Часть 1. Наблюдатель

Горн врезался в уши ржавым гвоздем. Этот звук был не просто громким — он был физически неприятным, словно кто-то скреб пенопластом по стеклу прямо внутри черепной коробки. Я открыл глаза и несколько секунд тупо смотрел в беленый потолок, на котором знакомая муха совершала свой бесконечный утренний облет. Жара уже стояла в комнате плотным, вязким киселем. Сто пятый день. Или, может быть, пятьсот пятый? Я давно перестал считать, когда надежда на то, что это просто затянувшийся бэд-трип или кома, окончательно уступила место липкому, холодному ужасу. Календарь в голове превратился в кашу. Дни слились в один бесконечный «День Сурка», только без веселой музыки. С соседней койки донесся не стон, а скорее глухое, смиренное кряхтение. Никакого мата, никакой злости. — Подъем... — прошелестел сухой голос. Одеяло на соседней кровати откинулось, и сел Антон. Мой сосед. Какой-то совершенно блеклый, незапоминающийся парень, с которым мы делили этот домик уже целую вечность, но я до сих пор толком ничего о нем не знал. Кажется, в той жизни он был каким-то писателем, которого запомнили только тем, что у его женских персонажей было по шесть пальцев. Кем-то из тех, кого ты видишь каждый день в метро, но чье лицо забываешь через секунду. Здесь, в «Совёнке», он стремительно терял даже эти остатки индивидуальности. Он не бунтовал, не строил теорий, как Шурик, и не злился. Он просто... существовал. Антон сел на кровати, механически потирая лицо ладонями. В его движениях была пугающая автоматичность. Он не посмотрел на динамик с ненавистью, как делал я. Он принял этот звук как данность. Как дождь или ветер. — Опять этот проклятый горн, — буркнул я, спуская ноги на теплый дощатый пол, пытаясь хоть как-то расшевелить это болото. — Спасибо, что не гимн Советского Союза. Антон даже не обернулся. Он уже аккуратно, с педантичностью робота, заправлял кровать, разглаживая каждую складку на одеяле. — Распорядок есть распорядок, Семён, — ответил он ровным, лишенным эмоций голосом. — Ольге Дмитриевне не понравится, если мы опоздаем. Меня передернуло. «Прирастание». То, чего я боялся больше всего, происходило прямо на моих глазах. Антон почти растворился. Его маска пионера уже не была маской — она въелась в кожу, заменив лицо. Он больше не скучал по айфону или нормальной еде. Он стал частью декораций. Я подошел к умывальнику. Из крана, как всегда, текла вода, которая почему-то пахла железом и тиной, хотя на вид была прозрачной. В этом и была главная проблема «Совёнка». Это была не Матрица, где бездушные программы имитировали жизнь. Нет, всё было хуже. Это была коммуналка строгого режима. Огромное, солнечное, окруженное лесом общежитие для потерянных душ. Мы все были «зайцами». Безбилетниками. Кто-то, как я, уснул в 410-м автобусе посреди зимы. Кто-то задремал в метро. Кто-то просто моргнул, сидя перед монитором. А открыли глаза мы уже здесь. В телах подростков, в декорациях идеального, рафинированного СССР, которого никогда не существовало в реальности. И самое страшное было не в том, что мы попали сюда. А в том, что мы начали привыкать. «Прирастать к маскам», как шепотом говорили в курилке. Я помню наш первый день — крики, истерики, попытки сбежать. Но дорога сыграла с нами злую шутку: в какую бы сторону ни бежали пионеры, тропинки всегда, неизбежно приводили их обратно к воротам лагеря. Кто-то рыдал, кто-то дрался. А потом вышла Ольга Дмитриевна. Она тоже была оттуда. Из реальности. Я видел это по её глазам — уставшим, жестким глазам женщины, которая тянула на себе, наверное, отдел бухгалтерии или завучство в какой-нибудь средней школе. Она не стала играть в «добрую вожатую». Она просто гаркнула так, что зазвенели стекла: «А ну заткнулись все! Истерику прекратить! Хотите сдохнуть в лесу или перегрызть друг другу глотки? Вперед. Кто хочет жить — строимся на линейку. Форма одежды — парадная». И мы построились. Потому что боялись. Боялись не Ольгу, а пустоты за забором. Этот абсурдный пионерский лагерь с его галстуками, горнами и кашей на завтрак давал хоть какую-то структуру. Это была соломинка, за которую хватался рассудок. Но цена была высока: чтобы не сойти с ума, нужно было играть роль. И чем дольше ты играл пионера, тем меньше в тебе оставалось от человека из 21 века. — Ты готов? — Антон уже стоял в дверях. Его галстук был повязан идеально, узел к узлу. В его облике не было ничего лишнего, ничего своего. Просто образцовый пионер-юнит. — Сейчас, — буркнул я, плеснув водой в лицо. Я посмотрел на себя в зеркало. Из мутного стекла на меня глядел семнадцатилетний пацан. Обычный советский пионер Семён. Чужой. Не я. Я смотрел в эти юные, ясные глаза и пытался разглядеть за ними двадцатипятилетнего циника, который курит по пачке в день и скроллит имиджборды до трех ночи. Но этот циник таял. Он превращался в воспоминание, в полузабытый сон. «Я не прирасту, — зло подумал я, сжимая края раковины до побеления пальцев. — Я не стану NPC в этом проклятом театре. Я буду помнить». — Идем, — я вышел вслед за ним. Мы вышли на залитую солнцем улицу. Антон сразу же влился в поток таких же одинаковых, «марширующих» на линейку рубашек, мгновенно затерявшись в толпе. С ним даже не о чем было поговорить. Пустота.

***

После линейки, как всегда, завтрак. Столовая гудела. Но это был не тот звонкий, хаотичный гул, который бывает в школьных буфетах, когда сотня детей одновременно пытается перекричать друг друга, смеётся и кидается хлебными катышками. Нет, здесь стоял низкий, нервный гул, похожий на шум в зале ожидания аэропорта, когда рейс задерживают на неопределенный срок. И этот рейс задерживали уже сто пятый день подряд. Или пятьсот пятый. Я вяло ковырял вилкой слипшуюся манную кашу. На вкус она была как мокрая газета, но организм требовал калорий. Это было еще одной злой шуткой местного мироздания: ты можешь помнить, как в прошлой жизни, в далеком 2024-м, пил крафтовое пиво и ел стейк средней прожарки, но твой новый желудок требует манки и компота из сухофруктов. И с каждым днем вкус стейка забывался всё сильнее, вытесняемый вкусом этой проклятой каши. Оглядевшись по сторонам, я в который раз поймал себя на мысли, что наблюдаю за сюрреалистичным спектаклем в сумасшедшем доме. Все мы здесь сбились в стаи. В реальности эти люди никогда бы не сели за один стол: менеджеры среднего звена, таксисты, студенты, домохозяйки. Но здесь, лишенные прошлого и будущего, они цеплялись за тех, кто выбрал ту же стратегию выживания в этом бесконечном лимбе. В углу, за столиком у окна, окопались «Техножрецы». Шурик, вечно взлохмаченный, с безумным блеском в очках, что-то яростно чертил на салфетке. Рядом сидел Электроник. — Это не просто временная петля, — долетал до меня возбужденный шепот Шурика. — Это изолированный кластер. Я замерил фоновые излучения у старой библиотеки. Там явно провалы в текстурах реальности! Если мы соберем достаточной мощности передатчик... Они не ели. Они строили теории. Для них этот мир был просто сложной головоломкой, багом в коде, который можно пофиксить, если найти правильный патч. Это была их форма сопротивления «прирастанию». Пока они считали этот мир задачей, они оставались программистами и инженерами, а не пионерами. Они верили, что наука их спасет. Наивные. Здесь законы физики работали только тогда, когда это было угодно сценаристу. Ближе к раздаче сидели «Активисты». Элита местного дурдома. Во главе стола, с прямой, как струна, спиной, восседала Славя. Идеальная, золотая, правильная. Настоящая валькирия социализма, от красоты которой перехватывало дыхание. Две роскошные, толстые косы цвета спелой пшеницы тяжелыми канатами лежали на её плечах, спускаясь ниже талии, и сияли золотом даже в тусклом свете столовой. Пионерская форма сидела на ней так, словно была сшита лучшими мастерами мира, идеально подчеркивая потрясающую, женственную фигуру — высокую грудь, тонкую талию, стройные ноги. Любой парень в здравом уме и твердой памяти мечтал бы о такой девушке. Она была воплощением мечты, ожившей фантазией, ну просто лучшая девочка. Я видел, как она отчитывала какого-то парня, на вид моего возраста, но с глазами сорокалетнего вахтовика. — Женя, почему галстук не завязан? — её голос был мягким, но в нем звенела сталь. — Мы же договаривались. Дисциплина — залог порядка. И этот Женя, который в прошлой жизни, может, управлял бригадой строителей и крыл матом прорабов, сейчас покорно кивал и дрожащими пальцами завязывал алый лоскут ткани на шее. — Извини, Славь. Забыл. Нервы. Всё забываю, кто я... — Вот именно, — наставительно кивнула она. — Режим помогает успокоить нервы и вспомнить, что ты — пионер. Доедай и на построение. Но сейчас, глядя на неё, я чувствовал не восхищение, а мороз по коже. Я фыркнул и отвернулся. «Активисты» пугали меня больше всех. Они приняли правила игры слишком буквально. Они строили здесь свой маленький, уютный Советский Союз, карго-культ, где правильное ношение пилотки гарантировало безопасность. Они верили, что если будут вести себя как идеальные пионеры, то «Главный» — Бог, Администратор или Сатана — погладит их по головке и отпустит домой. Или они уже забыли, что у них был другой дом. А были еще такие, как я. «Отщепенцы». Одиночки, разбросанные по залу. Мы сидели, уткнувшись в тарелки, и старались не встречаться глазами. Нам было противно играть в юных техников, и тошно — в примерных пионеров. Но и бунтовать, как Алиса, которая демонстративно курила за верандой и посылала всех к черту, у нас не было сил. Апатия. Вот наше знамя. — Передай соль, — буркнул кто-то справа. Я молча подвинул солонку. Парень с пустым взглядом, механически посолил компот. Понял, что сделал, только через секунду, но даже не ругнулся. Просто отодвинул стакан. — Бывает, — тихо сказал я. — Третью ночь не сплю, — так же тихо ответил он, глядя в стол. — Всё жду, что жена разбудит. У нас ипотека, кошка беременная... А я тут компот солю который день подряд. Лица их забывать стал. Жены. И кошки. Бред какой-то. Я кивнул. Мы все всё понимали. Мы все знали, что мы не пионеры. Что эти шорты и юбки — карнавальные костюмы на трупах наших прошлых жизней. Но мы продолжали их носить. Потому что альтернатива была слишком страшной. Альтернатива — это выйти на середину площади, сорвать с себя галстук, упасть на колени и завыть от экзистенциального ужаса, глядя в вечно голубое, нарисованное небо. Поэтому мы ели кашу. Поэтому мы играли в эти игры. Внезапно идиллию научного кружка нарушила тень. К столу «Техножрецов», лениво покачивая бедрами, подошла Алиса Двачевская. В зубах у неё была зажата незажженная спичка, а вид был такой, словно она только что лично отменила коммунизм. Шурик, даже не поднимая головы от своих чертежей, спокойно произнес: — Слушаю? — Слушай, слушай, — передразнила Алиса, с грохотом опираясь ладонями о столешницу и нависая над ним. — Ну чё, ботаники, опять строим Звезду Смерти из говна и палок? Или пытаемся рассчитать траекторию полета нахер отсюда? Электроник дернулся и втянул голову в плечи. Шурик же медленно снял очки, достал из кармана белоснежный платок и принялся неспешно протирать линзы. Закончив процедуру, он поднял на неё абсолютно пустой взгляд. — Всё? — спросил он. Алиса на секунду опешила от такой наглости, но тут же оскалилась: — А тебе ещё что-то надо? По башке не получал? — Да вроде получал, — задумчиво ответил Шурик, проверяя чистоту стекол на свет. — В клубе, когда приёмник с полки упал. — Неудивительно, что ты такой тупой, — фыркнула Алиса. — Ну тупой и тупой, — равнодушно пожал плечами Шурик, надевая очки обратно. — Что дальше? Глаза Алисы сузились в щелочки. — Ты попутал? — Ну попутал и попутал, — монотонно отозвался он, словно читал скучную инструкцию. — С кем не бывает? — Ты дебил? — прошипела она, наклоняясь к самому его лицу. Шурик медленно, без единого резкого движения, поднялся из-за стола. Он выпрямился во весь рост, глядя ей прямо в глаза. — Ну дебил и дебил, — произнес он. — Что теперь сделаешь? В его взгляде был абсолютный, космический холод. Ни страха, ни вызова, ни даже капли агрессии. Казалось, ему было настолько всё равно, что ритм его сердца не участился ни на удар. Он смотрел на неё не как на угрозу, а как на неисправный механизм, который просто шумит. — Алиса, — его голос был ровным и тихим, — Твоя деструктивная модель поведения — это защитный механизм примитивного порядка. Ты пытаешься доминировать в иерархии, которую сама же презираешь. Ты боишься тишины, потому что в тишине ты вспоминаешь, что ты здесь пленница. Это не бунт. Это истерика. Не мешай работать. Зубочистка выпала из приоткрытого от шока рта Алисы и стукнулась о стол. Шурик же, полностью потеряв к ней интерес, сел обратно и снова уткнулся в свои схемы, будто её здесь и не было. Алиса постояла секунду, хватая ртом воздух, потом злобно фыркнула. — Урод, — выпалила она, с размаху пнув ни в чем не повинный стул Электроника так, что тот с грохотом перевернулся, Алиса резко развернулась и быстрым шагом, почти бегом, направилась к выходу, едва не сбив с ног какого-то пионера. Я присвистнул про себя, глядя на спину Шурика. Он прям как Нео, остановивший пули силой мысли. И в этот момент я понял одну вещь: Алиса для него была не бушующим пламенем, которого стоит бояться. Она была для него всего лишь костром, который можно развести в любой момент — просто для того, чтобы обоссать. Он один из немногих, кто всё ещё сопротивляется "прирастанию" не истерикой, а ледяным рассудком. В этот момент я поймал себя на странном, почти мазохистском желании. Мне вдруг захотелось подойти и сесть рядом. Не чтобы паять транзисторы, боже упаси, а просто чтобы понять: что у него в голове? Как он видит этот мир? Если для нас «Совёнок» — это дурдом, чистилище или глючная Матрица, то для него, возможно, это просто сложное уравнение, которое нужно решить. У него была какая-то своя, железобетонная философия, позволяющая смотреть на местных «королев драмы» как на скучные переменные в коде. Я было хотел уже разжечь надежду, подойти и повнимательнее послушать что там происходит. Но о чем я с ними буду говорить? О том, как перезагрузить роутер? Мои познания в науке заканчивались на школьном курсе физики, да и тот я благополучно скурил за гаражами. Для такого интеллектуального монстра, как Шурик, я буду выглядеть не лучше Алисы. Ну, разве что орать не буду. Я стану для него очередным NPC с дефолтным набором фраз, который лезет с глупыми вопросами и отвлекает от великих открытий. «У меня не хватит сил, — подумал я с горечью. — У меня нет его веры в то, что отсюда есть выход. Я просто жду, когда моя батарейка сядет окончательно». Представив, как он медленно поднимает на меня свой пустой, сканирующий взгляд и спрашивает что-то про квантовую запутанность или энтропию, я почувствовал, как уши начинают гореть заранее. Нет уж. Быть дураком я привык, но вот публично расписываться в своей тупости перед человеком, который только что морально уничтожил главного лагерного хулигана, мне совсем не хотелось. Пусть лучше остается загадкой. Я допил свой компот, просто чтобы почувствовать хоть какой-то резкий вкус, и встал из-за стола. Мне нужно было на воздух, и я, стараясь не привлекать внимания, побрел к выходу.

***

После завтрака наступило время, которое в расписании значилось как «свободное», но по факту было временем сбивания в кучки. Я сидел на скамейке у фонтана, лениво наблюдая за тем, как Генда (в миру — Геннадий Петрович, бывший завскладом) пытался выловить из воды фантик, не замочив при этом рукава рубашки. Я видел эту сцену уже раз пятьдесят. В прошлый раз он всё-таки намочил рукав и матерился на весь лагерь. В этот раз, видимо, рандом сработал иначе. Внезапно толпа расступилась, словно Красное море перед Моисеем. По аллее плыла Вика. Если Славя была «лицом» лагеря — идеальным и до зубовного скрежета правильным, то Вика была его «стилем». В прошлой жизни она, вероятно, была той самой девочкой из Инстаграма, у которой даже завтрак выглядит как произведение искусства, а жизнь состоит из бесконечных путешествий и распаковок. Здесь, лишенная айфона и кредитки отца, она не растерялась и адаптировалась быстрее всех. Она конвертировала свою стервозность и умение смотреть на людей как на грязь в самую твердую валюту — социальный статус. Она шла, и даже пионерская форма на ней сидела не как казенная роба, а как винтажный наряд из последней коллекции Гоши Рубчинского. Но смотрел я не на неё. Меня интересовала её свита. Тенью за Викой следовали две девушки. Соня и Настя. На первый взгляд они казались разными, но стоило присмотреться, как это ощущение рассыпалось. У Сони было классическое каштановое каре примерно до линии подбородка, с одной стороны прядь была заколота темной заколкой-невидимкой, открывая лоб, и большие, вечно распахнутые зеленые глаза, в которых читалась какая-то детская наивность. Настя носила длинные густые каштановые волосы, собранные в высокий и пышный конский хвост, а взгляд её голубых глаз был холодным, цепким и анализирующим. И всё же, несмотря на разный цвет глаз и прически, они были похожи. Пугающе похожи. Никто в лагере толком не знал — были ли они сестрами-погодками, которые просто одеваются в одном стиле, или настоящими близнецами. Сами они с никем особо не разговаривали, а спрашивать было как-то неловко. В этом «общежитии» они были чем-то вроде мебели. Тихие, незаметные, всегда где-то на фоне. Очередные фоновые NPC без прописанных квестов. Но сегодня, от нечего делать, от скуки, которая разъедала мозг уже неизвестно который месяц, я присмотрелся к ним внимательнее. И почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Эффект «зловещей долины» во всей красе. — Чёрт, — громко сказала Вика, не оборачиваясь. — Я очки в столовке забыла. Соня и Настя переглянулись. И вот тут меня накрыло. Это было движение, от которого мозг на секунду споткнулся. Они повернули головы друг к другу с абсолютно идентичной скоростью, под абсолютно идентичным углом. Зеленые глаза встретились с голубыми. Зеркальное отражение без зеркала. Они моргнули. Раз. Вместе. Синхронно. Это было похоже на глитч в видеоигре, когда у двух NPC прописан одинаковый скрипт анимации, и он срабатывает в одну и ту же миллисекунду. Сервер лагнул. Пинг скакнул. В реальности так не бывает. В реальности всегда есть зазор, микросекунда разницы, человеческий фактор. Здесь его не было. — Сбегайте, а? — Вика махнула рукой, даже не глядя на них. Тон её был таким, каким барыня посылает дворовых девок за квасом. — Только быстро. У меня от солнца мимические морщины будут. — Хорошо, — ответили они. Не вразнобой. Не «ага» и «сейчас». Они произнесли это слово хором, с одной интонацией, слившейся в странный, резонирующий звук. И так же синхронно, как солдаты на параде в Северной Корее, развернулись через левое плечо и побежали к столовой. Нога в ногу. Левая. Правая. Левая. Правая. Идеальный, пугающий унисон. Я проводил их взглядом. Вокруг люди занимались своими делами: кто-то курил, кто-то спорил, кто-то смеялся. Всё это казалось настоящим, но я уже научился видеть швы. Это были маски — спасательные круги, за которые цеплялись живые, уставшие люди, чтобы не утонуть в безумии. А эти двое... Они выпадали из общей картины. С ними всё ощущалось иначе, наоборот. Глядя на их механическую слаженность, возникало жуткое ощущение, что передо мной не люди, надевшие маски, а нечто иное, что лишь притворяется, что носит маску. Словно они имитировали саму нашу игру в «обычных пионеров», но делали это слишком идеально, слишком чисто, выдавая свою иную природу. Они казались ошибкой кода в этой и так глючной матрице. Почему они позволяют так с собой обращаться? Почему Вика, эта пустышка в красивой обертке, командует ими, как своими конечностями? И главное — кто они, чёрт возьми, такие? — Странные они, — пробормотал я себе под нос, чувствуя, как внутри просыпается давно забытое чувство. Не апатия. Не тоска по дому. А азарт. Любопытство. Впервые за сотню дней мне стало интересно не «как отсюда выбраться», а «что здесь вообще происходит». В этом болоте идеальных пионеров я нашел аномалию. Эти двое каштановых марионеток явно скрывали какую-то тайну, куда более интересную, чем теории Шурика о провалах в текстурах у библиотеки. И я решил, что должен узнать какую. Просто чтобы не сдохнуть от скуки и не сойти с ума так же быстро, как и все вокруг, в этом бесконечном лете.

***

В полдень на лагерь обрушилась душная, липкая жара. Асфальт на дорожках начал плавиться, и казалось, что вместе с ним плавится и здравый смысл. Странность, которую я заметил у фонтана всего пару часов назад, не давала мне покоя. Это была заноза в сознании, битый пиксель на идеальной картинке монитора, который ты только что обнаружил и теперь не можешь развидеть. Я пытался проверить свою теорию на других. Осторожно, намеками, чтобы меня самого не сдали в медпункт с диагнозом «перегрев» или «расстройство личности на почве диссонанса с реальностью». — Слушай, — спросил я Электроника, когда мы проходили мимо радиорубки. — А ты замечал этих двух... которые с Викой ходят? Электроник даже не замедлил шаг, лениво ковыряя в зубах спичкой. — Каштановые такие? — буркнул он. — Ну видел. А что? — Тебе не кажется, что они... ну... странные? — Семён, мы все тут странные, — философски заметил он. — Вон, Ульяна вчера пыталась украсть у поварихи ведро компота, чтобы сделать «бомбу». А Алиса играет на гитаре «Гражданскую оборону» у костра. Эти двое просто тихие. Интроверты. Отстань от девчонок. Он не видел. Или не хотел видеть. Уже у самого корпуса я столкнулся со Славей. — Славь, а эти новенькие, Соня и Настя... Они давно в отряде? — С самого начала смены, — она посмотрела на меня своим ясным, честным взглядом, в котором не было ни капли сомнения. — А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? — Да нет, — я замялся. — Просто они... ведут себя как-то одинаково. Славя светло улыбнулась улыбкой отличницы, которая выучила параграф, но не поняла сути: — Это же замечательно! Дисциплинированные девочки, всегда вместе, всегда помогают старшим. Вот бы все брали с них пример. Никто. Абсолютно никто не видел того, что видел я. Люди смотрели на них и видели просто двух девочек. Я же видел сбой в Матрице. Я видел это в столовой полчаса назад: как они одновременно поднесли ложки ко рту. Как синхронно, словно по команде невидимого кукловода, откусили хлеб. Это было жутко. Это было неестественно. «Может, я схожу с ума прямо сейчас?» — эта мысль пульсировала в висках. — «Может, жара так действует? Паранойя?» Ноги сами принесли меня к библиотеке. Читать не хотелось, но там была тень. От нечего делать я начал рассматривать фасад здания и заметил приставную лестницу, ведущую на плоскую крышу. Видимо, кто-то из кружка «Умелые руки» забыл её там после починки водостока. Любопытство — единственное чувство, которое ещё работало в этом пекле и не давало окончательно превратиться в овощ, — толкнуло меня вверх. Я осторожно поднялся по перекладинам и выглянул за край парапета. На нагретом гудроне, расстелив полотенце, лежала Катя — вожатая младшего отряда. Лично мы с ней никогда не разговаривали, наши орбиты в лагере попросту не пересекались, но не узнать её было невозможно даже со спины. У этой девушки были такие пышные, красивые формы, что любой пионер пубертатного возраста (и не только) провожал её долгим взглядом. В этот раз она решила пойти против всех мыслимых норм советской морали, видимо, решив избавиться от раздражающих белых полосок на коже. Купальника на ней не было. Вообще. На её бедрах белели лишь крохотные, белые трусики, которые казались ослепительно яркими и преступно маленькими на фоне загорелой кожи. Всё остальное её тело, с выдающимися, пышными формами, о которых шептались по ночам в мальчиковых палатах, было открыто жадному полуденному солнцу. Она лениво потянулась, закинув руки за голову, и это движение заставило её грудь качнуться, приковывая взгляд. Я замер, глядя на эту картину. В голове, одурманенной жарой, поплыл туман. Глядя на то, как солнце играет на её коже, я почувствовал, как внутри просыпается что-то липкое, тяжелое и первобытное. Это было единственное настоящее чувство за последние недели — похоть. Животная, грубая, но живая. Инстинкты били по мозгам, заглушая голос разума. Мне на секунду представилось, как я превращаюсь в какое-то похотливое животное, одержимое только одним желанием — перемахнуть через этот бортик и... Меня передернуло от этой мысли. Стало даже как-то гадко от самого себя. Я не хотел становиться животным. Я хотел остаться человеком. — Ну нахер! — прошептал я вслух, отшатываясь от края крыши и стараясь не скрипеть и даже не дышать, я так же тихо спустился обратно на грешную землю. Я снова плюхнулся на ступеньки крыльца, вытирая испарину со лба. И тут я увидел их. Процессия двигалась по центральной аллее в сторону ворот, ведущих к пляжу. Впереди, чеканя шаг, шла Вика. На ней был яркий, вызывающий купальник (откуда она его тут взяла?), небрежно прикрытый парео, и огромные солнечные очки. Она шла налегке, помахивая журналом. Королева улья. Главный босс уровня «Социальная жизнь». А следом, в двух шагах позади, семенили Соня и Настя. Они были нагружены, как вьючные мулы. Пляжные сумки, надувной матрас, зонтик, полотенца, бутылки с водой... Они тащили всё это молча, с покорностью роботов-грузчиков. И снова это чувство. Неправильность. Они шли в ногу. Левая-правая, левая-правая. Их головы были опущены под одинаковым углом. Даже тяжелые сумки они перехватывали одной и той же рукой в одну и ту же секунду. — Нет, — прошептал я, поднимаясь со ступенек. — Я не сумасшедший. И я это докажу. Скука испарилась. Апатия, державшая меня за горло последнее время, разжала когти. У меня появилась цель. Я подождал, пока разношерстная троица скроется за поворотом, поправил кепку и двинулся следом. Я чувствовал себя охотником, который наконец-то напал на след зверя в лесу, где все остальные видят только деревья. Пляж. Идеальное место для наблюдения. Открытое пространство, никаких стен. Там они не смогут спрятаться за спинами других. Там я наконец-то пойму, в чем секрет этих «близняшек», которые для всего мира — невидимки, а для меня — единственная ниточка к пониманию того, как сломать этот чертов сценарий.

***

Дорога к пляжу напоминала сковородку с антипригарным покрытием, забытую на включенной плите ещё в начале смены — то есть целую вечность назад. Жара стояла не просто сильная — она была какой-то пластмассовой, искусственной. В реальности такой зной сопровождается духотой, запахом пыли и плавящегося битума. Здесь же воздух был стерилен и неподвижен, словно декораторы забыли включить ветродуи. Пляж встретил меня слепящим блеском. Река, идеально синяя, как на открытке из 80-х, лениво лизала желтый песок. Как я и рассчитывал, здесь было пусто. Ни визжащей малышни, ни флиртующих вожатых, ни «активистов», патрулирующих территорию. Пустота. Почти. У самой кромки воды, там, где песок был темнее и плотнее, уже разворачивалось действие. Я замедлил шаг и скользнул в тень прибрежных кустов. Троица была на месте. Вика уже заняла стратегически выгодную позицию. Она расстелила огромное, яркое полотенце — единственное пятно цвета в этом желто-синем мире — и улеглась на него с грацией пантеры, которая точно знает, что на неё смотрят. Даже если зрителей нет, она позировала для невидимых камер. Журнал в руках, ножка картинно отставлена. Королева пустого пляжа. Она отыгрывала свою роль на 100%, даже когда никто не видел. Система работала безупречно. А рядом суетилась её свита. Соня и Настя. Мои «каштановые аномалии». Я наблюдал, как они обустраивают быт своей госпожи. Одна втыкала в песок зонтик, другая в ту же секунду, с той же скоростью расправляла край полотенца, чтобы на него не попал песок. Вика лишь молча, ленивым движением указала пальцем на тень, недовольно скривив губы — Прости, — ответили они. Хором. Слитным, тихим звуком, который растворился в шуме воды. Они переставили зонтик. Синхронно отряхнули руки. Синхронно сели на песок — не на полотенце, боже упаси, а рядом, на горячую землю, словно две преданные собаки у ног хозяйки. Меня передернуло. Это было неправильно и было тут что-то глубоко больное, сломанное. Но именно эта «поломка» и манила меня сейчас сильнее всего. Я должен был понять механику этого сбоя. Если я разберусь, как работает их синхронизация, возможно, я пойму, как работает весь этот чертов лагерь. Мне нужен был наблюдательный пункт. Чуть поодаль, склонив тяжелые ветви к самой воде, стояла старая, раскидистая ива. Её густая листва создавала идеальный зеленый шатер — прохладный, скрытый от посторонних глаз, но дающий отличный обзор на «королевскую ложу». Я бесшумно пробрался туда. В тени ивы было градусов на пять прохладнее. Я сел, прислонившись спиной к шершавому стволу. Отсюда Вика и её тени были как на ладони, метрах в двадцати, не больше. Они меня не видели. Для них я был просто частью пейзажа, еще одной текстурой куста. Я набрал в ладонь горячий песок и начал лениво пересыпать его из руки в руку, чувствуя, как песчинки щекочут кожу. Спектакль начинался. Актеры на местах, занавес поднят, единственный зритель в зале занял место в первом ряду. Я приготовился к скучной, тягучей социальной драме о девичьей иерархии. Я думал, что следующие полчаса проведу, просто наблюдая за тем, как одна стерва унижает двух странных тихонь, и пытаясь разгадать секрет их синхронности. Я думал, что просто убью время, как убивал его сотни раз до этого. Я даже не подозревал, что жанр этого фильма сменится через несколько минут. Что драма превратится в триллер, а скука сменится адреналином. Я просто сидел, сыпал песок и смотрел, ожидая, когда система даст следующий сбой.