Эпилог

Три года. Для Вселенной — это даже не мгновение, это погрешность измерения. А для нас это была целая вечность. Я часто вспоминаю тот день. День, когда Аномалия схлопнулась. Мы готовились к смерти, к небытию, к вечной темноте. А вместо этого открыли дверь в прошлое. Или в настоящее? Хронофизика — штука капризная. Как выяснилось позже, для научной группы профессора Сеченова, которая инициировала тот злополучный эксперимент в 80-х, прошло меньше секунды. Вспышка, скачок напряжения, мгновенная потеря сигнала — и вот они уже заходят обратно в зал управления, ожидая увидеть обугленное оборудование. А увидели нас. Грязных, изможденных, постаревших на целую жизнь. И Семёна… Я посмотрел на стопку перфокарт на своем столе. Теперь это моя работа. Ведущий научный сотрудник Александр Сергеевич Тимофеев. Звучит солидно. Мы стали сенсацией. Засекреченной, разумеется. Нас опрашивали сутками. Комитет интересовало всё: от технологий и политической карты мира будущего до бытовых мелочей. Мы рассказали всё, что знали, ничего не утаивая. Я искренне верю, что с этими знаниями, полученными из грядущего, наша Родина сможет избежать роковых ошибок и свернуть на правильный путь. Я верю, что она будет по-настоящему великой. С нас взяли подписку о неразглашении длиной в жизнь. Остальных «пионеров», которых выбросило в этот мир вместе с восстановлением реальности, просто расселили по Союзу. Их память стерлась или трансформировалась, заполнив пробелы ложными воспоминаниями о детстве в СССР. Они стали обычными гражданами. А нас оставили здесь. При «объекте». Я поднял глаза. Ко мне подошла Алиса. На ней был белый лабораторный халат, который удивительно ей шел, смягчая её вечную «колючесть». Она положила передо мной папку со свежими данными телеметрии. — Вот… Александр Сергеевич, — она запнулась и улыбнулась. Застенчиво, украдкой, пряча взгляд под рыжей челкой. Куда делась та язвительная хулиганка? За три года она изменилась. Стала тише, глубже. Когда нам предложили «новую жизнь», она сначала рвалась уехать, сбежать в большой мир. Но потом поняла, что там, снаружи, она — чужая. У неё не было прошлого в этом времени. И она осталась. — Спасибо, Алиса, — кивнул я. Она не ушла. Делая вид, что копается в шкафчике с документами рядом. В другом конце лаборатории, у биометрических стендов, возились Настя и Соня. Они выглядели то ли грустными, то ли уставшими, но в их движениях была такой покой, какого я не видел раньше. Я снова вспомнил Семёна. Тот момент, когда он стал проводником. Когда его тело стало живым мостом между человечностью и энтропией. Я помню его крик. Помню, как исчез топор. И помню тишину. Дверь лаборатории с тихим шелестом открылась. Вошел человек. Он опирался на трость из легкого сплава, хотя ходил уверенно. Его волосы были абсолютно седыми — белыми, как первый снег. Но не это бросалось в глаза, а его правая сторона… Его правая рука, она была черной. Не как кожа африканца и не как ожог. Это была чернота космоса, чернота обсидиана, матовая, поглощающая свет. Эта чернота ползла вверх по руке, шее, захватывая правую часть лица, ухо и глаз. — Сёмочка! — воскликнули девочки хором, отрываясь от приборов. Мы думали, он умер. Клиническая смерть длилась почти семь минут. Учёные из группы Сеченова вытащили его с того света. Потом были месяцы в госпитале и год реабилитации. Девочки не отходили от него. Они спали с ним в палате, кормили его с ложки, когда он заново учился глотать, читали ему вслух… Его правый глаз был полностью черным, без белка и радужки. Мертвая зона. Он не видел им и не слышал правым ухом. Это была цена. Плата за пропуск энергии, плата за спасение двух жизней. Лицо Семёна, осветилась теплой улыбкой. — Привет, трудоголики, — его голос был немного хриплым, но спокойным. — Профессор сказал, что на сегодня тесты закончены. Теперь мы жили в закрытом научном городке, построенном прямо над бункером. Сюда привлекли лучших специалистов со всего Союза — физиков, биологов, кибернетиков, ведь потенциал исследований Аномалии был поистине бесконечным. Работы здесь хватило бы на десяток поколений. Для всех нас создали все условия, чтобы мы все были рядом и работали на благо Родины. Я смотрел на них и до сих пор не мог привыкнуть к чуду. Тесты подтвердили: ментальная связь Насти и Сони разорвалась. Они больше не копии и не отражения друг для друга. Они — две абсолютно разные, полноценные личности. С разными привычками, разными вкусами. Но любили они одного человека. Девочки подошли к Семёну. Они двигались чуть тяжелее, чем обычно, с той особой грацией, которую дает новая жизнь внутри. Они обе положили руки на свои заметно округлившиеся животы. — Малыши сегодня толкаются, — тихо сказала Соня, прижимаясь к здоровому плечу Семёна. — Особенно тот, что справа, — добавила Настя, целуя его в черную щеку. Ей было не страшно. Для неё эта чернота была родной. Обе беременны. Для советской морали, да и для здравого смысла — нонсенс, скандал. Но здесь, за периметром с колючей проволокой, действовали другие законы. Все знали их историю. Все знали, кто такой Семён и кто такие девочки. Генерал, курирующий объект, только махнул рукой: «Да пусть живут вместе, пусть рожают. Генофонд героев надо беречь!». — Пора домой, — сказал Семён, обнимая их обеих. Левой рукой — Соню, правой, черной — Настю. — У нас по плану ужин и прогулка к озеру. Он повернулся к нам и хитро прищурился. Его единственный живой глаз смотрел то на меня, то на Алису. — А вы двое? Так и будете жить на работе? Алиса вспыхнула, став под цвет своих волос. Я почувствовал, как у меня самого горят уши. — Мы… нам тут надо кое-что закончить, — пробормотал я, поправляя очки. — Калибровка эмиттеров… — Ну-ну, — усмехнулась Соня. — Ка-либ-ров-ка, — по слогам передразнила Настя, и они с Семёном переглянулись с той самой понимающей, семейной теплотой, от которой щемило сердце. — Ладно, калибруйте, — кивнул Семён. — Но не засиживайтесь. Жизнь — она сейчас происходит, а не в отчетах. Они вышли. Семён, прихрамывая, и две прекрасные девушки, несущие в себе будущее. Странная, неправильная, но, наверное, самая счастливая семья в этом мире. Дверь закрылась. Гул вентиляции показался вдруг очень громким. Я невольно скосил глаза на глухую переборку. Там, в соседнем аппаратном зале, сейчас дежурил Сергей. Мысленно я всё ещё звал его Электроником, хотя для него самого это прозвище осталось в той, другой жизни, которую он забыл. Три года назад он не побежал с нами к выходу. Он остался в коридоре, встав живым щитом на пути безумной толпы пионеров, чтобы выиграть для нас те самые драгоценные секунды. Но его разум милосердно вычеркнул этот кошмар, а заодно и всё знание о нашей истинной природе, о том, откуда мы тут оказались. Теперь он был абсолютно уверен, что он — рядовой советский инженер, переведённый в наш закрытый городок из Новосибирска. Мне пришлось уговаривать генерала, чтобы оставить Сергея в штате, но оно того стоило. Он больше не искал выход из лабиринта. Он просто честно работал на благо страны и был, кажется, по-настоящему счастлив в этом неведении. Я посмотрел на Алису. Она теребила пуговицу на халате, глядя в пол. Три года мы ходили вокруг да около. Три года я был её наставником, начальником, другом. Кем угодно, но не тем, кем она хотела, чтобы я был. Семён прав. Мы выжили не для того, чтобы писать отчеты. Я закрыл папку с данными. Решительно отодвинул стопку перфокарт и встал. — Алиса, — позвал я. Голос предательски дрогнул, но я взял себя в руки. Она подняла голову. В её глазах была надежда, смешанная с испугом. — Алиса… А пойдем со мной на свидание? В кино. Там, говорят, новую комедию Гайдая привезли. Секунду она смотрела на меня, не веря. А потом её лицо озарила та самая улыбка — настоящая, без масок и колючек, улыбка девушки, которая наконец-то нашла свой дом. — Пойдем, — тихо ответила она, снимая халат. — Я уже думала, ты никогда не спросишь. Мы выключили свет в лаборатории. В темноте лишь слабо мерцали индикаторы на пульте, охраняя покой спящей, и теперь уже безопасной Аномалии. Мы вышли в коридор, и я впервые за три года взял Алису за руку. Её ладонь была теплой. Жизнь продолжалась.