Часть 2. Две половины

Вика, была центром этой маленькой вселенной. Она лежала на цветастом полотенце, лениво перелистывая какой-то заграничный журнал мод, и всем своим видом излучала царственное безразличие. Рядом с ней, словно две луны на орбите газового гиганта, сидели Соня и Настя. Наблюдать за ними было странно, почти гипнотически. И, чего греха таить, просто приятно. У обеих были ладные, приятные девичьи фигурки, на которые взгляд сам собой задерживался, но купальники... Это была отдельная песня. Видимо, перешитые из чего-то взрослого, они сидели на них рискованно тесно. Как-то раз, когда Соня потянулась вверх, чтобы поправить зонтик, ткань натянулась так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет или соскользнет, очерчивая высокую, упругую грудь во всех, даже самых волнительных подробностях. Я невольно затаил дыхание, ожидая "аварии", но ткань чудом удержалась на самом краю. В другой раз плавки Насти, когда она присела на корточки, чтобы подать Вике журнал, предательски натянулись, подчеркивая округлость бедер и открывая вид на молочно-белую полоску кожи, куда никогда не попадало солнце.» «И вовсе то я не похотливое животное», — лениво думал я, оправдывая свой интерес. — «Я нормальный парень, они симпатичные девчонки. Гормоны, природа, все дела.». Но манил меня не только внешний вид. Была в них какая-то глубинная загадка, которую отчаянно хотелось разгадать. Эта их неразлучность, эта зеркальная похожесть притягивала меня как магнит в этом мире картонных декораций. Я ведь давно за ними наблюдал, еще до этого случая на пляже. И замечал странности. Иногда они делали что-то абсолютно одновременно, синхронно до жути. А иногда ухаживали друг за другом с такой молниеносной реакцией, что становилось не по себе. Вот и сейчас. Я увидел, как Соня, поморщившись, хлопнула себя по плечу — видимо, укусил комар или слепень. Но удивило не это. В ту же самую секунду, без задержки даже на мгновение, Настя, сидевшая в метре от неё и смотревшая в другую сторону, машинально почесала то же самое место на своём плече. Она даже не заметила этого движения, словно это её укусили. Меня пробрал мороз, несмотря на жару. Это был не просто «синхрон». Это была какая-то общая нервная система на двоих. Эмпатическая инерция? Или баг в коде? Соня, тряхнув своим каштановым каре, что-то эмоционально рассказывала, активно жестикулируя. Её зеленые глаза сияли, а смех, звонкий и немного нервный, то и дело взлетал над шумом прибоя. Настя же, убравшая такие же каштановые волосы в строгий хвост на затылке, смотрела на сестру пронзительно-голубым, спокойным взглядом. Она лишь кивала, изредка поправляя выбившуюся прядь — причем поправляла она её не себе, а Соне, хотя смотрела при этом в журнал Вики. Словно руки жили отдельной жизнью. Они казались двумя крайностями: чистая эмоция и чистая логика. И при этом они были неразлучны, как правая и левая рука. Словно одна не могла существовать без другой. Для посторонних, вроде меня, этот их замкнутый мирок был тайной за семью печатями. Все мои робкие попытки, ещё в начале лагеря, завязать разговор в столовой или на линейке разбивались о стену вежливого, но ледяного игнорирования. Для них я был фоном. Декорацией. Очередным пионером с заскриптованным маршрутом «Столовая — Пляж — Клуб». В кустах шиповника, отделяющих пляж от леса, что-то рыжее мелькнуло. Я прищурился. Лиса. Обычная, с пушистым хвостом и хитрой, узкой мордой. Она двигалась почти бесшумно, прижимаясь к земле, и её цель была очевидна — открытая пляжная сумка, лежавшая рядом с Соней. На покрывале, небрежно брошенный, блестел на солнце серебряный браслет с какими-то подвесками. Лиса сделала ещё один шаг. Девочки ничего не замечали: Соня увлеченно рисовала пальцем на песке, Настя смотрела на горизонт, а Вика была поглощена статьей о косметике. Инстинкт сработал быстрее мысли. Скука слетела мгновенно. Я дернулся вперед, вскакивая на ноги. В голове пронеслась дурацкая мысль из детского мультика, который я смотрел, кажется, в прошлой жизни: — Жулик, не воруй! — гаркнул я на весь пляж, махнув рукой. Эффект оказался прямо противоположным тому, на который я рассчитывал. Лиса шарахнулась, испуганно взвизгнув. Соня и Настя дернулись одновременно, словно от удара током, вжав головы в плечи. Но вместо того, чтобы просто убежать в лес, зверь в панике метнулся вперед. Инстинкт хищника-собирателя велел не уходить с пустыми лапами: лиса метнулась вперед и клацнув зубами, как-будто целенаправленно схватила серебряный браслет и молнией устремилась в чащу. Браслет исчез вместе с ней. — А! — Соня подскочила. Её взгляд метался от кустов, где только что скрылся пушистый хвост, ко мне. — Мой браслет! Ты! Её лицо мгновенно покраснело, губы задрожали. Эмоции переполняли её, выплескиваясь через край, как кипящая вода. — Это ты её напугал! Зачем ты заорал?! Она бы просто понюхала и ушла! Ты всё испортил! Я застыл с поднятой рукой, чувствуя себя полным идиотом. — Я хотел отогнать... Я думал, она за сумкой... — начал я оправдываться, но слова звучали жалко. Настя медленно поднялась с песка. Она не кричала, не топала ногами, но от её взгляда мне стало ещё неуютнее, чем от криков Сони. Она выпрямилась и посмотрела на меня своими холодными голубыми глазами, как на лабораторный образец, испортивший эксперимент. — Эмоциональная реакция непродуктивна, Соня, — произнесла она ровным, лишенным интонаций голосом. — Но факты неоспоримы. Объект был в зоне досягаемости. Семён произвел резкое звуковое и физическое воздействие. Результат: животное в состоянии стресса совершило кражу. — Вот именно! — подхватила Соня, вытирая злые слезы кулаком. — Что ты лезешь не в своё дело? Я перевел взгляд на Вику, ища хоть каплю поддержки или понимания. В конце концов, я пытался спасти имущество её «свиты». Она лишь лениво приподняла солнечные очки, посмотрела на меня, потом на рыдающую Соню, и снова уткнулась в журнал. — Шумно тут у вас, — бросила она, переворачивая страницу с таким звуком, будто отрезала нас от своего мира. — Разбирайтесь сами. У меня от вашего крика мигрень начинается. Меня кольнуло острое чувство несправедливости. Я ведь хотел как лучше. Хотел помочь. А в итоге оказался крайним в их маленьком, герметичном мирке, который я так и не мог разгадать. Но вместе с обидой пришло и другое чувство. Злость. И странный азарт. Я не собирался оставаться «крайним». Я не собирался оставаться декорацией, которая просто стоит и обтекает. История только начиналась.

***

Я не пошел сразу в свой домик. Ноги сами принесли меня к площади, где стояли аккуратные домики вожатых. Через какое-то время, издалека я заметил знакомые силуэты. Соня и Настя стояли перед Викой, и даже с такого расстояния воздух между ними, казалось, искрил от напряжения. Я спрятался за стволом старого тополя, чувствуя себя шпионом в тылу врага, но уйти не мог. — Вика, ну пожалуйста! — голос Сони дрожал, в нем слышались слезы. — Там лес, там крапива... и вообще страшно! Вдвоём идти туда — безумие! — Мы не просим тебя искать, — сухо добавила Настя, скрестив руки на груди так сильно, что побелели костяшки. — Нам требуется лишь сопровождение для безопасности. Втроем вероятность успеха выше. Ты — лидер звена. Твое присутствие необходимо. Вика стояла, прислонившись к перилам крыльца, и с деланным интересом рассматривала свои ногти. Она выглядела как скучающая королева, к которой пришли просители с челобитной о неурожае репы. — Девочки, вы серьезно? — она фыркнула, даже не глядя на подруг. — Из-за какой-то дешевой побрякушки тащиться в лес? Кормить комаров? Делать мне больше нечего. — Это не побрякушка! — выкрикнула Соня, делая шаг вперед. — Это мамин подарок! Вика наконец подняла глаза. В них не было ни сочувствия, ни дружеского тепла — только холодная, стеклянная скука. Как у манекена. — Ой, да не пойду я в эту грязь, и вам не советую. Ольга увидит — убьет. Я лучше в лагере останусь. Она развернулась и ушла, оставив девочек. В этот момент подошла Ольга Дмитриевна. Вожатая выглядела строгой, как всегда, в своей идеально выглаженной форме. — Что за шум, пионеры? — спросила она, спускаясь по ступенькам. — Ольга Дмитриевна, у меня лиса браслет украла! — пожаловалась Соня, шмыгая носом. — Побежала в ту сторону, где забор сломан! Вожатая нахмурилась. — Лиса? Рыжая такая, с ободранным ухом? Знаю я её. Она в Старом лагере живет, таскает всё, что плохо лежит. — Мы пойдем и заберем! — решительно заявила Соня, хотя в её голосе всё ещё звенел страх. — А вот это отставить! — Ольга Дмитриевна строго погрозила пальцем. — В Старый лагерь ходить настрого запрещено. Там полы гнилые, перекрытия могут рухнуть. Это закрытая территория. Небезопасно. Ещё ноги переломаете. Забудьте про браслет. Жизнь дороже. Скоро обед, а потом тихий час. Чтобы были у себя в домике. Вожатая ушла, чеканя шаг. Девочки остались одни посреди пустой площади. Покинутые "лучшей подругой", отвергнутые старшими. Они выглядели такими маленькими и потерянными на фоне огромных сосен. — Мы всё равно пойдем, — тихо, но твердо сказала Настя. — Запрет иррационален, если соблюдать технику безопасности. — Но Вика... — всхлипнула Соня. — Вика дефектна, — отрезала Настя ледяным тоном. — Она показала свой истинный коэффициент лояльности. Он равен нулю. Мы справимся сами. Они побрели в сторону своего домика, держась под руки так крепко, словно пытались срастись. Я всё ещё стоял за деревом, сжимая кору пальцами. Внутри меня боролись два чувства. С одной стороны, обида на их резкие слова. Но с другой чувство было сильнее. Это ведь я крикнул. Это я напугал лису. Но дело было даже не в вине. Я смотрел им вслед и понимал: они только что решили нарушить правила. Они пошли против сценария. Против Ольги, против Вики, против всего этого картонного «Совёнка». А я? Я буду стоять здесь, как послушный юнит, и ждать обеда? "Чёрт с ним", — подумал я, отлепляясь от дерева. — "Не хочу быть зрителем. Надоело." Я не мог просто стоять и смотреть. Если они пойдут туда одни и что-то случится, я себе этого не прощу. Но главное — я хотел пойти с ними. Мне нужно было узнать, что там, за границей дозволенного. Вместе с этими двумя странными «аномалиями». Я решительно развернулся и побежал в сторону своего домика. Мне нужен был план. И рюкзак.

***

Я влетел в свой домик как ураган, едва не снеся дверной косяк. Времени было мало — нужно было перехватить их до того, как они углубятся в лес. Из-под кровати был извлечен мой верный рюкзак. Когда я закидывал его на плечо, приятная тяжесть лямок почему-то успокаивала. Всё своё ношу с собой, как говорится. «Так, что нужно для вылазки в тыл врага?» — спросил я сам у себя, вываливая содержимое тумбочки на кровать. Первым делом — вода. Советская фляга с теплой, но питьевой водой полетела в недра рюкзака. Следом отправился фонарик. Я пощелкал кнопкой — луч был тускловат, но лучше, чем ничего. Спички, конечно же. Старая советская аптечка: бинт, перекись и какие-то таблетки с нечитаемым названием. Медикаменты. Точно пригодятся. Мой взгляд упал на стаканчик у умывальника, где грустно торчали две зубные щётки — моя и соседа. Рука сама потянулась к ним. «А может... взять?» — мелькнула шальная мысль. Я замер, держа щётку в руке. — «Ну, мало ли. Вдруг мы там заблудимся? Или застрянем на ночь? Гигиена, все дела...» Я стоял посреди комнаты, сжимая в одной руке фонарик, а в другой — зубную щётку, и напряженно смотрел в стену, прокручивая в голове сценарии постапокалиптического выживания в лесу. «Та ну, бред какой-то», — фыркнул я вслух, тряхнув головой. — «Мы же не в экспедицию на Северный полюс идем. Час туда, час обратно. Какая к чёрту щётка?» Я с досадой бросил щётку обратно в стакан. Она звякнула, словно укоряя меня за легкомыслие. Застегнув рюкзак, я рванул к выходу. Оставался последний, но самый важный пункт плана — провизия. Идти на подвиги на голодный желудок — плохая примета. В столовой было тихо и пахло вареной капустой. Обед ещё только готовили, и в зале никого не было, кроме тёти Наташи, которая с грохотом переставляла кастрюли на раздаче. — Тёть Наташ! — я подбежал к прилавку, стараясь придать лицу максимально озабоченное выражение. Повариха обернулась, вытирая руки о передник. Её доброе лицо расплылось в улыбке. — Семён? Ты чего, милок, проголодался? Рано ещё, жди до обеда. — Тёть Наташ, дело жизни и смерти! — я понизил голос до заговорщического шепота, стараясь звучать максимально убедительно. — Мне в поход надо. Срочно. Спасательная операция. Нужен сухпаек. — Какой ещё поход? — она подозрительно прищурилась. — Ольга знает? — Это... спецзадание, — уклончиво ответил я. — Очень нужно. Дайте котлет? Штук пять. И хлеба. — Пять?! — всплеснула руками тётя Наташа. — Ты что, роту солдат кормить собрался? — Растущий организм требует белков для подвига, — я жалобно посмотрел на скворчащий противень. — Ну пожалуйста. Я отработаю! Тётя Наташа вздохнула, глядя на меня с материнской укоризной, но я видел, что она уже сдалась. — Ох, горе луковое... Ладно. Держи. Но учти — с тебя должок. — Всё что угодно! — Два дня будешь картошку чистить. И полы в зале помоешь сегодня вечером, как вернешься. Договорились? — Договорились! — выпалил я, не раздумывая. Сейчас мне пообещали бы и душу дьяволу продать, лишь бы получить эти котлеты. Дело сделано. Добыча у меня. Через минуту я уже выбегал из столовой. Рюкзак приятно оттягивал плечи, внутри, завернутые в промасленную бумагу, лежали пять горячих, ароматных котлет и полбуханки черного хлеба. Теперь я был готов. Осталось только найти этот "спецотряд" из двух человек и убедить их, что без меня им не выжить.

***

Я нашел их на краю площади, там, где асфальт переходил в утоптанную грунтовку, ведущую к пролому в заборе. Они стояли, вцепившись друг в друга, как две перепуганные птички, но старались держать фасон. Соня нервно теребила край рубашки, а Настя смотрела на лес, словно вычисляя оптимальную траекторию движения. — Я иду с вами, — сказал я, подходя. Голос прозвучал чуть громче, чем я планировал, видимо, от сбитого дыхания. Девочки синхронно обернулись. В их взглядах не было ни радости, ни облегчения. Только холодное, колючее отчуждение. — Твое присутствие не требуется, — ледяным тоном отрезала Настя. — Мы — самодостаточная единица. Посторонние факторы только увеличивают энтропию. — Ага, — кивнула Соня, хотя глаза у неё бегали, выдавая страх. — Ты нам не нужен. Только мешать будешь, как на пляже. Иди куда шел. Иди в столовую, Семён. Там котлеты. Их слова хлестнули, как мокрое полотенце. Я сдулся. В груди неприятно заныло — это было уже не в первый раз. В памяти всплывали мои неловкие попытки хотя бы просто заговорить с ними. А за сегодня так вообще второй раз меня бьют по самолюбию, причём после всех моих приготовлений куда сильнее, чем я готов был принять. Уверенность в себе, которую я так старательно раздувал по дороге сюда, сдулась, как проколотый шарик. Я почувствовал себя жалким, навязчивым типом, который просто не понимает намеков и лезет туда, где ему не рады. А ведь правда... Кто я такой, чтобы навязываться? Может, я реально лезу не в своё дело? Просто эгоист, которому скучно в лагере, и захотелось развлечься, глядя на чужие проблемы? Глупо это всё. Раз девочки не хотят меня видеть, раз я им противен — зачем унижаться? — Ладно, — глухо сказал я, опуская глаза. — Понял. Извините. Я развернулся. Ноги казались ватными, а рюкзак за спиной вдруг стал невыносимо тяжелым, словно набитым камнями, а не котлетами. Я сделал шаг, другой, удаляясь от них. Девочки молчали, не останавливали. Им действительно было всё равно. И тут меня словно током ударило. Я замер. Стоп. Ну и что? "Ну и что, что мне хочется докопаться до их тайны?" — пронеслась в голове злая, но отрезвляющая мысль. Они ведь сейчас делают то, о чем я только мечтал. Они идут туда, куда нельзя. Они нарушают этот приторно-сладкий режим «Совёнка». Если я сейчас уйду, я снова стану частью массовки. Снова пойду есть кашу и слушать горн. А настоящая жизнь, настоящая тайна уйдет в этот лес без меня. Я медленно сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает уже не обида, а решимость. Холодная, упрямая злость на самого себя. Хватит быть удобным. Хватит быть правильным. "Я имею право захотеть им помочь? Имею. Это нормальное человеческое желание. А они имеют полное право не принимать мою помощь. Тоже справедливо". Я начал разворачиваться обратно. Неуверенность сгорала, оставляя после себя твердое намерение. "Но если так... То я имею полное право пойти в лес и сделать всё сам. Не ради них. Ради себя. Ради того, чтобы не чувствовать себя тряпкой, который ушел, поджав хвост". Я снова подошел к ним. Девочки, которые уже собрались уходить, удивленно замерли, увидев мое возвращение. Вид у меня, наверное, был решительный, потому что Соня даже отступила на шаг назад. — Знаете что, — спокойно произнес я, глядя им прямо в глаза. — Семён, мы же сказали... — начала было Настя, но я перебил её жестом. — Нет, слушайте. Вы можете меня прогнать. Вы можете меня ненавидеть. Это ваше дело. Я поправил лямки рюкзака и усмехнулся, глядя на их ошарашенные лица. — Но лес — он общий. И запретить мне идти туда вы не можете. Так что выбор у вас простой: либо мы идем вместе, как нормальный отряд. Либо я всё равно иду, но параллельным курсом. Метрах в десяти от вас. Буду идти сам по себе, хрустеть ветками, насвистывать песенки и распугивать всех лис в радиусе километра. А может, и не только лис. Лес большой, эхо громкое. А если что случится — спасать буду не вас, а ваш браслет. Соня прикусила губу. Она посмотрела на темную, пугающую стену леса, откуда доносилось зловещее карканье вороны, потом снова на меня. Я заметил, как дрожит рука Сони. И в ту же секунду увидел, как Настя, которая внешне оставалась невозмутимой, судорожно сжала пальцы в кулак, пытаясь унять точно такую же, зеркальную дрожь. Страх одной волной накрывал другую. Настя чувствовала панику сестры как свою собственную, и её хваленая логика начинала трещать под напором чужих эмоций. — Насть... — протянула Соня жалобно, прижимаясь плечом к сестре. — Может... пусть идет? Я, конечно, больше боюсь тесных пространств, но тут... Если там правда лиса... или еще кто... Мне всё равно страшно. И тебе страшно, я же чувствую. Настя задумалась. Она окинула меня цепким взглядом с ног до головы, словно оценивая полезную нагрузку и боевые характеристики. — Ну он обладает физической силой, превышающей нашу, — пробормотала она себе под нос, словно меня здесь и не было. — Плюс фактор шума... Если он пойдет отдельно, демаскирует нас. Вероятность успешного исхода возрастает при объединении усилий. К тому же, у него есть рюкзак, что предполагает наличие припасов. Она кивнула мне, сухо и официально, как начальник подчиненному. — Ладно. Твой ультиматум принят. Ты можешь сопровождать нас. Но не путайся под ногами и молчи. — Так точно, — усмехнулся я, пытаясь разрядить обстановку, но моя улыбка увяла под их серьезными, непроницаемыми взглядами. Мы вошли в лес. Сразу стало темнее и прохладнее. Тени здесь были густыми, воздух пах прелой хвоей и сыростью. Девочки шли впереди, держась за руки, их каштановые головы были единственными яркими пятнами в этом зеленом полумраке. Я шагал чуть позади, стараясь не отставать, но и не наступать им на пятки. Невольно я снова залюбовался ими. Как синхронно они перешагивали через корни, как одинаково наклоняли головы, прислушиваясь к шорохам. Это было похоже на танец, отрепетированный годами. Или на движение единого организма, у которого просто временно раздвоилось тело. Почувствовав мой пристальный взгляд спиной, Соня резко обернулась. Я не успел отвести глаза и был пойман с поличным. — Чего уставился? — фыркнула она. В этом движении было столько чисто девичьего, почти карикатурного высокомерия. Она демонстративно вскинула подбородок, задирая свой аккуратный носик к верхушкам сосен, всем своим видом показывая: "Смотреть можно, трогать нельзя, да и смотреть-то тебе, холопу, не положено". Настя тоже скосила на меня глаз через плечо, и её лицо приняло точно такое же надменное, отстраненное выражение. — Визуальный контакт не обязателен для движения, — бросила она менторским тоном. — Смотри под ноги, Семён. Не хватало еще, чтобы ты споткнулся и создал лишний шум. Они синхронно отвернулись, гордо выпрямив спины, и продолжили путь, всем своим видом показывая, что делают мне огромное, просто гигантское одолжение, позволяя дышать с ними одним воздухом в этом лесу. "Ну и характер", — подумал я, качая головой. Но почему-то я не обиделся. Скорее даже наоборот. В этом их напускном высокомерии не было той мертвой, системной правильности, от которой меня тошнило в остальных. Многие уже давно «приросли» к своим маскам, став частью декораций, а эти двое... Они сопротивлялись. Маски примерных пионерок на них сидели ровно, но как оказалось совсем не прилипали к коже. Они оставались живыми, неправильными, чужеродными этому картонному миру — такими же, как я. И это нравилось мне больше всего. За этой маской высокомерия я теперь отчетливо видел двух напуганных девчонок, которые просто пытаются казаться сильными. И, черт возьми, я собирался им помочь.

***

Мы шли по едва заметной тропинке, которая то исчезала в высокой траве, то снова появлялась, петляя между старыми, поросшими мхом елями. Лес здесь был другим. Не таким приветливым и светлым, как в основной части «Совёнка». Он был дремучим, молчаливым и каким-то... выжидающим. Старый лагерь возник перед нами внезапно. Руины деревянных корпусов, наполовину поглощенные лесом, напоминали скелеты огромных доисторических животных. Крыши провалились, стены покосились, а окна зияли черными дырами, из которых тянуло затхлым холодом. — Странное место, — прошептала Соня, инстинктивно прижимаясь к сестре. — Зачем его вообще тут построили? Далеко от реки, в низине, тут же сыро... — Нерациональная локация, — согласилась Настя, оглядываясь с тревогой. — Возможно, были другие факторы. Геологические или... — Или лагерь строили не для отдыха, — хмыкнул я, стараясь говорить уверенно, чтобы разогнать липкую тишину. — Так, слушайте. Ольга Дмитриевна права в одном — тут всё держится на честном слове. Поэтому я иду первым. Вы за мной. Не разбегаться и ничего не трогать. Девочки молча кивнули. Видимо, гнетущая атмосфера этого места заставила их забыть про свое высокомерие. Меня словно магнитом потянуло к покосившемуся сараю у края поляны. Это было странное, иррациональное чувство. — Семён, там же крапива... — начала было Соня, но я уже шагал к постройке, не слушая. Дверь висела на одной петле. Я рванул её на себя. Внутри пахло сыростью и гнилью. Повсюду валялся хлам... И он... Топор лежал прямо поверх кучи старого, истлевшего тряпья. Я осторожно протянул руку и коснулся его, пальцы скользнули по гладкому, прохладному металлу. Он был идеально отполирован и выглядел так, словно его отлили из чистого серебра. Лезвие сияло. Ни пятнышка коррозии, ни пылинки, ни капли масла. В этом сыром, насквозь прогнившем месте, где даже гвозди в стенах превратились в рыжую труху, этот топор выглядел вызывающе, невозможно новым. Словно время и грязь просто не смели его коснуться. Я застыл, глядя на этот идеальный инструмент посреди руин. По спине пробежал холодок. Это было... неестественно. Я огляделся по сторонам. Вокруг был только мрачный лес и пустые глазницы окон. В этом месте всё странное. Может, и предметы здесь не просто так появляются? Я снова посмотрел на топор. Он манил. Я протянул руку и сжал рукоять. Ладонь легла идеально, словно дерево подстраивалось под форму моих пальцев. Тяжесть была приятной, не тянула руку вниз, а наоборот, наливала её какой-то уверенной, спокойной силой. Все сомнения мгновенно отступили. Какая разница, откуда он здесь взялся? Сейчас он мой. И я чувствовал, что никому его не отдам. Меня охватило странное, почти пьянящее чувство. С этим топором в руке я чувствовал себя не просто пионером Семёном, а кем-то куда более значимым. Защитником. Воином. Словно этот кусок металла и дерева замкнул какую-то цепь внутри меня, превратив из наблюдателя в действующее лицо. — Ого, — выдохнул я, делая пробный взмах. Воздух с свистом рассекся. — Вещь. Я нежно погладил лезвие. Оно отозвалось едва уловимой вибрацией. — Зачем тебе это? — поморщилась Соня, с опаской глядя на блестящее лезвие. — Мы же не дрова рубить пришли. — В лесу всякое бывает, — отрезал я, вешая топор на пояс. — А такие вещи случайно не находят. Это... знак. Я довольно взвесил топор в руке, любуясь тем, как солнечный луч играет на идеально чистом металле, в котором отражается небо. — Я назову его... «Чистое небо». Повисла пауза. Соня и Настя переглянулись. В их глазах читалось искреннее, неподдельное сомнение в моем психическом здоровье. Они смотрели на меня так, словно я только что предложил поклоняться сосновой шишке или объявил себя Наполеоном. — Ты сейчас серьезно? — Настя приподняла бровь, глядя на меня с жалостью, как на умалишенного. — Ты дал имя топору? — У хорошего оружия должно быть имя, — невозмутимо парировал я, делая ещё один пафосный взмах. — Оно придает +10 к уверенности. А уверенность нам сейчас не помешает. Видя, с какой детской радостью я сжимаю рукоять, они не выдержали. Их суровость треснула, и девочки одновременно, синхронно прыснули в кулачки. — Главное, чтобы не -10 к интеллекту, —заметила Настя. — Но выглядит он и правда немного фантастично, для этих мест.

***

Поиски затягивались. Мы лазили по кустам и заглядывали под крыльца уже больше часа. Тревога нарастала. Казалось, за нами наблюдают сотни невидимых глаз из пустых окон. — Там, — тихо сказала Настя, указывая на старое здание столовой. — У стены. Видите? Я присмотрелся. В цоколе здания, прямо возле наглухо заколоченной двери служебного входа, чернела дыра. Достаточно большая, чтобы туда пролезла собака или крупная лиса. Земля вокруг была свежевырытой. — Это она, — прошептала Соня. — Мой браслет там! Мы подошли ближе. Дыра уходила под фундамент, но внутри царила непроглядная тьма. Просто так ничего не разглядеть. — Ну-ка... — я достал из кармана фонарик и направил луч в щель между досками. Тусклый свет выхватил из мрака кучу ветоши, сухие листья и какой-то мусор. Я поводил лучом из стороны в сторону. И вдруг в глубине, в самом центре этого «гнезда», что-то хищно блеснуло серебром в свете лампы. — Вижу, — выдохнул я. — Точно он. — Я не пролезу, — констатировала Соня, примериваясь к норе. — И ты тоже. — А я и не собираюсь лезть, — усмехнулся я, снимая топор с пояса. — Отойдите. — Ты что, дверь ломать будешь? — Настя подняла бровь. — Это вандализм. — Это спасательная операция, — подмигнул я. Я размахнулся. Топор в моей руке словно стал невесомым. Я не прикладывал усилий — он сам влек меня вперед, подсказывая траекторию, рассчитывая силу. Удар! Лезвие вошло в старое, крепкое дерево не как в доску, а как в бумагу. Без сопротивления. С хрустом, от которого по телу пробежала приятная дрожь. Щепки брызнули фонтаном. Я чувствовал себя не подростком, ломающим дверь, а машиной, созданной для разрушения преград. В этом было что-то первобытное, мощное. Ещё удар! Доски трещали и ломались, открывая проход. Я едва успевал за движениями собственных рук. Краем глаза я заметил, как Соня фыркнула, но в этом звуке не было злобы. Скорее, удивление и... одобрение? Настя же смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в её взгляде читалось нечто похожее на восхищение силой, которую она не могла просчитать. — Готово! — я выбил последний кусок доски ногой и шагнул в темный проем. Внутри пахло пылью и сухой землей. В углу, на куче ветоши, действительно было устроено гнездо. И прямо в центре, среди всякого хлама, лежал он — серебряный браслет. Я поднял его и вышел на свет. — Ваш? — спросил я, протягивая находку Соне. Она схватила браслет, но вместо того, чтобы сразу надеть и запрыгать, она вдруг серьёзно посмотрела на меня, прищурив зеленые глаза. — Знаешь, — произнесла она неожиданно спокойным, взвешенным тоном. — Объективно говоря, твой вклад в данной ситуации оказался решающим. Без применения грубой физической силы и специнструмента мы бы не достигли результата. Твоё присутствие было... целесообразным. Я моргнул. Слышать такие сухие, аналитические формулировки от взбалмошной Сони было дико. Словно она на секунду переключилась на другую волну. А Настя... Настя, наоборот, вдруг шмыгнула носом. Ледяная маска на её лице треснула и разлетелась вдребезги. Она шагнула ко мне, и в её голубых глазах стояли слёзы — не от ветра, а от искреннего, теплого облегчения. — Семён! — выдохнула она, и голос её дрогнул, наполнившись такой неподдельной эмоцией, что у меня внутри всё сжалось. — Спасибо тебе! Ты даже не представляешь... Ты просто наш спаситель! Я так боялась! Она порывисто схватила меня за свободную руку и сжала её своими тонкими, горячими пальцами. — Ага, — кивнула Соня, пряча браслет в карман и возвращаясь к своему привычному образу. — Круто ты эту дверь уделал! Я стоял, положив топор на плечо, и переводил взгляд с неожиданно рассудительной Сони на расчувствовавшуюся Настю. Стена отчуждения, между нами, не просто дала трещину — она рухнула. И рухнула она, кажется, именно благодаря этому топору, который так удачно подвернулся под руку. Или не случайно. Но больше всего меня поразило другое. Даже сейчас, когда они, казалось бы, поменялись ролями — Соня включила «логику», а Настя дала волю чувствам — они всё равно действовали в каком-то необъяснимом унисоне. Словно две части одного сложного механизма, которые просто переключили режимы, но остались единым целым. Глядя на них, я снова почувствовал тот странный укол в груди. Жгучая смесь любопытства и непонятного влечения. Кто же они такие на самом деле? И почему меня так неудержимо тянет к этим необычным, загадочным девочкам?

***

Мы вышли на старое крыльцо столовой. Адреналин от штурма подвала понемногу отпускал, оставляя после себя приятную усталость. Девочки уселись прямо на ступеньки, не обращая внимания на пыль. Я прислонил топор к перилам и сел напротив, на большой камень. Наблюдать за ними сейчас было особенно интересно. Настя пригладила растрепавшиеся волосы, а Соня одновременно с ней, словно глядя в невидимое зеркало, поправила воротник своей рубашки, поверх которой был завязан пионерский галстук. Это произошло так синхронно, с точностью до доли секунды, что я невольно замер. Они обе глубоко вздохнули, опять-таки в унисон, и выдохнули, глядя в небо: — Фух. Это прозвучало не как хор, а как один голос, разложенный на два тембра. Стереоэффект. — Во дают... — пробормотал я, не в силах скрыть удивления. — Как вы это делаете? — Что делаем? — спросила Соня, поворачиваясь ко мне. Настя повернула голову в ту же секунду, с тем же углом наклона шеи. — Ну это... — я покрутил рукой в воздухе. — Всё. Говорите хором. Двигаетесь одинаково. Даже дышите, кажется, в одном ритме. Вы что, мысли друг друга читаете? Телепатия? Девочки переглянулись. В этом взгляде был целый безмолвный диалог, длившийся, наверное, полсекунды, но решивший всё. Настя едва заметно кивнула, Соня прикусила губу и тоже кивнула. — Не совсем телепатия, — тихо сказала Настя, глядя мне прямо в глаза. — Скорее... единство. — Мы, наверное, кажемся тебе... странными, да? — нервно усмехнулась Соня, теребя браслет. — Две сестренки, которые отлипнуть друг от друга не могут. — Нет, не странными, — честно ответил я. — Загадочными. Необычными. Но я правда не понимаю. Вы... вы слишком похожи. И слишком разные одновременно. Это не укладывается в голове. — Ну же, колитесь, — Я прищурился. — В чем секрет? Вы — секретная разработка ученых? Девочки молчали. Их лица оставались непроницаемыми, но они внимательно слушали. — Нет? — я не унимался, размахивая руками. — Тогда, может, у вас просто очень жесткая дисциплина? Годами тренировались перед зеркалом? Они продолжали молчать, глядя на меня в упор. Ни улыбки, ни смешка. Только странная, напряженная тишина. — Ладно, сдаюсь, — я фыркнул, выдавая самую абсурдную версию, которая только пришла в голову, просто чтобы разрядить обстановку. — Остается последнее. Вы на самом деле вообще один человек. Просто вас взяли и разделили пополам, как в фокусе с ящиком, а собрать обратно забыли. Я хохотнул, ожидая, что сейчас они покрутят пальцем у виска. Но никто не рассмеялся. Вместо этого Соня резко втянула воздух, а Настя замерла, впившись в меня взглядом, в котором плескался неподдельный шок. Они переглянулись — быстро, испуганно, словно я случайно попал дротиком в яблочко с завязанными глазами. Улыбка медленно сползла с моего лица. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, сменяясь волной жгучего, охотничьего интереса. Я переводил взгляд с одной на другую, видя их реакцию, и пазл в голове щелкнул. — Да ну... — выдохнул я, подаваясь вперед. Глаза мои округлились от крайнего изумления. — Не может быть... — Семён, — Настя подалась вперед, и её лицо стало очень серьезным. — То, что мы скажем, должно остаться, между нами. Это конфиденциальная информация. — Могила, — я провел рукой по губам, изображая замок. Они снова переглянулись, словно набираясь смелости. — Дело в том, — начала Соня, и голос её дрогнул. — Что до того, как попасть сюда... в этот лагерь... в этот мир... — ...нас действительно не было двое, — закончила за неё Настя ровным голосом. — Мы были одним человеком. Я застыл. Смысл сказанного доходил до меня медленно, как эхо в пустом колодце. — В смысле... одним? — переспросил я тупо. — Как это? — Вот так, — ответила Настя. — Физически одним. Одна девочка. Одна жизнь. Одна память. — А потом бац! — Соня хлопнула в ладоши. — И мы здесь. В автобусе. И нас двое. Я смотрю на неё, она на меня. И мы понимаем, что мы — это я. То есть... ну ты понял. — Обалдеть... — выдохнул я. Я вскочил с камня и начал ходить взад-вперед по полянке. Мозг лихорадочно переваривал информацию. Пазл, который мучил меня с самого начала, вдруг начал складываться с пугающей четкостью. — Так вот почему! — воскликнул я, останавливаясь и тыча пальцем в воздух. — Вот почему вы так идеально дополняете друг друга! Вы разделились! Соня — это эмоции, да? Весь этот огонь, импульсивность, слезы, смех? — Эмоциональная сфера и интуитивное восприятие, — подтвердила Настя. — А Настя — это разум! Логика, анализ, осторожность! Вы разделились! — снова повторил я. — Как... как свет через призму! Спектр личности, блин! — Можно и так сказать, — улыбнулась Настя, но щеки её порозовели. — Ты быстро схватываешь. — Это же невероятно! — я снова начал мерить шагами крыльцо. — Значит, вы помните одно и то же? — Абсолютно, — кивнула Соня. — Маму, папу, школу, как коленку в третьем классе разбили... Это всё наше общее. — И мы чувствуем друг друга, — тихо добавила Настя. — Если Соне больно, мне неприятно. Если она радуется, мне тепло. Я остановился напротив них и посмотрел в их глаза. В зеленые и голубые. Сейчас, зная правду, я видел в них не просто двух симпатичных девочек, а какое-то чудо природы. — Слушайте, — мой голос сел от волнения. — А как это всё... ну ощущается? Как это, ухаживать друг за другом? Я видел, как вы волосы друг другу поправляете. — Это всё как-то естественно, — пожала плечами Соня. — Это как... ну как почесать себе нос, если он чешется. Ты же не думаешь об этом? Ты просто делаешь. Когда я расчёсываю Настю, мне кажется, что я расчёсываю себя. Мне от этого приятно. И ей тоже. В этот момент Настя потянулась и смахнула пылинку с плеча Сони. Жест был таким интимным, таким естественным, что у меня перехватило дыхание. — Вы... вы удивительные, — прошептал я, глядя на них с нескрываемым восхищением. — Просто космос. Девочки смутились. Соня хихикнула и отвела взгляд, а Настя опустила глаза, пряча их блеск. — Знаете, о чем я сейчас подумал? — вдруг серьезно сказал я, присаживаясь обратно на камень. — Возможно, именно это вас и спасает. — От чего? — насторожилась Настя. — От этого места. От лагеря. Я обвел рукой пустую площадь старого лагеря, но имел в виду тот, другой, «настоящий» Совёнок. — Вы ведь тоже это видите, да? Как люди здесь меняются. Ольга, Славя... Они же все как заезженные пластинки. Они здесь уже сотни дней, а ведут себя так, будто смена началась вчера. Они забывают, кто они. Прирастают к этим красным галстукам. Настя медленно кивнула. Её лицо стало мрачным. — Да. Мы наблюдаем этот процесс. Деградация личности. Замещение воспоминаний искусственными конструктами. Они начинают верить в то, что они — пионеры. Что их настоящая жизнь была сном, а этот лагерь — реальность. — Это жутко, — передернула плечами Соня, обнимая себя за плечи. — Я иногда смотрю на Вику... Она ведь была другой в первые дни. Злой, капризной, но живой. А сейчас? Она как кукла. Говорит фразами из журнала, делает то, что положено... К ней маска приросла намертво. Она уже не помнит, что может быть по-другому. — А вы — помните, — твердо сказал я. — Вас эта дрянь не берет. — Потому что мы... дефектные? — горько усмехнулась Настя. — Потому что мы не целые? — Потому что вы — сложная система, — возразил я. — Этот лагерь пытается надеть на вас стандартную маску пионерки. Но на кого её надевать? На тебя? Ты — чистая логика, тебе эти линейки и горны кажутся абсурдом. На Соню? Она — чистая эмоция, она не может жить по уставу. Маска просто не держится. Она соскальзывает. Соня посмотрела на меня с надеждой: — Думаешь? То есть... то, что мы разделились — это наша защита? — Уверен, — кивнул я. — Вы поддерживаете друг друга. Не даете забыть. Пока вы двое — вы помните себя настоящую. А я... ну, наверное, я просто упрямый баран, который не хочет становиться бараном в стаде. Настя впервые за всё время посмотрела на меня с глубоким, почти научным уважением. — Гипотеза выглядит обоснованной. Мы действительно чувствуем отторжение к местным ритуалам. Нам приходится имитировать лояльность, чтобы не выделяться, но внутренней синхронизации с лагерем не происходит. — Вот и отлично, — я улыбнулся, чувствуя, как между нами протягивается еще одна невидимая нить. Теперь мы были не просто друзьями, мы были заговорщиками. Сопротивлением. — Будет неплохо держаться вместе и не давать друг другу «прирасти». — Возможно ты прав, — серьезно кивнула Настя. Теперь я знал. Я был не просто случайным попутчиком с топором. Я стал хранителем их самой главной тайны и союзником в их тихой войне с этим бесконечным летом. И от этого чувства внутри разливалось тепло, куда более сильное, чем от любого пионерского костра.

***

Нам следовало уходить. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки деревьев в тревожный оранжевый цвет. Мы нашли то, зачем пришли, раскрыли главную тайну, и здравый смысл, голосом Насти в моей голове, твердил: «Сворачивай операцию, пока удача на твоей стороне». Но удача — коварная штука. Она пьянит похлеще любого вина. Тяжесть топора на поясе давала пьянящее чувство силы, а недавний разговор о масках и «картонном» лагере всё изменил. Возвращаться туда, к горнам и линейкам, казалось сейчас чем-то неправильным. Словно мы, узнав правду о себе, больше не имели права играть по старым правилам. Рядом шли две удивительные девушки, которые смотрели на меня уже не как на пустое место, а как на героя. Я чувствовал себя Индианой Джонсом, Ларой Крофт и Конаном-варваром в одном флаконе. Мне казалось, что сегодня мне подвластно всё. Мы проходили мимо главного корпуса старого лагеря. Это было массивное деревянное двухэтажное здание. Краска давно облупилась, стекла были выбиты, но само строение всё ещё внушало уважение своими размерами. — Интересно, что там внутри было? — спросила Соня, заглядывая в пустые глазницы окон первого этажа. — Кинотеатр? Или библиотека? — Судя по архитектуре, административный комплекс с актовым залом, — предположила Настя. — Но состояние аварийное. Вход не рекомендуется. Я остановился у приоткрытой парадной двери. Она висела на одной массивной ржавой петле и жалобно скрипела на ветру. Изнутри тянуло сыростью и старой бумагой. — Да ладно вам, — махнул я рукой, чувствуя тот самый азарт исследователя. — Мы же только одним глазком. Мы ведь только что говорили о том, что лагерь пытается нас обмануть. А вдруг ответы здесь? На изнанке? Может, карты какие-нибудь? Или документы? — Семён, это иррациональный риск, — покачала головой Настя, но я заметил, как в её глазах тоже блеснул огонек любопытства. — Основная миссия выполнена. — Да брось, Насть! — неожиданно поддержала меня Соня. — Ну правда, давай глянем! Мы же не хотим возвращаться к Вике и Ольге прямо сейчас? Там скучно. А тут... тут по-настоящему. И Семён же с нами. С ним не страшно. Он вон какой... с топором! Это «с ним не страшно» стало последней каплей. Моё эго раздулось до размеров дирижабля. — Именно, — кивнул я, поправляя лямку рюкзака и ладонью проверяя рукоять «Чистого Неба». — Я иду первым. Если что — сразу назад. Идём? Девочки переглянулись и, словно передав друг другу невидимый сигнал «к черту правила», кивнули. Внутри царил полумрак. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели в заколоченных окнах, рисуя на пыльном полу полосы света, в которых танцевали мириады пылинок. Мы прошли через вестибюль, заваленный старыми плакатами и обломками мебели. Под ногами хрустело битое стекло и сухая штукатурка. Я шёл впереди, чувствуя себя настоящим первооткрывателем. Топор на поясе придавал уверенности, а восхищенные взгляды девочек за спиной заставляли расправить плечи. Я так увлекся ролью лидера и разрушителя запретов, что совершенно перестал смотреть под ноги. — Тут опасно, — сказала Настя, но голос её звучал неуверенно. — Конструкция выглядит ненадежной. Осторожнее, тут... Но договорить она не успела. Моя нога зацепилась за какой-то невидимый в полумраке выступ — то ли корень, пробившийся сквозь пол, то ли кусок арматуры. — Чёрт! — выкрикнул я, теряя равновесие. Я неуклюже взмахнул руками, пытаясь устоять, но гравитация победила. С грохотом, достойным падающего шкафа, я полетел вперед и приземлился на четвереньки, проехавшись ладонями по куче какого-то старого тряпья и сгнивших транспарантов, сваленных в углу. — Семён! — вскрикнула Соня. — Ты живой? — Порядок... — прохрипел я, чувствуя, как горят уши от стыда. Весь мой героический ореол только что разбился о грязный пол. — Просто... тактическая разведка боем. Я зло дернул ногой, пытаясь высвободиться из кучи хлама, в которую угодил. Старая, истлевшая ткань транспаранта с треском подалась, открывая то, что она скрывала долгие годы. Я замер. — А это еще что? — пробормотал я, забыв про ушибленное колено. Под слоем ветоши, которую я так удачно (или неудачно) сдвинул своим падением, ничего не зияло. Там был пол. Но пол странный. Металлический уголок, едва выступающий над досками, о который я и споткнулся, очерчивал квадратный контур. Я посветил фонариком. Это был люк. Скрытый, замаскированный мусором люк, крышка которого была сдвинута буквально на пару сантиметров — видимо, кто-то очень давно пытался его открыть, но бросил. — Девочки, — позвал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Идите сюда. Кажется, я нашел вход в Нарнию. Или в кроличью нору. Они подошли ближе, с опаской глядя на мою находку. — Люк? — удивилась Настя, присаживаясь на корточки. — Замаскированный. Если бы ты не упал, мы бы прошли мимо и даже не заметили. Вероятность обнаружения была минимальной. Словно лагерь прятал его. — Вот видишь! — я тут же воспрял духом. — Это не падение, это интуиция! Профессиональное чутьё! Я ухватился за край тяжелой крышки и с натугой сдвинул её в сторону. Из открывшейся черной пасти веяло ледяным холодом и запахом сырой земли. — Тоннель? — прошептала Соня, прячась за мою спину. — Куда он ведет? — Кто знает. Надо бы проверить. — ответил я, посветив фонариком вниз. Луч выхватил несколько ржавых скоб лестницы, которая должна была уходить вниз. Когда-то. — Метра два? — прищурилась Настя. — Похоже... — я вгляделся. — Ну, хотя бы не далеко, если вдруг... И словно вселенная ждала именно этой фразы. Раздался не треск, а скорее глухой, натужный стон дерева. It was at this moment Semen knew... he fucked up. Гнилые балки, на которых держался настил вокруг люка, просто устали сопротивляться времени и нашему весу. — Мама! — взвизгнула Соня. Пол под нами буквально рассыпался. Мы даже не успели отскочить. Доски ушли из-под ног, и мы полетели вниз единой кучей — вперемешку с обломками гнилого дерева, пылью и щепками. Гравитация сработала безупречно. Секунда свободного падения, свист ветра в ушах, беспорядочное махание руками и... БАМ!

***

Под землей Приземление вышло жестким, но, к счастью, коротким. Мы рухнули вниз в облаке пыли и трухи, но гравитация не успела разогнать нас до опасной скорости. Удар пришелся на ноги и задницы, выбив воздух из легких, но кости не хрустнули. — Ауч... — простонал я, отплевываясь от пыли. — Все живы? — Вроде... да, — раздался голос Сони откуда-то из облака пыли. — Но, блин, больно! Я коленкой ударилась! — Функционирование... в норме, — отозвалась Настя, закашлявшись. — Высота падения была незначительной. Повезло. Я посветил фонариком. Стекло треснуло, но лампочка горела. Мы сидели на куче обломков гнилого дерева, которые рухнули вместе с нами, посреди бетонного коридора. Никаких спасительных матрасов — только суровая реальность и твердый пол, присыпанный мусором. — Ничего не сломали? — я с трудом сел, чувствуя, как слегка ноет всё тело. Каждая мышца протестовала. — Вроде нет, — Соня поморщилась, сгибая и разгибая ногу, на глазах у неё выступили слезы. — Но синяк будет огромный. И щиплет ужасно... — Поверхностные повреждения мягких тканей, — констатировала Настя, осматривая свой окровавленный локоть. Она была бледнее обычного, губы дрожали, но она изо всех сил старалась держать марку. — Гематомы, множественные ссадины, ушибы. Нам... повезло. Если бы не амортизирующий слой... Она не договорила, но и так было ясно. Если бы не эта гора матрасов, мы бы переломали ноги о бетонный пол. — Где мы? — Соня шмыгнула носом, размазывая грязь по щеке. Я посветил вверх. Над нами, на высоте метров двух с половиной, зияла рваная дыра в потолке, из которой всё еще сыпалась труха. Луч фонарика скользнул по краю пролома и выхватил массивный край той самой крышки люка. Меня прошиб холодный пот. Крышка не упала. Она чудом застряла наверху, перекосившись и зацепившись за остатки гнилой балки. Она висела буквально на честном слове, нависая над нами дамокловым мечом. Если бы эта чугунная дура полетела вниз вместе с нами... нас бы сейчас тут не сидело. — Повезло... — прошептал я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок. — Внизу, — мрачно ответил я Соне уже громче, стараясь не пугать девочек еще и этим фактом. — И лифт наверх не работает. Меня вдруг кольнуло нехорошее предчувствие. Я хлопнул себя по поясу. Пусто. — Топор! — выдохнул я. Я начал лихорадочно раскидывать обломки досок вокруг себя, игнорируя боль в плече. — Вы не видели топор? Он должен был упасть с нами! — Нет, — Настя покачала головой, осторожно дуя на ссадину на руке. — Может, он остался наверху или валяется где-то тут. Мы вяло поковыряли верхний слой хлама, но топора нигде не было. Утрата моего единственного оружия, вгоняло в тоску посильнее чем это падение, но прямо сейчас искать уже не хотелось. Надо бы выбираться, скоро стемнеет. Да и посмотреть надо что там дальше, прежде чем возвращаться. Девочки притихли. Боль от ушибов и ссадин начинала чувствоваться всё сильнее, а осознание того, что мы заперты в бетонном мешке, побитые и грязные, давило на психику. Я глубоко вздохнул, морщась от боли в боку. — Ладно. Живы — и слава богу. Синяки заживут, до свадьбы точно. Надо быстренько глянуть что там и домой. От сюда, вел широкий арочный проход. Там, в глубине, виднелись какие-то трубы и вентили. — Слушайте. Вы пока посидите здесь, переведите дух. А я пулей сбегаю на разведку, гляну, что там дальше, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и по-командирски, хотя сам едва стоял на ногах от ушибов. — Ещё чего! — тут же возмутилась Соня, вцепившись в мой рукав мертвой хваткой. — Чтобы ты там один потерялся? Или чтобы нас тут одних в темноте оставил? Ну уж нет! Мы идем с тобой! — Разделение группы в условиях неизвестной опасности тактически неграмотно, — поддержала её Настя, делая шаг ко мне и становясь плечом к плечу с сестрой. — Мы идем вместе. Я посмотрел на них — испуганных, побитых, но решительных — и понял, что спорить бесполезно. Да и, честно говоря, оставлять их здесь одних мне и самому не хотелось. — Ладно, — кивнул я. — Тогда держитесь за мной и не отставать ни на шаг. — Логично, — кивнула Настя, прихрамывая. Она взяла сестру за руку. Мы двинулись вглубь тоннеля. Я шел первым, сжимая треснувший фонарик. Мы хромали, морщились от боли при каждом шаге и выглядели как остатки разбитой армии. Тишина здесь была давящей, тяжелой. Теперь я был не героем-завоевателем, а просто побитым проводником, который ведет свой маленький, пострадавший отряд на разведку.

***

Тоннель, к моему удивлению, не заканчивался тупиком. Луч фонарика выхватывал из темноты всё новые и новые метры бетонных стен, уходящих в бесконечность. Кто знает, может этот коридор тянется под землей на километры. Мы прошли довольно далеко, когда наш путь прервала находка. Сбоку, в огромной нише, мы набрели на массивную металлическую дверь. Это была настоящая советская гермодверь — толстая, с ребрами жесткости и огромным, ржавым штурвалом посередине. Она выглядела внушительно, словно вход в сокровищницу или тайный бункер генсека. — Ого, — присвистнул я, останавливаясь. — Вы только гляньте на эту красавицу. — Дверь как дверь, — пожала плечами Соня, нервно оглядываясь назад, в темноту коридора. — Семён, мы уже достаточно далеко ушли. Может, хватит экскурсий? Тоннель идёт дальше, но кто знает, что там? Давай вернемся и будем вылазить. — Поддерживаю, — кивнула Настя. — Дальнейшее углубление в неизвестный объект повышает риски. Мы не знаем планировку. Целесообразнее вернуться к точке входа и соорудить лестницу из обломков. Я посмотрел на штурвал. Азарт, тот самый, что погнал меня за браслетом, а потом в этот тоннель, снова забурлил в крови. Ну не мог я просто так пройти мимо закрытой двери в секретном советском подземелье! Это было бы преступлением против духа приключений. К тому же, интуиция подсказывала, что там может быть что-то полезное. — Да ладно вам, девчонки! — я положил руки на холодный металл штурвала. — Мы же уже здесь. А вдруг там выход? Нормальная лестница? Или склад тушенки? Или... не знаю, комната отдыха с мягкими диванами? — Или очередной обвал, — скептически заметила Настя. — Ну мы только проверим! — не унимался я, чувствуя себя ребенком в магазине игрушек. — Один поворот колеса. Я сам не справлюсь, оно приржавело, наверное. Нужна помощь зала. Девочки переглянулись. В их глазах читалось сомнение, смешанное с усталостью, но я видел и искру любопытства. Всё-таки, они пошли в лес, значит, дух авантюризма им не чужд. — Ну пожалуйста, — я состроил просящую физиономию. — Только откроем, глянем одним глазком и, если что не так, сразу назад. Честное слово. Вместе навалимся — и всё. Соня вздохнула, закатив глаза: — Ты невыносим, Семён. Если нас там съедят, я тебя призраком достану. — Ладно, — сдалась Настя, подходя ближе. — Но только визуальный осмотр. Никаких глубоких проникновений. — Договорились! Мы окружили массивный штурвал. Я вцепился в холодный, шершавый металл обеими руками, девочки перехватили спицы с боков, упираясь ногами в пол. — Взяли! — скомандовал я сквозь зубы. Мы навалились всем весом. Механизм, казалось, прирос к оси намертво — сначала он не поддавался ни на дюйм. Мышцы заныли от напряжения, но мы продолжали давить. В тишине бункера раздался противный, визгливый скрежет, от которого свело зубы. Металл застонал, неохотно уступая нашему напору. Штурвал провернулся. Гермодверь начала открываться. Сначала всего на пару миллиметров. Потом еще немного. Мы крутили его рывками, перехватывая скользкие от напряжения руки, снова и снова. Дверь поддавалась мучительно медленно, ползла в сторону буквально по капле, будто издеваясь над нами. Каждое движение сопровождалось тяжелым гулом и скрежетом где-то в недрах стены. Казалось, прошли долгие минуты этой монотонной, изматывающей борьбы с ржавым железом. Пот заливал глаза, дыхание сбилось. Наконец, тяжелая створка отошла достаточно далеко. Черный провал входа стал достаточно широким, чтобы мы могли спокойно пролезть туда по одному. — Готово, — я вытер пот со лба, заглядывая внутрь. Внутри было огромное помещение. Луч моего фонарика терялся в темноте, не доставая до дальней стены. Воздух здесь был другим — сухим, с отчетливым запахом озона и машинного масла. Аккуратно, по одному, мы протиснулись внутрь. — Что это за место? — шепотом спросил я, водя лучом по сторонам. — Похоже на зал управления, — предположила Настя. — Или машинный зал. В центре помещения, на небольшом возвышении, стоял одинокий пульт. К нему вели толстые кабели, змеившиеся по полу. А прямо над пультом, на стене, висел огромный, просто гигантский рубильник. Он был, наверное, с полметра высотой, с красной рукояткой, и выглядел так, словно управлял запуском ракеты на Луну. — Свет, — уверенно сказал я. — Это должен быть общий рубильник света. Вон, видите лампы под потолком? Действительно, под высоким сводом висели ряды промышленных ламп в металлических сетках. — Семён, не стоит трогать неизвестные коммуникации, — предостерегла Настя, но в её голосе не было твердости. Темнота давила на нас всех, и перспектива включить нормальный свет была слишком заманчивой. — Да ладно, Насть, — отмахнулся я. — Хуже уже не будет. Вдруг тут всё работает? Включим свет, осмотримся. Не будем же мы тут в потемках шариться. Я подошел к стене. Рубильник был расположен высоковато, но я дотянулся. — Жми на рычаг, Кронк! — пафосно провозгласил я, чувствуя себя злодеем из диснеевского мультика, и с усилием дернул рукоятку вниз. Щелчок прозвучал как выстрел. На несколько секунд повисла тишина. А потом мир взорвался звуком. УУУУУУУУУУУУ! Пронзительный вой сирены ударил по барабанным перепонкам, заставив нас всех пригнуться и закрыть уши руками. Это был не просто звук — это была физическая волна паники. И свет включился. Но не тот, которого мы ждали. Под потолком вспыхнули вращающиеся аварийные маяки, залив всё помещение кроваво-красным, пульсирующим светом. Тени от колонн заплясали в безумном ритме, превращая зал в декорацию к фильму ужасов. — Что ты наделал?! — закричала Соня, пытаясь перекричать сирену. Я в ужасе смотрел на рубильник. Рядом с ним, теперь освещенная красными вспышками, проступила полустертая надпись: "АВАРИЙНАЯ ГЕРМЕТИЗАЦИЯ. КОНТУР А". Позади нас раздался тяжелый гул. Я обернулся и похолодел. Гермодверь, через которую мы вошли, начала двигаться. Медленно, но неумолимо она ползла обратно, закрывая единственный путь к отступлению. — Дверь! — заорал я. — Бежим! Мы рванули назад. Но было поздно. Тяжелая металлическая плита с лязгом встала на место, отрезая нас от тоннеля. Глухой удар, потом шипение пневматики, и наступила тишина. Сирена смолкла так же внезапно, как и началась. Остался только пульсирующий красный свет, и мы трое, запертые в ловушке, которую я сам же и захлопнул. — Ну вот, — тихо сказала Настя в наступившей тишине. Её лицо в красных отсветах казалось маской. — Теперь мы точно в полной... ситуации. Я прислонился спиной к закрытой двери и сполз на пол, закрыв лицо руками. "Идиот", — билось в голове. — "Какой же я идиот".