Часть 3

      Шесть дней растворились в серой дымке будней: пронеслись, как миг забытья. Счёт-фактуры, акты выполненных работ, пролонгация действующих договоров и подписание новых — всё слилось воедино. В промежутках между бюрократической работой Лиля успевала заниматься непосредственно тем, что нравилось ей больше всего: отработкой новых идей, мирными спорами с дизайнерами, внесением своих, дерзких, прорывных предложений.       — Даш, — привычным, отработанным движением набрала на громкую Лиля, — что у нас по презентации для Алексея Николаевича?       — Планово-экономический сейчас вносит последние данные, и готово.       — Как сделают, заходи, посмотрим, обсудим.       Она уже постепенно начала собирать вещи: впрочем, «вещи» — это громко сказано, лишь пара коробок, которые по плану должны быть отправлены транспортной компанией. Лиля думала о новой квартире, о возвращении к работе, о том, что снова увидит Костю — кто бы мог подумать ещё летом, что разрыв связи с ним окажется настолько болезненным?       Она прекрасно осознавала, что здесь её гнетёт не работа, не город и даже не отсутствие друзей. Петербург радовал погодой, дружелюбными людьми, а вечером одиннадцатого ноября, выбравшись в центр, столкнувшись с тысячами счастливых болельщиков в смешных шарфиках с символикой футбольного клуба, она даже удивилась, как этот город может объединять в эйфории. Её здесь у Лили никогда не было, и тогда она в первый раз поймала себя на мысли: может, пора домой?        Субботина была здесь неплохим запасным механизмом — подменным, почти столь же хорошим, как оригинал.       Отчёт о результатах деятельности во втором полугодии был принят Виноградовым без серьезных замечаний. Алексей Николаевич оказался на деле человеком общительным, понимающим и принимающим юмор в работе, достаточно лояльным. Увидев его вживую, Лиля ощутила ту самую харизму и поняла, за что его так полюбили подчиненные: он был открытым, честным, требовательным, но своим магнетизмом буквально тянул к себе людей.       — Лилия Александровна! — его голос, низкий и поставленный, остановил её на выходе из конференц-зала. — Вы не будете против, если я сейчас займу час вашего времени, но вне этих стен?       Лиля кивнула.       — Тогда поедемте прямо сейчас, — улыбнулся он, небрежно откидывая со лба выбившуюся прядь темных, непослушных волос.       Они расположились в небольшом, уютном кафе на Загородном проспекте. Алексей порекомендовал Лиле бефстроганов и глинтвейн, себе заказал лишь коньяк и лёгкие закуски.       — Рад, что вы с нами, Лиля, — признался Алексей. — Ира мне никогда этого не простит, но я не могу не спросить: не хотите остаться? На правах полноценного зама?       — Алексей Николаевич, — укоризненно покачала головой Лиля.       — Понимаю, — рассмеялся Виноградов. — Да я и не надеялся, честно говоря. Лиль, по работе у меня к вам ноль вопросов, бухгалтерия вас рассчитает, если уже этого не сделала, после закрытия отчетного периода получите годовую премию.       По его лицу было видно: он позвал не за этим.       — Но это всё: работа, заказы — это… такая мелочь, по сравнению с… — он резко осёкся. Тут же попросил: — Лиля, что бы вы сейчас ни услышали, я прошу вас об одном: не перебивать и не задавать вопросы. Мне и так с трудом дается этот разговор.       — Обещаю, — улыбнулась Лиля.       — Когда Ира позвонила мне и предложила вашу кандидатуру, я ни секунды не сомневался. Я ей доверял и доверяю как самому себе. На меня смотрели как на дурачка: девятнадцатилетней передать дело — это нормально? Но я был уверен и в вас, Лиля, и в Ире.       Он налил себе коньяка, не стал наслаждаться ароматом, выпил залпом.       — Мы познакомились с ней в Москве, в восемьдесят восьмом. По-моему, осенью, но я не уверен. Тогда через меня проходило слишком много разных людей. Я начинал возить технику из-за рубежа: видеомагнитофоны, стиральные машины, были даже автомобили по заказу. Постепенно выросло что-то вроде точки, а тут Ира как раз с просьбой о работе и жилье. Подумал — может и правда кто-то нужен, чтобы это всё сбывать быстрее, принял на время. Жила недалеко, с моей двоюродной сестрой в соседних комнатах.       Посмотрел на Лилю: та ковыряла в говядине так, словно пыталась разгадать тайну вселенной. Чувствовал: ей эта информация интересна, но грязна: словно копаешься в чужом белье.       — Она оказалась продавцом от бога. Я привозить столько не успевал, сколько она продавала. Дела пошли в гору, появились деньги, на них, кстати, Ира и открыла сильно позже своё агентство. А еще были связи, и хорошие, меня, как и бизнес, никто не трогал. Ну и я жив до сих пор, как видите. А однажды сестрёнка рассказала мне, что, когда они жили в коммуналке, Ира навзрыд плакала по ночам.       Субботина вздрогнула: Ирина Михайловна? Плакала? Навзрыд?       — Вы так удивляетесь, Лилия, словно монстры не умеют плакать, — улыбнулся Алексей.       — Она не монстр! — выпалила Лиля.       — Я знаю, а еще я знаю, что вы обещали не перебивать.       Алексей вновь наполнил бокал янтарной жидкостью.       — А я человек открытый, я не буду ходить, выспрашивать, узнавать — я прямо спросил, что такое, Ирина? В чем грёбанная причина твоих слез? И она рассказала, хоть и не сразу: как оставила новорожденную дочь, как потом приходила за ней, и как от всего этого она едва не сошла с ума.       Виноградов глубоко вздохнул, продолжил:       — Решил: я же мужчина, при деньгах, как такой вопрос не решить? Ходил к заведующей роддома, всё ей рассказал, валюту предлагал, дом какой хочешь, машину, технику — а она ни в какую. Она, как мантру, сидит, повторяет — ребенок счастлив, ребенок в другой полноценной семье, забудьте и обо мне, и о нём, и даже не смейте угрожать, я всё равно ничего не скажу. А если и случится что со мной — под суд пойдет Ирина, я всё передам кому надо, говорит.       Лиля замерла, словно статуя.       — Я и отстал тогда. Может, зря. Может, не на те рычаги давил, — скривился он. — Молодой еще был. М-да… Думал, всё решается деньгами… Любая женщина тогда могла быть моей, Лиля. Но вот только не Ира — волевая, сильная, с характером. Я хотел хоть чем-то быть лучше других в её глазах.       — Вы любили её? — потрясённо спросила Лиля, забыв про договорённость.       — Любовь — это слишком громкое слово. Да и относительно чего? Всех моих предыдущих и будущих женщин — да, наверное. С нынешней супругой у нас тихая гавань, но у меня самая любимая дочь… Мы не были с Ирой любовниками, между нами вообще никогда ничего не было, если вас волнует этот вопрос, — сказал Виноградов и даже как-то ссутулился, как под тяжестью внутреннего гнёта. Вздохнул. — Ладно, и даже не об этом речь. Когда я звонил вам, когда мы общались, дискуссировали, я не мог понять: кого вы мне напоминаете? Я даже в какой-то момент, грешным делом, решил, что она вас наконец нашла, но знал, что Ира бы всё рассказала. Но стоило мне приехать и увидеть вживую — я всё понял. Вы даже губу прикусываете одинаково, когда нервничаете.       Он взглядом нашел официанта и попросил еще коньяка.       — Попросил своих знакомых ребят из органов навести про вас справки, уж извините, а сегодня утром позвонил Ире, поинтересовался делами, похвалил вас, поблагодарил за работу. И невзначай спросил про её ребёнка, про её дату рождения.       Он откинулся на спинку стула, выдержал паузу и, наконец, прямо ей в глаза, тихо, но чётко спросил:       — И теперь у меня к вам единственный вопрос, Лилия Александровна, — как я понимаю, вы до сих пор не знаете, что ваша мать — Ярская?       Лилю словно оглушили по голове. Всё то, что до этого рассказывал Алексей Николаевич, все его сплетни, назовём это так, касались лишь Ярской, и слушала она их лишь из уважения к Виноградову. В висках нарастал тихий гул, заглушая им все мысли.       — Что? — переспросила она хрипло.       — Ну же, Лиля, возьмите себя в руки, — сказал он, и его голос, будучи до этого жестким и уверенным, приобрел непривычную мягкость. — Двадцать второе мая. Восемьдесят восьмой год. Ирина оставляет ребенка в роддоме. В это же время, в этом же роддоме, ваша приёмная мать рожает мёртвую девочку, и ваш приёмный папа договаривается с заведующей, чтобы детей поменяли.       — Но… не Ярская же, — покачала она головой. — Просто совпадение.       — И роддом один, и заведующая, принимающая роды, та же самая, и дата — один в один. Какое нелепое совпадение, — нахмурился Виноградов. — Документов о том, что Ирина когда-либо вообще рожала ребенка в этом роддоме, нет, они уничтожены. Поэтому вы со своей подругой так и не нашли тогда ничего.       Резко разболелась голова, перед глазами поплыло, Лиля сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в нежную кожу ладони, чтобы вернуть частичку реальности происходящего.       — Сложите два и два, Лилия: у Иры и этого, — Виноградов замолчал, подбирая более цензурное слово, решил обойтись фамилией, — Гнездникова… двадцать лет назад родилась дочь, которую Ира оставила в роддоме. И эта дочь — вы.       — Театр абсурда просто какой-то, — Лиля с трудом осознавала, что произносит это, а не говорит самой себе в мыслях. — И что мне сейчас делать?       — Сдать дела, получить расчёт, собрать вещи и вечерним поездом в Москву, Лиль, — Алексей как-то по-отечески накрыл руку девушки своей, — к Ирине.       — Она мне не поверит, — замотала головой Субботина, — что я ей скажу, ну, в самом деле? Ирина Михайловна, а вы свою дочь случайно двадцать лет назад не теряли? А вот она я!       Люди за соседними столиками от громкой речи Лили стали оглядываться. Поняв это, она стушевалась.       — День рождения, роддом — это же всё не доказательства…       — А что, по-вашему, доказательство? Я смотрю на вас и вижу Ярскую. Вы, как и я, разговаривали с Кравченко. Что вы боитесь, Лиля? — Алексей вдруг сощурился, словно разгадал всё, что было в душе у девушки. — Что она и вправду ваша мать, или же того, что я ошибаюсь, и Ярская не имеет к вам никакого отношения?       — Она не знает? — резко спросила Лиля.       — О моих догадках? Нет.       — Почему вы ей не рассказали первой?       — Я, наверное, плохой человек, который решил, что вправе вершить судьбами, но я не мог допустить, что вы её отвергнете. Мы сейчас с вами поговорим, вы озвучите своё решение, и только тогда я буду спокоен.       — Какое решение? — нить разговора терялась после каждого сказанного предложения.       — Лиля, — слегка раздраженно сморщил лоб Алексей, — всё просто — вы либо едете к Ярской, всё ей рассказываете и живёте одной дружной семьёй, либо этот разговор навсегда останется между нами.       — Мне нужно время подумать.       — Господи, да какая вы такая упрямая, вся в мать, — выдохнул Виноградов. — Вы столько совместного времени упустили, скажите честно, вы не хотите его наверстать? Вы не хотите её обнять, в конце концов? Она столько вас ждала!       — Я боюсь, — честно ответила Субботина.       — И так чего же?       — Её реакции. Не думаю, что я самый лучший кандидат для дочери.       Алексей рассмеялся, искренне, почти заливистым смехом.       — Вы сейчас серьезно? Вы знали, как она переживала, отправив вас сюда? Как она мне звонила периодически и спрашивала: что говорят твои, как там моя Лиля? Она знала и знает, как вы работаете, как дышите, как и с кем проводите время. В её представлении это и есть забота, и вы, Лиля, вошли в число тех немногих избранных, чья жизнь для Иры действительно интересна.       Виноградов достал пачку сигарет:       — Не возражаете? — пару раз нервно щелкнул зажигалкой, закурил. — В своё время я бы всё отдал, чтобы приблизиться к ней на такое расстояние. Но Ира пускает к себе далеко не всех.       Мысли Лили наконец стали проясняться. Она поинтересовалась сочувственно:       — Почему? Вы же помогли ей, знали о дочери, и сейчас довольно близки.       — Но я так и не стал ей родным. А у вас есть всё для этого, — стряхнув пепел, Алексей другой рукой — с тонкими, почти артистичными пальцами — достал из внутреннего кармана пиджака потертую временем фотографию. — Держите, Лиля. Здесь ей почти как вам, может, чуть старше.       Со снимка на неё смотрела совсем, казалось бы, чужая девушка, сидящая за столом в окружении бумаг и счетов — худая, с впалыми глазницами, острыми скулами. Но она улыбалась — мягко, живительно, той самой улыбкой, что стала уже такой близкой.       — Она здесь такая… — прошептала Лиля.       — Какая? Молодая? Красивая? — отозвался Алексей. Выждал паузу и вновь предложил, — поезжайте к ней, поговорите обо всём честно, без истерик, как взрослые люди. Сейчас всё зависит только от вас, и поверьте, Ира не тот человек, что будет принуждать вас простить или полюбить её. Она отойдёт в сторону, если поймёт, что чужая для вас.       Казалось бы, всё так просто: приехать и поговорить. Но в голове у Лили уже закружилась карусель возможных сценариев. Она войдёт в кабинет, где Ирина Михайловна будет сидеть за столом и внимательно смотреть на неё, а Лиля начнёт бормотать что-то про роддомы, про даты, про Кравченко. Сейчас с Ириной нужно будет говорить не о шпионе, не о мультиках про мыло, не об Удальцове (какая это всё мелочь), а о какой-то другой, параллельной жизни, в которой она, возможно, занимает чужое место.       Ирина, конечно же, выслушает — холодно, с тем самым профессиональным интересом, с каким обычно воспринимает неубедительные затеи рекламщиков. Скажет, что Лиля ошибается, вежливо поблагодарит за информацию и попросит закрыть дверь — но уже с той стороны. Лиля выставит себя фанатичной идиоткой.       Но был и другой, давящий страх: а вдруг Ирина примет всё как данность? Примет её, Лилю, как дочь? Станет не той Ярской, что прожигает одним лишь взглядом, а обычной женщиной, как на той фотографии? И что тогда делать со всем этим, как смотреть на неё, как называть, «мама»?!       — Но она не чужая, — вскинула взгляд Лиля и вдруг осознала — это прозвучало как попытка убедить саму себя, ухватиться за что-то единственное, что не сломалось в этом водовороте страха. А все эти месяцы неизменным для неё оставалась лишь Ярская.       — А вот это нужно говорить уже не мне, — Виноградов выглядел так, словно закончил дело, которое вёл двадцать лет. Посмотрел на часы и кивнул в сторону улицы. — Пусть Витя отвезёт вас на работу, потом домой, а я еще посижу.       Аккуратно помог надеть ей пальто и вдруг, нарушая дистанцию, крепко, по-отцовски обнял. Лиля же, расчувствовавшись и от его признаний, и от внезапного человеческого тепла, искренне прижалась к нему. Отстранившись, она встретила его взгляд глазами, в которых уже созрело решение.       — До новых встреч! Всё, беги, — кивнул Алексей ей на прощание и улыбнулся.