирина нахмурилась.       — И он рассказал.       — Всё? — спросила Лиля шёпотом.       — Всё, — кивнула Ярская. — Про то, что узнал, про ваши поиски с Полей, про тебя. Ты должна была приехать утром, но я бы сошла с ума за это время. Оля смогла раздобыть билет на ближайший рейс из Шереметьево, а Коля домчал, нарушая все возможные правила…       Ирина заметила, как Лиля побледнела, и без промедления распознала причину её эмоций: она была не в произнесённых только что словах, а в скорости за бортом, увеличивающейся с каждой секундой. Она мягко накрыла своей ладонью пальцы дочери и доверительно призналась:       — Я тоже когда-то боялась летать, но всё проходит, стоит только шасси оторваться от земли.       — До этого, — сглотнула Лиля, — я только поездами.       — Ничего не бойся, контролируй дыхание, давай со мной, — Ирина смотрела на неё сосредоточенно, — глубокий вдох через нос, раз, два, три, четыре, так, не дыши… а теперь медленно выдох, и снова подожди — на счёт, раз, два, три, четыре…       «Если это не сюрреалистичный сон, то что?» — промелькнуло в голове у Лили: они вместе летят в Москву, Ярская помогает справиться с тревогой, держит её руку.       К тому времени, как самолет нырнул в облака, волнение рассеялось, а вместе с этим, на фоне стресса и переживаний, под успокаивающий шум двигателей к Лиле пришёл неглубокий сон.       Боялась ли Ярская предстоящего разговора? Нет. Всё то худшее, что могло произойти, уже случилось в её жизни, а теперь судьба,, дала ей второй шанс. Тот звонок Алексею останется в её памяти высеченным в граните, как переломная точка, после которой уже нет возврата. Она, практически не дыша, слушала, как он обстоятельно рассказал о своем мини-расследовании, передал почти слово в слово разговор с Лилей. Этому человеку она была обязана всем: жизнью, работой, а теперь и дочерью. И если бы только можно было заставить себя любить по приказу, она бы обязательно, в благодарность, это бы сделала.       Ирина не стала будить дочь. Все полтора часа полёта Лиля проспала, уткнувшись лбом в холодный иллюминатор, и Ярская только раз поправила сползающий с её плеч плед, который попросила у бортпроводника. Смотрела, как нервно подрагивают ресницы спящей, и чувствовала, как внутри что-то щемит, тянет, болит — той особенной, сладкой болью, которую никогда не испытывала. У Лизы была настоящая мать, и, несмотря на всю заботу, любовь, внимание, которые Ирина пыталась подарить девочке, полноценной отдачи никогда не было.       В Шереметьево их встречал Николай, с радостью поприветствовал заспанную, немного потерянную Лилю, а после, когда пассажиры на заднем сиденье пристегнулись, обернулся и спросил:       — Домой, Ирина Михайловна?       Ярская напряжённо посмотрела на Лилю и вновь предоставила право выбора:       — Можно заехать в Альтеру за ключами от твоей квартиры, но, если ты согласишься, можно поехать домой. — Лиля чуть вздрогнула после полного осознания этого слова. — Лиза в Сочи, на студенческой конференции, до Нового года не вернется, и Андрей тоже там, в санатории, после бронхита поправляется. Так что мы вдвоём, накормлю тебя ужином, спокойно всё обсудим.       — Домой, — вырвалось быстрее, чем ответ пришел в голову.       Вновь ехали молча, Лиля смотрела на огни Москвы, и чувствовала, как город принимает её обратно, смывает налёт петербургской тоски и одиночества.       В прихожей Ярская помогла снять пальто и провела вглубь квартиры, в которой Лиля была лишь единожды — в тот её приход Ирине казалось, что мир рассыпался на кусочки и его не собрать, сейчас — что новая жизнь уже на пороге.       — Идём, я покажу, где комната Лизы: в ней комфортнее, чем в гостевой.       Лиля кивнула. Имя «Лиза» отозвалось где-то внутри странным эхом. У неё же есть сестра, даже две, пусть и не по крови, и Ирина одну из них вырастила, как свою.       Ирина зажгла небольшой торшер в углу, и мягкий, жёлтый свет разлился по комнате, делая её более уютной.       — Располагайся. Ванная через коридор, свежие полотенца в шкафу, — Ирина подошла к комоду, выдвинула ящик, достала сложенный домашний костюм — мягкие, тёплые штаны и такой же свитшот. — Вот, возьми. Думаю, ты взяла своё, но дома прохладно, с утра была авария на теплосетях. Переоденься, если хочешь. Я пока на кухне буду.       Она вышла, оставив Лилю одну в этой незнакомой, но уже начинающей становиться своей комнате. Девушка постояла какое-то время, прислушиваясь к себе. Странное чувство — быть здесь, в доме Ярской, но уже не в качестве сотрудника, которого повышают до дизайнера. Да и Ярская уже теперь не Ярская, а просто Ирина. Мама. Слово всё еще казалось ей чужим, надетым не по размеру.       Смыв с себя окончательные остатки длинного дня, переодевшись в домашнее, собравшись с духом, она шагнула в коридор.       Ирина, как и обещала, была на кухне, и Лиля замерла в дверях, рассматривая Ярскую. Она неторопливо перемешивала салат, и в этом будничном действии было столько «обычности», что у Лили вновь защипало в носу. Тем более что Ирина тоже переоделась и выглядела не как обычно: свободный свитер крупной вязки и джинсы.       Услышав шаги, она обернулась. Взгляд скользнул по Лилиной фигуре в знакомом костюме, и на губах появилась сдержанная улыбка, которую Лиля так любила и боялась одновременно.       — Тебе идёт, — сказала она коротко. — Ну что, присаживайся, я правда не спросила, ты же ешь рыбу?       Кивок послужил согласием, она разложила по тарелкам свежеприготовленные стейки сёмги, поставила перед Лилей салатницу, а затем и сама опустилась на стул напротив.       Какое-то время ели молча. Лиля чувствовала, как отступает питерская ледяная усталость и как нет никакой неловкости — словно она каждый вечер вот так ужинает с Ириной, обсуждая последние новости.       Когда тарелки опустели, Ярская убрала их в раковину, налила две кружки чая с мятой, поставила на стол вазочку с хворостом и наконец села на соседний стул, обхватив свою кружку ладонями.       — Лиль, — начала она тихо. — Я не знаю, как правильно строить этот разговор и что тебе говорить, но боюсь сказать то, что может сделать тебе больно.       Она замолчала, собираясь с мыслями.       — За эти несколько часов я прокрутила в голове тысячу вариантов того, как ты могла бы отреагировать. И самый страшный — если ты решишь, что я приехала, потому что должна, потому что так надо, потому Лёша всё рассказал, и теперь я не могу делать вид, что ничего не знаю.       Лиля смотрела на неё внимательно, не перебивая.       — Но это всё не так. Все эти двадцать лет, не задумываясь, я отдала бы всё, что у меня было, чтобы просто иметь возможность посмотреть на тебя.       Она перевела дыхание.       — Я не имею права просить тебя простить, принять или понять меня. Всё, что случилось — уже не вернуть, как бы я ни хотела вернуться в тот май и всё исправить. А теперь ты сама ворвалась этим маем, внесла сумятицу в мою жизнь, — тут Ирина наконец улыбнулась, но в глазах можно было легко разглядеть отчаяние и тоску, — и эти совместные шесть месяцев с тобой стали лучшими, что было в последние годы. Я тянулась к тебе, сама не понимая, почему. Теперь — понимаю.       Ирина на мгновение замолчала, в кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы. Лиля же сидела, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Ей вдруг стало больно от того, как Ирина сейчас сидит перед ней и пытается оправдываться — но боль была не своя собственная, а Ярской.       — Ирина Михайловна, — начала она уверенно.       Ирина сжалась, как от удара, и это не осталось без внимания Лили.       — Ира, — поправила саму себя девушка, — всё это время я искала какую-то мифическую мать, а по итогу нашла тебя. И самое главное: я поняла, что совсем ничего не знаю про ту молодую, уставшую девчонку с фото и что ей пришлось пережить. Я не знаю, как она не сломалась, как стала такой, как сейчас, — голос Лили дрогнул, — потому я уверена, что, если бы у тебя была бы хоть малейшая надежда на лучшее, ты бы меня не оставила.       — Никогда, — прошептала Ирина и взяла её руки в свои, сжала. — Я люблю тебя, я тебя всегда любила.       Лиля смотрела на неё сквозь предательские выступившие слёзы.       — Мам… — выдохнула Лиля, и это слово, такое родное и одновременно чужое, упало между ними, разбивая последний лёд.       Ирина судорожно вздохнула, притянула к себе, обняла так, словно пыталась заслонить собой от бед всего мира. Лиля почувствовала, как плечи Ярской мелко дрожат: она плакала. Та самая стальная Ирина Михайловна, которая одним взглядом расплавляет металл, плакала на плече у только что обретённой дочери. Они сидели так какое-то время, в теплом желтом свете, и время в этот момент для них остановилось. Сейчас не было ничего: ни прошлого с болью и обидами, ни будущего со страхами.       Когда слёзы высохли, Ирина первой отстранилась, провела ладонью по щеке, улыбнулась:       — Ну вот, — немного хрипло сказала она, — а ты не верила Алексею, что я умею плакать.       Лиля улыбнулась в ответ.       — Знаешь, — тихо сказала Ирина, гладя её по спине, — я сейчас, наверное, должна отпустить тебя поспать. Но я не могу, я просто хочу быть с тобой рядом, если ты не против.       Девушка помотала головой. Ярская встала, протянула Лиле руку:       — Тогда пойдём в гостиную, там удобный диван, посидим, поговорим, или помолчим, как захочешь.       — Поговорим. Я хочу знать о Юре, о папе, — попросила девушка. Ярская кивнула.       — Лиль, — позвала она, когда они уже устроились на диване, укрывшись пледом. — У меня к тебе предложение.       — Какое? — насторожилась Лиля.       — Давай завтра сходим куда-нибудь? Просто погуляем. Ты же хотела обойти всю Москву пешком, мечты нужно исполнять.       Лиля, не задумываясь, согласилась, и тут же встревоженно попросила:       — Я позвоню Поле? Она, наверное, с ума сходит. Мы всегда созваниваемся по вечерам, а сегодня я забыла…       — Конечно, — улыбнулась Ирина, — звони. Я пока нам чай новый сделаю.       Ярская вышла, Лиля набрала подругу, и та ответила с первого же гудка:       — Лиль? Ты где? Я звонила, ты не брала! С тобой всё в порядке?       — Поль, — Лиля глубоко вздохнула, — я уже в Москве. Я нашла её.       — Кого? — не поняла Полина.       — Маму, — выдохнула Лиля, и теперь это слово вновь не казалось чужим. — Я нашла свою маму, Поль.