Часть 7. Спасение или смерть

Мы двинулись следом за Шуриком. Мы спускались все глубже, туда, где реальность «Совёнка» должна была окончательно треснуть. В какой-то момент бетонные стены, покрытые плесенью и потеками ржавчины, закончились. Мы прошли через еще одну неприметную дверь, замаскированную под обычный стеллаж в складском помещении, и замерли. Это было похоже на путешествие во времени. Если верхний бункер напоминал склеп, то здесь, на нижнем уровне, царила стерильная, пугающая чистота. Яркие лампы дневного света заливали коридоры ровным, белым сиянием. Ни пылинки, ни трещинки. На полу — блестящий линолеум, пахнущий так, словно его натерли мастикой пять минут назад. — 1987 год... — прошептала Настя, проводя пальцем по висящему на стене календарю. Мы шли мимо кабинетов со стеклянными стенами. На столах лежали раскрытые журналы, в пепельницах покоились недокуренные окурки. Казалось, люди просто вышли на обед. Или испарились. Это место было капсулой времени, идеальным советским НИИ, запечатанным под землей в ожидании конца света. Шурик привел нас в главный зал. Это было огромное помещение, напоминающее центр управления полетами. Десятки пультов, мигающие индикаторы, осциллографы, вычерчивающие зеленые синусоиды. А за толстым, бронированным стеклом во всю стену, находилось Оно. Шахта. Это была не бездонная пропасть, как я ожидал, а уходящая вдаль горизонтальная штольня — грубая, вырубленная в породе, как в старых фильмах про забойщиков. Ржавые рельсы для вагонеток убегали вглубь и терялись в странном мареве. Тупик шахты был похож на развороченную пещеру дракона, стены которой поросли скоплениями минералов. Они пульсировали болезненным, ядовито-зеленым светом, отбрасывая на пол длинные, пляшущие тени. Но самым страшным были не кристаллы. В самом центре этого светящегося нагромождения, там, где порода должна была быть сплошной, зияла абсолютная, противоестественная тьма. Это выглядело так, словно кто-то выжег дыру в самой реальности. Черная клякса размером с грузовик не просто висела в воздухе — она жадно втягивала в себя зеленоватое свечение минералов. Свет искривлялся, закручивался в спираль и исчезал в этом ничто, как вода в сливе раковины. — Аномалия... — выдохнула Алиса. В её голосе впервые не было ни злости, ни сарказма — только благоговейный ужас перед этой ненасытной чернотой. — Источник, — поправил Шурик. Он подошел к пульту, его пальцы привычно забегали по клавишам, но руки дрожали. — То, из-за чего всё началось. И то, чем всё должно закончиться. Он повернулся к нам. В жестком свете ламп его лицо казалось маской смертника — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. — Времени мало, — тихо сказал он. — Цикл завершается. Аномалия нестабильна, она уже начала "пожирать" лагерь наверху. То, что мы видели — агрессия пионеров, изменение реальности — это агония системы. Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Чтобы остановить процесс и стабилизировать зону, мы должны вернуть то, что она выбросила. Вернуть энергию обратно. Шурик кивнул на мой пояс: — Топор. Затем достал из кармана свои часы, положил их на пульт. — Часы. Посмотрел на Алису. Та молча, сжав зубы, швырнула на металлическую поверхность свою зажигалку. Звон удара показался оглушительным. — И... — Шурик запнулся. Он посмотрел на девочек. В этот момент тишина в зале стала вакуумной. Я почувствовал, как Соня, стоявшая рядом, вцепилась в мою руку так, что ногти впились в кожу. Настя, наоборот, отпустила мою ладонь и выпрямилась, превратившись в ледяную статую. — И мы, — закончила за него Настя. Её голос был ровным, лишенным эмоций, но в этой ровности сквозила такая бездна отчаяния, что у меня перехватило дыхание. — Да, — выдохнул Шурик, опуская глаза. — Четвертый артефакт. Живой артефакт. Соня всхлипнула. Это был короткий, жалкий звук, как у побитого щенка. Она прижалась ко мне всем телом, пряча лицо у меня на груди. Я чувствовал, как её трясет — мелкой, противной дробью. — Я не хочу... — прошептала она в мою рубашку. — Семён, я не хочу туда... Я хочу жить. Я только начала жить... Я обнял их обеих. Крепко, до хруста в ребрах. Зарылся лицом в их волосы, вдыхая запах пыли, пота и чего-то родного, что стало для меня дороже всего на свете. — Нет, — сказал я. Мой голос звучал глухо, но твердо. — Даже не думайте. — Чёрт бы побрал эту математику и тебя вместе с ней! — Алиса со всей силы ударила кулаком по металлической панели, так что приборы жалобно дзынькнули. Она резко развернулась к кибернетику, её глаза метали молнии. — Ты же гений, Шурик! Так придумай что-нибудь! Не стой как истукан! Найди обходной путь, взломай систему, сделай хоть что-то, кроме как констатировать их смерть! Шурик даже не вздрогнул от удара. Он медленно поправил очки и, наконец, оторвался от экрана, взглянув на неё с пугающим спокойствием. — Криком ты законы сохранения энергии не перепишешь, Алиса, — его голос был сухим и бесцветным, как шелест песка. — Я не «констатирую». Я просто не вижу другого варианта. Он поднял на меня взгляд, полный безнадежности. — Я искал другой вариант, Семён. Честно. Я только об этом и думаю, с тех пор как узнал их секрет. Но математика жестока. Четыре выброса — четыре возврата. Закон сохранения энергии. — К чёрту математику! — рявкнул я. — Мы найдем другой выход. Мы что-нибудь придумаем! — Нет, Семён, — Настя мягко отстранилась от меня. Я посмотрел в её глаза. Голубые, прозрачные, как осеннее небо. В них не было страха, только бесконечная, пугающая мудрость и... принятие. — Шурик прав, — сказала она спокойно. — Мы были одной личностью. Стали двумя. Это было ошибкой, сбоем. Аномалией. Мы... мы в долг у этого мира живем. Она посмотрела на Соню, которая продолжала плакать, вцепившись в мой рукав, и в глазах Насти мелькнула нежность. — Теперь мы должны стать ничем, чтобы остальные остались кем-то. Чтобы ты остался, Семён. Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были ледяными. — Ты дал нам почувствовать себя настоящими. Пусть ненадолго. Спасибо тебе за это. — Не смей так говорить! — закричал я, чувствуя, как внутри закипает бешенство пополам с горем. — Вы и есть настоящие! Вы живее всех этих манекенов наверху! Я не отдам вас! Слышите?! Не отдам! — Тогда мы все умрем, — тихо сказала Соня. Она подняла заплаканное лицо. В её зеленых глазах стоял ужас, но сквозь него пробивалась та же решимость, что и у сестры. — И ты умрешь, Сёмочка. А мы не можем этого допустить. Мы ведь... мы ведь любим тебя. Эти слова ударили сильнее, чем любой физический удар. — Если вы пойдете туда... — я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Если вы пойдете, я пойду с вами. В комнате повисла тишина. Шурик перестал печатать. Алиса замерла. — Тогда ты точно погибнешь, — покачал головой кибернетик. — Тебя распылит на атомы. Мгновенно. — Плевать, — отрезал я. — Я их не оставлю. Один раз я вас уже потерял, когда бегал по лагерю. Второго раза не будет. Вместе — значит вместе. До конца. — Нет! — воскликнули девочки хором. Они снова стали тем единым целым, которое я увидел в первый день. Синхронный испуг, синхронное отрицание. — Ты должен жить! — Настя схватила меня за плечи, пытаясь встряхнуть. — Ты должен помнить! Если ты умрешь, кто будет помнить о нас? Кто докажет, что мы вообще существовали? — Я не хочу иметь лишь память о вас! — заорал я ей в лицо. — Я хочу БЫТЬ с вами! Горло перехватило болезненным спазмом. Крик сорвался на сип, и я почувствовал, как к глазам подступает предательская, жгучая влага. Я стиснул зубы так, что скулы свело судорогой, лишь бы не завыть, не дать этой слабости прорваться наружу. Мир вокруг поплыл, теряя четкость, и я яростно моргнул, смаргивая непрошеные слезы — я не имел права терять их из виду даже на долю секунды. Я жадно всматривался в их лица, словно пытался выжечь этот образ на сетчатке. В заплаканные, испуганные глаза Сони, в которых плескалась немая мольба о защите. В бледное, мраморное лицо Насти, которая пыталась быть сильной за нас троих, кусая губы до белизны. Они были такими живыми, такими теплыми... такими моими. Внутри всё переворачивалось, скручивалось в тугой узел от одной мысли, что я больше никогда не смогу коснуться их рук, не услышу их дыхания рядом, не почувствую запаха их волос. Я только сейчас, стоя на краю этой бездны, понял, насколько чудовищно мало у нас было времени. Я хотел не героической смерти и не спасения человечества. Я хотел просыпаться с ними. Я хотел видеть, как они улыбаются, как спорят из-за ерунды, как смущаются от моих взглядов. Я хотел просто жить рядом с ними. И от осознания того, что через минуту этого может не стать, сердце сжималось в ледяной, колючий комок, мешая дышать. Я смотрел на них, на эти два лица, ставшие для меня одной вселенной, и понимал: я не вру. Я действительно готов шагнуть в эту черную дыру, в это зеленое марево, лишь бы не отпускать их руки. Без них этот мир, будь он хоть трижды реальным, не имел смысла. Но в глубине их глаз я видел то, что пугало меня больше всего. Они уже всё решили. Они уже прощались. В голове вдруг вспышкой пронеслось воспоминание. Площадь. Они стоят ко мне спиной. Тогда, в лагере, когда они отправились за браслетом. «Твое присутствие не требуется», «Мы — самодостаточная единица». Тогда я тоже их послушался. Сначала. — Я помню, как вы уже прогоняли меня, — тихо произнес я, шагнув к ним вплотную. — Там, на площади, на пути к старому лагерю. Я медленно поднял руки и коснулся их лиц. Кончики моих пальцев дрожали, очерчивая скулы, мокрые от слез. Кожа была горячей, живой — такой невыносимо родной, что сердце сжалось в тугой комок. В глазах защипало, и мир снова подернулся влажной пеленой, но я не отвел взгляда. — Вы снова можете запретить мне, — твердо сказал я, глядя поочередно то в зеленые, то в голубые глаза, которые сейчас казались одинаково темными от боли. — Можете кричать, снова гнать меня. Но я всё равно иду с вами. Слеза скатилась по моей щеке, но я даже не попытался её смахнуть. — Я не останусь ждать на берегу, пока вы тонете. Никогда. Девочки молчали. В их взглядах что-то надломилось. Стена, которую они пытались возвести между нами, ради моего спасения, рухнула под тяжестью моего упрямства. Соня судорожно вздохнула и накрыла мою ладонь своей рукой, прижимая её сильнее к своей щеке. Настя просто прикрыла глаза и Опустила. Это было согласие. Безмолвное, горькое, но общее на троих. Тишину, ставшую почти осязаемой, нарушил сухой, деловитый голос Шурика: — До критической фазы есть время. Надеюсь, сутки или двое. Стоять здесь и гипнотизировать дыру в пространстве нет смысла — только нервы сожжем. Он махнул рукой в сторону неприметного коридора, уходящего вглубь комплекса, подальше от гудящего зала. — Там сектор жилых помещений для персонала высшего звена. Всё работоспособное, системы жизнеобеспечения в норме. Всем нужно отдохнуть. Шурик повернулся ко мне, и на мгновение в его взгляде промелькнуло что-то человеческое — не усталость ученого, а понимание друга. — Семён, проводи девочек в каюту 1-А. Это в конце коридора. Каюта начальника комплекса. Она самая большая и комфортная, там есть диван и... в общем, там будет удобнее всего. Затем он перевел взгляд на Алису, которая стояла, прислонившись к пульту, и безучастно смотрела в пол. — Алиса, тебе третья справа. — А ты? — глухо спросила Алиса, не поднимая головы. — А я не буду спать, — Шурик снова надел очки, возвращая себе вид бесстрастного робота. — Мне нужно проверить расчеты. Может придумаю какое-то решение. Идите. Я позову, если что. Мы медленно побрели к выходу из зала управления. Гудение приборов осталось позади, сменившись гулкой тишиной коридора, обшитого белым пластиком. Никто не проронил ни слова. Каждый шаг отдавался эхом, словно мы шли по дну океана. Алиса молча свернула в свою комнату, даже не обернувшись, и дверь за ней с шипением закрылась. Я вел Соню и Настю дальше, держа их за руки так крепко, словно боялся, что пол под нами исчезнет. Впереди нас ждала последняя остановка перед концом света. Или перед началом чего-то нового.

***

Дверь каюты 1-А с мягким пневматическим вздохом отсекла нас от коридора, от гудения аппаратуры, от Шурика с его пугающими расчетами и от всего мира, который, кажется, медленно сходил с ума где-то там, наверху. Здесь царила иная атмосфера. Воздух был чище, теплее, лишен того металлического привкуса озона, что преследовал нас в зале управления. Каюта начальника комплекса действительно напоминала островок роскоши посреди аскетичного бетона: панели под красное дерево, мягкий ковролин, приглушенный янтарный свет настенных бра и, главное, широкая кровать, застеленная чем-то, что даже на вид казалось невероятно мягким. Мы стояли посреди комнаты, не решаясь нарушить тишину. Я чувствовал, как напряжение последних часов, страх перед неизвестностью и бесконечная усталость наваливаются на плечи свинцовой тяжестью. Но стоило мне взглянуть на девочек, как эта тяжесть начала трансформироваться во что-то иное — в щемящую нежность, острую, как лезвие. Соня и Настя стояли рядом, держась за руки. Они выглядели потерянными, словно дети, которых забыли забрать из детского сада, но в их глазах, устремленных на меня, больше не было страха. Там читалась немая просьба. Ожидание. И доверие, от которого у меня перехватило дыхание. — Семён... — тихо произнесла Настя. Её голос дрогнул, нарушая тишину. — Мы ведь не знаем, что будет завтра. — продолжила за неё Соня, делая шаг ко мне. — Может быть, завтра вообще не наступит. Я хотел возразить, сказать что-то успокаивающее, вроде «Шурик всё решит. Мы что-нибудь придумает», но слова застряли в горле. Ложь сейчас была бы преступлением. Вместо ответа я шагнул им навстречу, сокращая расстояние до минимума. — Иди к нам, — прошептали они почти синхронно. Этот момент стал точкой невозврата. Внешний мир перестал существовать. Остались только мы трое в этом замкнутом пространстве, вне времени и законов физики. Я обнял их обеих, прижимая к себе. Тепло их тел пробивалось даже сквозь форменные рубашки, обжигая, даруя чувство реальности. Они были здесь. Живые. Настоящие. Мои. — Нам нужно смыть с себя этот день, — тихо сказал я, заметив приоткрытую дверь в боковой отсек, где была душевая. — Оставить всё там, за порогом. Девочки кивнули. Мы прошли в ванную комнату — тесную, обшитую белым кафелем, но с настоящей душевой кабиной, которая сейчас казалась нам верхом цивилизации. Мои пальцы, предательски подрагивая, коснулись пуговиц на блузке Сони. Ткань неохотно поддавалась, открывая сантиметр за сантиметром молочно-белую кожу. Когда рубашка скользнула с её плеч, обнажая хрупкие ключицы и кружевной край белья, я невольно сглотнул. Настя, наблюдая за этим, сама потянула молнию на боку своей юбки. Звук расстегиваемой застежки показался мне оглушительным. Ткань упала к её ногам, и она, чуть покраснев, переступила через ворох одежды, оставаясь в одних тоненьких трусиках, которые лишь подчеркивали округлость её бедер. Одежда легла на пол бесформенными кучами. Пионерская форма, пропитанная пылью бункера и холодным потом страха, осталась лежать у входа. Мы остались обнаженными не только телами, но и душами, беззащитные перед друг другом. Я замер, оглушенный их естественной, почти магической красотой. В ярком свете душевой их кожа казалась сияющим фарфором, оттеняющим огненную медь волос. Я жадно скользил взглядом по их фигурам, впитывая каждую деталь: плавные, женственные изгибы бедер, тонкие талии, высокую, трепетную грудь с нежными розовыми вершинами. В памяти непрошеной вспышкой возник то жаркое утро в лагере — запах земляники и я, затаивший дыхание, с колотящимся сердцем подглядывающий за ними через окно. Тогда я воровал эти образы украдкой, сгорая от стыда и мучительного желания, и они казались мне недосягаемыми богинями, запретным плодом. Теперь же никаких стен не существовало. Всё то, о чем я тогда грезил, было здесь, рядом. Больше не нужно было прятаться. Я мог не просто смотреть — я имел право коснуться. Я включил воду. Горячие струи ударили сверху, мгновенно наполняя кабинку паром. Нам было тесно втроем, но эта теснота была сладкой. Мокрые тела прижались друг к другу, кожа стала скользкой и горячей. Я взял кусок мыла, пахнущего чем-то лесным, и начал медленно намыливать спину Сони. Мои ладони скользили по её лопаткам, очерчивали линию позвоночника, спускались ниже. Мыло делало прикосновения невесомыми, но чертовски волнующими. Белая пена стекала по её спине к пояснице, теряясь в ложбинке между ягодиц. Моя рука скользнула следом, и Соня судорожно втянула воздух, невольно прижимаясь ягодицами к моему паху. Настя, стоявшая чуть в стороне под струями воды, вдруг резко выдохнула и выгнула спину точно так же, как её сестра, хотя я к ней даже не прикасался. Её веки затрепетали, словно мои пальцы скользили по её позвоночнику, а не по коже Сони. Это было наваждение, мистическая связь — тело одной отзывалось на ласку, подаренную другой. Соня выгнулась навстречу моим прикосновениям, откинув голову мне на плечо. Настя в это время прижалась ко мне спереди, и я буквально утонул в ощущении её мягкости. Её упругая грудь расплющилась о мою грудную клетку, скользкая от мыла, дразнящая каждым движением. Она потерлась о меня, словно кошка, и я почувствовал, как её твердые соски царапнули мою кожу. Её руки блуждали по моей груди, смывая усталость, заменяя её пульсирующим желанием. — Тёплая... — выдохнула Настя, подставляя лицо под струи воды. Капли стекали по её ресницам, по губам, по шее, собираясь в ложбинке груди и скатываясь ниже, по животу, к самому сокровенному. Я не удержался и коснулся губами влажной кожи, чувствуя, как её сердце бьется прямо под моими губами. В тот же миг я почувствовал, как рука Сони на моем плече судорожно сжалась, словно поцелуй обжег и её кожу тоже. Это было похоже на крещение. Мы смывали с себя безысходность, заменяя её тактильным восторгом. Белая пена покрывала наши тела причудливыми узорами, вода смывала её, а мы продолжали касаться друг друга, изучая каждый изгиб, каждую родинку, словно видели друг друга впервые. В этом замкнутом пространстве, полном пара и шума воды, наши движения стали замедленными, тягучими. Я целовал мокрые плечи Сони, пока Настя обвивала ногами мои бедра. Мы превратились в единый, сплетенный клубок из рук, ног и горячих тел. Вода уже не просто грела — она кипела вокруг нас, или это кипела наша кровь? Когда мы, наконец, выключили воду и выбрались наружу, распаренные и раскрасневшиеся, вытираться не хотелось. Хотелось сохранить это ощущение влажного тепла как можно дольше. Капли воды дрожали на их коже, словно бриллианты, скатываясь по изгибам бедер и застывая на кончиках груди. Я смотрел, как Настя откидывает назад мокрые волосы, и это простое движение отозвалось во мне такой волной желания, что колени подогнулись. Когда мы опустились на широкую кровать, остатки влаги на коже быстро испарялись, сменяясь внутренним жаром. Я смотрел на них, и у меня кружилась голова. Две половинки одного целого, такие похожие и такие неуловимо разные. Родинка на плече у Насти, чуть более дерзкий изгиб губ у Сони... В полумраке каюты границы стирались. — Не отпускай, — выдохнула Соня, её влажные руки обвились вокруг моей шеи, притягивая ближе. — Будь с нами... стань частью нас, — эхом отозвалась Настя, прижимаясь с другой стороны. Их прикосновения были повсюду. Нежные, ласкающие пальцы скользили по спине, плечам, зарывались в мокрые волосы. Я тонул в этом ощущении, в запахе их волос — аромате полевых цветов, смешанном теперь с запахом мыла и чистого тела. Поцелуй начался робко, но мгновенно перерос в жадную, исступленную необходимость. Я целовал Соню, чувствуя вкус её губ, её горячее дыхание. Настя, лежащая рядом, зеркально приоткрыла рот, и её язык невольно скользнул по собственным губам. Я видел, как её зрачки расширились в такт дыханию сестры. Я тут же переключался на Настю, словно пытаясь соединить их в одно целое через себя. Теперь уже Соня судорожно втягивала воздух, её пальцы комкали простыню ровно в тот момент, когда я касался языком нёба её сестры. Мир сузился до размеров этой кровати, до ритма наших сердец, которые, казалось, бились в унисон. Это было больше, чем страсть. Это было отчаяние людей, стоящих на краю бездны и стремящихся подтвердить своё существование самым древним способом. Каждое прикосновение было клятвой, каждый вздох — молитвой. Мои руки скользили по их изгибам, изучая, запоминая, боготворя. Бархатная кожа, участившийся пульс на тонких запястьях, влажный блеск глаз, в которых отражался я. В какой-то момент я перестал понимать, где заканчивается одна и начинается другая. Они были единой стихией — огнем и водой, нежностью и страстью, сплетенными воедино. Их нервная система словно замкнулась в единый контур: лаская одну, я дарил наслаждение обеим. Стоны сливались в один гармоничный аккорд, и я чувствовал, как дрожь одной волной передается другой, резонируя и усиливаясь. Когда границы окончательно рухнули, и мы стали одним целым, время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего, только это пронзительное, ослепительное «сейчас». Вспышки удовольствия смешивались с чувством невероятной, всепоглощающей любви. Я чувствовал их каждой клеточкой своего тела, слышал их сбивчивый шепот, их стоны, которые звучали самой прекрасной музыкой в этом мертвом мире. Мы двигались в едином ритме, словно танцевали танец, известный только нам троим. Тела сплетались, растворяясь друг в друге. Это было ощущение полета, падения вверх, в бесконечное небо, которого мы были лишены. Я любил их — обеих, сразу, без остатка. И чувствовал, как эта любовь возвращается ко мне, умноженная надвое, заполняя пустоту внутри, вытесняя страх и одиночество. — Семён... — имя срывалось с их губ как заклинание. — Я люблю вас, — шептал я в ответ, и эти слова, наконец, обрели свой истинный вес. Финал был подобен взрыву сверхновой — яркому, очищающему, сжигающему все тревоги. Мир взорвался мириадами искр, оставив после себя лишь звенящую тишину и ощущение абсолютного, всеобъемлющего покоя. Потом мы долго лежали, тесно переплетясь конечностями, укрытые одним одеялом. Дыхание медленно выравнивалось. Я лежал посередине, чувствуя тяжесть их голов на своих плечах. Настя уткнулась носом мне в ключицу, её рука покоилась на моей груди, прямо над сердцем. Соня закинула ногу на меня, словно боясь, что я сбегу, и лениво выводила пальцем узоры на моем животе. В этой тишине не нужны были слова. Мы сказали друг другу всё, что могли, языком тел и взглядов. Усталость, наконец, взяла своё, но это была не та тяжелая, безнадежная усталость, что преследовала нас в коридорах. Это была сладкая, мягкая нега. Веки отяжелели. Реальность начала расплываться, уступая место сну. Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в небытие, — это ощущение тепла двух обнажённых тел, прижимающихся ко мне, и мысль о том, что последний день перед концом света, черт возьми, прекрасен.

***

Свет в нашей импровизированной спальне был тусклым, едва пробивавшимся сквозь щели технических панелей. Тяжелый, спертый воздух станции, пропитанный запахом старой изоляции и озона, здесь казался почти уютным. Я открыл глаза и первым делом почувствовал тепло — живое, пульсирующее. Рядом, свернувшись калачиком, безмятежно спала Соня. Её дыхание было ровным, почти неслышным, а прядь волос прилипла к влажному после сна лбу. Я огляделся. Насти не было. Постель с её стороны была не просто пуста — она уже успела остыть, сохранив лишь слабый аромат её кожи. Сердце кольнуло необъяснимым, липким предчувствием. В этом месте тишина никогда не была просто отсутствием звука, она всегда была предвестником чего-то пугающего. Но я заставил себя успокоиться. Настя часто была более задумчивой, более погруженной в себя. Я повернулся к Соне и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, провел по её плечу. Кожа была шелковистой, невероятно настоящей на фоне холодного металла стен. Я сел на край кровати, чувствуя, как в мышцах всё еще сладко ноет эхо вчерашней близости, ставшей для нас всех чем-то вроде последнего причастия. Дверь тихо лязгнула, отодвинувшись в паз, и в комнату вошла Настя. Она замерла на пороге, подсвеченная мертвенно-голубым светом коридора. В её глазах плескалась какая-то невыносимая, вековая грусть, такая глубокая, что в ней можно было захлебнуться. Но губы тронула слабая, почти прозрачная улыбка. — Ты уже проснулся, — тихо сказала она. Голос звучал странно — твердо, без привычного мягкого эха, которое обычно возникало, когда они говорили вместе. Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что что-то изменилось. В её движениях появилась новая, пугающая автономность. Раньше они двигались как две тени одного человека, синхронно, дополняя жесты друг друга. Сейчас Настя была отдельной, завершенной. Она больше не казалась отражением Сони. Настя подошла и села рядом со мной на кровать. Пружины скрипнули — этот звук показался мне неестественно громким. В этот момент зашевелилась Соня. Она сонно заворчала, потянулась и, не открывая глаз, привычным жестом обхватила меня сзади за талию, уткнувшись лицом в лопатки. — Который час? — пробормотала она в мою спину. — Уже утро, Сонечка, — ответила за меня Настя. Её голос слегка дрогнул, и я почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Я попытался разрядить внезапно сгустившуюся, почти осязаемую атмосферу и усмехнулся, хотя внутри всё сжалось: — Знаете, я вот только сейчас понял… Я ведь ни разу не видел, чтобы вы ходили по отдельности. Чтобы одна была тут, а другая — где-то еще. Словно вы связаны невидимой нитью. Девочки переглянулись. В их взгляде не было привычного игривого озорства. Только пугающая серьезность. — А мы и не ходили, никогда, —произнесла Настя. Я хихикнул, всё еще надеясь, что это какая-то их метафизическая шутка: — Да ладно вам. Что, прям совсем ни разу? За все эти годы? — Нет, Семён. Ни разу, — хором ответили они, и на этот раз их голоса слились в тот самый идеальный резонанс, от которого у меня заложило уши. Смех застрял у меня в горле. Холодок, переходящий в настоящий ледяной ужас, пробежал по позвоночнику. Они смотрели на меня так, будто я был свидетелем чуда, за которое пришлось заплатить слишком высокую цену. Соня сжала объятия так крепко, словно пыталась слиться со мной, а Настя взяла меня за руку. Её ладонь была горячей. — Благодаря тебе, Сёмочка… — прошептала Соня. — Мы давно замечали, — вдруг тихо заговорила Настя, глядя мне прямо в глаза, — что после того, как мы пошли в старый лагерь, мы стали меняться. С каждым днём всё сильнее. А после этой ночи… — Настя смущённо опустила взгляд, и на её щеках вспыхнул густой румянец. — Я почувствовала, что что-то изменилось окончательно. — Благодаря тебе мы стали личностями, — подхватила Соня, прижимаясь щекой к моему плечу. — Мы узнали, каково это — существовать отдельно, чувствовать мир каждой по-своему. Ты заполнил пустоту в наших душах своей любовью, и этого хватило, чтобы мы кристаллизовались. Спасибо тебе за этот дар. В её словах звучала такая жуткая финальность, такая благодарность приговоренного к смерти, что внутри меня что-то оборвалось. Страх превратился в холодную, ясную решимость. Я посмотрел сначала на Настю, потом на Соню, сжимая их руки так сильно, будто мог удержать их души в этом мире силой своих мышц. — Если вы думаете, что я останусь здесь один… смотреть, как гаснет этот мир без вас, — мой голос был хриплым, срываясь на шепот, — то вы ошибаетесь. Я уже сказал, что пойду с вами. До конца. В самое сердце этой чертовой аномалии. Если цена спасения — ваша жизнь, то я заплачу свою сверху. Мне не нужно будущее, в котором нет вашего смеха на двоих. Девочки замерли, глядя на меня с немым обожанием и… грустью. Настя хотела что-то сказать, но я приложил палец к её губам. — Ни слова больше. Мы одно целое. Теперь — по-настоящему. В зале управления царил хаос. Шурик, взлохмаченный, с красными от бессонницы глазами, метался между пультами. На экранах плясали ломаные линии осциллограмм, датчики зашкаливали, сигнализируя о критическом расширении горизонта событий аномалии. Алиса стояла у бронированного окна, скрестив руки на груди. Её спина была напряжена до предела. — Наконец-то! — воскликнул Шурик, заметив нас. Его голос сорвался на фальцет. — Слушайте! Я провел серию тестов. Эти чертовы артефакты… они связаны с владельцем на каком-то квантовом уровне. Если их бросает кто-то другой — аномалия их просто «выплевывает», как инородное тело. Я уже выбросил свои часы. И пытался выбросить зажигалку Алисы — не выходит. Только сам владелец может разорвать эту связь. Она принимает только то, что отдается добровольно и лично владельцем. Шурик повернулся к Алисе: — Алиса, одумайся! Вспомни, зачем мы сюда пришли. Ты должна это сделать. Это твоя зажигалка, брось её в аномалию, иначе тут всё погибнет. — Не отдам! — взвизгнула Алиса, и её лицо исказилось гримасой боли, словно её резали по живому. Она выхватила зажигалку и судорожно стиснула её в кулаке, прижимая к сердцу с пугающей, собственнической страстью. В её расширенных глазах мелькнуло что-то дикое, почти безумное. — Ты не понимаешь! Это не просто вещь! Это часть меня! Она живая, слышишь? Она меня греет! Если я выброшу её, я предам саму себя! Это моё! Только моё! — Это привязанность, Алиса! — Шурик ударил кулаком по панели. — Она держит тебя здесь крепче любых цепей. Ты хочешь сгореть вместе с этим миром из-за куска металла? Алиса задрожала. Её колючий взгляд встретился со спокойными взглядами Насти и Сони. Девочки стояли плечом к плечу, спокойные и светлые, словно уже перешагнули черту. В их молчаливом достоинстве было столько силы, что Алиса вдруг сдулась. Глядя на её мучения, я вдруг ощутил холодок понимания. Это было не просто упрямство. Я машинально коснулся рукояти своего топора на поясе. Тяжелая, она давно стала продолжением моей руки. Если бы мне сейчас сказали швырнуть его в черную дыру… просто так, навсегда… Я почувствовал фантомную боль, словно от меня требовали отрубить себе палец. Артефакты здесь — это не сувениры. Это якоря, которые держат рассудок, не давая ему раствориться в энтропии. Отказаться от них — значит отказаться от части себя. — Тяжело-то как… — всхлипнула она, вытирая глаза грязным галстуком. Она решительно направилась к шлюзу. Мы видели через толстое стекло, как она подошла к самому центру зала, где, зависнув в метре от пола, пульсировало ядро аномалии. Её рука дрожала так, что зажигалка едва не выскользнула. С криком, в котором смешались злость, обида и облегчение, Алиса швырнула вещь во тьму. Зажигалка вспыхнула ослепительно-белым и просто исчезла, не оставив даже тени. Шурик выдохнул, но на его лице не появилось и тени улыбки. Он повернулся к нам, и его голос стал мертвенно-спокойным: — Сработало. Но… Девочки… Я не знаю, как вернуть артефакт из вас в аномалию. Вы не просто носители. Вы сами — артефакт. Живой, мыслящий, чувствующий… Я не могу так просто… Должен быть способ. Я попробую докопаться до сути. Попробую разделить поля, чтобы извлечь структуру артефакта, не повредив сознание. Дайте мне ещё время. Потянулись часы. Бесконечные, тягучие, наполненные гулом аппаратуры и треском статического электричества. Шурик, сгорбившись над терминалом, что-то яростно печатал, бормотал под нос формулы, чертил сложные графики, стирал их и чертил заново. Мы с девочками сидели прямо на полу, у стены, тесно обнявшись. Я чувствовал каждое их движение, каждый вдох. Мы молчали, боясь спугнуть призрачную надежду. Алиса, не находя себе места, ходила кругами по залу. Она напоминала маятник: подходила к барьеру, завороженно и со страхом глядела на пульсирующее ядро аномалии, затем резко разворачивалась, подбегала к Шурику, заглядывала ему через плечо, пытаясь понять хоть что-то в его расчётах, и снова возвращалась к аномалии. И так по кругу. Внезапно тишину разорвал пронзительный, вибрирующий вой сирены. Красные аварийные лампы под потолком замигали, заливая зал пульсирующим кровавым светом. — Критическая нестабильность! — заорал Шурик, перекрывая вой сирены. Он вцепился в волосы, глядя на красные графики, ползущие вверх с пугающей скоростью. — Времени больше нет! Коллапс начнется с минуты на минуту! Мы должны что-то придумать прямо сейчас, или все исчезнет! Мы с девочками и Алисой в ужасе переглянулись. Сирена продолжала выть, нагнетая панику, заставляя сердце биться где-то в горле. Настя и Соня обменялись коротким, решительным взглядом. В их глазах, несмотря на хаос вокруг, не было страха — только стальная решимость и понимание неизбежного. — Ждать больше нельзя! — твердо, почти прокричала Настя, чтобы я услышал её сквозь грохот. — Мы должны идти. Сейчас же! — Скорее, Сёмочка! — Соня резко потянула меня за руку, в её движениях появилась лихорадочная спешка. — Быстрее! Мы почти бежали к шлюзу, спотыкаясь на ходу. Я едва успевал за ними, оглушенный воем сирены и миганием аварийного света. В голове пульсировала только одна мысль: быть с ними до конца. Мы влетели в шлюзовую камеру. Тяжелая герметичная дверь за нами закрылась, немного приглушив внешнюю сирену. Впереди, в центре, сфера пульсировала уже неровно, угрожающе расширяясь, готовая разорвать пространство. Девочки резко затормозили у самого края. — Семён! — крикнула Настя, оборачиваясь ко мне. Её лицо было бледным в свете вспышек. — Дверь в зал управления! Проверь, быстро! Я, не раздумывая, метнулся назад, подгоняемый паникой: — Сейчас! Едва я отвернулся, за спиной с шипением сработала гидравлика. В этой суматохе я не сразу понял, что происходит, пока тяжелая переборка не рухнула вниз, с лязгом отрезая меня от них. — Нет! — я с размаху врезался в бронированное стекло, не чувствуя боли. — Откройте! Соня! Настя! Вы что творите?! Мы же договорились! Быстрее открывайте! Они стояли по ту сторону, прижавшись друг к другу, маленькие и беззащитные. Из их глаз непрерывным потоком лились слезы, но на губах играли те самые грустные, светлые улыбки. Спешка исчезла из их движений. Осталось только прощание. — Прости! — голос Насти прорвался сквозь треск помех интеркома. — У нас не было выбора! Времени нет! Ты должен жить. За нас троих. Беги отсюда, когда все закончится! — Шурик! — я колотил по стеклу зала управления, перекрикивая сирену. — Шурик, открой эту чертову дверь! Нажми на кнопку! Пусти меня к ним! Мы должны быть вместе! Шурик подбежал к стеклу. Его лицо было искажено ужасом и грустью одновременно. — Не могу, Семён! — он что-то кричал, но я едва разбирал слова. — Клятва! Настя заставила меня дать слово! Прости! Ледяная волна осознания накрыла меня. Вот куда она уходила в то утро. Пока я спал, они планировали свою смерть. И моё спасение. — Пожалуйста… — я подошёл к их двери, крича в бессильной ярости. — Не смейте! Я не хочу без вас! Пустите! Девочки подошли ближе к стеклу с другой стороны. Они коснулись его ладонями — в точности там, где были прижаты мои руки. Я чувствовал холод стекла, а хотел чувствовать их тепло. — Ты подарил нам души, Семён! — прокричала Настя сквозь гул. — Мы любим тебя! — добавила Соня. — Я не хочу такой жизни! — я бился головой о преграду. — Впустите! В окне зала управления я увидел, как Алиса сжалась в комок на полу, закрыв уши руками. Шурик просто закрыл глаза. Времени не осталось. Сфера начала вибрировать, издавая низкий гул. Девочки бросили на меня последний взгляд. Они медленно отвернулись, крепко переплели пальцы и побежали к центру зала, туда, где заканчивалась реальность. Они не остановились, и с разбега, держась за руки, они влетели прямо в вибрирующую тьму.

***

Мир не выключили. Его просто перезагрузили ударом кувалды. Вместо того чтобы раствориться во тьме, пространство шлюза содрогнулось от низкого, утробного гула, похожего на стон раненого левиафана. Ядро, поглотившее девочек, вдруг сжалась и с чудовищной силой выплюнула их обратно. Настю и Соню отбросило назад, словно невесомых кукол. Они пролетели несколько метров и рухнули на металлический пол, тяжело дыша и хватая ртом воздух. Аномалия за их спинами не успокоилась — наоборот, она взбесилась. Сфера потемнела, наливаясь грязным фиолетовым цветом, и начала пульсировать в рваном, истеричном ритме. Сирена, на секунду захлебнувшаяся, взвыла с новой силой, ввинчиваясь в мозг. — Живые... — выдохнул я, сползая по стеклу. Мои ноги подкосились от дикой смеси облегчения и нового, еще более острого ужаса. Девочки медленно поднимались, испуганно ощупывая себя. В их глазах застыл немой вопрос. Они не понимали, почему они все еще здесь. Почему жертва не принята. Шурик подлетел к пульту, его пальцы плясали над клавиатурой с нечеловеческой скоростью, но на лице читалась полная растерянность. — Не понимаю... — бормотал он, и его голос срывался на визг. — Почему?! Отказ системы! Критический отказ! Они же прыгнули сами! Добровольно! Это был акт свободной воли владельца! Условия соблюдены! Алиса, все еще прижавшаяся к стеклу, подняла на него заплаканные глаза: — Может, они... не считаются вещами? Может, Аномалия не принимает людей? — Да плевать Аномалии на биологию! — заорал Шурик, пиная стойку терминала. — Для неё они — структура! Артефакт! Если владелец отдает — она берет! Значит... значит, они не владельцы! Эти слова ударили меня током. Время вдруг замедлилось. Вой сирены растянулся в тягучий гул. Они не владельцы. Я смотрел на девочек, которые в панике жались друг к другу посреди шлюза, дрожа от холода и страха перед бушующей стихией. Я вспомнил тот день в старом лагере. Пыль, жара, их растерянные лица, когда они поняли, что никому не нужны в этом бесконечном цикле. И тот момент, когда я, сам того не осознавая, шагнул к ним. Я не просто подружился с ними. Я взял их за руки. Я сказал: «Теперь мы вместе». Я взял на себя ответственность за их судьбу, за их улыбки, за их жизни. Я начал менять их, сам того не ведая. Я наполнил их пустую форму своим содержанием. «Ты подарил нам души», — сказали они. — Господи... — прошептал я, и от этого шепота у меня пересохло в горле. Я вскочил на ноги и с силой ударил кулаком по стеклу, привлекая их внимание. — Это я! — закричал я, срывая голос. — Это я! Девочки обернулись, глядя на меня с ужасом. Шурик замер. — Я владелец! — кричал я, и слезы, горячие и злые, текли по моему лицу, но я их не чувствовал. — Вы не принадлежите сами себе! Вы — мои! С того самого дня в старом лагере! Я «взял вас в свои руки»! Я взял ответственность! Это я изменил вас! До Шурика начало доходить. Он побелел, как мел. — Семён... — прохрипел он. — Если ты владелец... — Да! — я прижался лбом к холодному пластику, глядя прямо в глаза Насте и Соне. — Это я должен был бросить вас... Господи, девочки... Это я должен отдать вас аномалии. Только моя рука может это сделать. Настя закрыла рот рукой, подавляя всхлип. Соня замотала головой, отступая назад: — Нет... Нет, Сёмочка, не надо... Мы сами... — Не работает «сами»! — рявкнул я, чувствуя, как сердце разрывается на куски. — Не работает! Сирена выла, отсчитывая последние секунды существования этого мира. Аномалия за спинами девочек начала расширяться, её края уже лизали стальные переборки, расщепляя материю на атомы. Я выпрямился. Вытер лицо рукавом. И вдруг, сквозь пелену слез и ужаса, на моем лице проступила улыбка. Кривая, болезненная, но абсолютно искренняя. — Шурик, открывай, — сказал я тихо. — Семён, ты не сможешь... — начал было Шурик. — Открывай чертову дверь! — заорал я так, что динамики фонили. — Я же сказал им! Я обещал! Мы будем вместе до конца! И уйдем тоже вместе! Я не брошу их туда! Я пойду с ними! Шурик дрожащей рукой ударил по большой красной кнопке. Гидравлика взвыла, и переборка поползла вверх. Я не стал ждать, пока она поднимется полностью. Я поднырнул под неё и оказался в шахте. Здесь воздух был наэлектризован до такой степени, что волосы на руках встали дыбом. Запах озона смешивался с запахом горелого металла. Гул аномалии вибрировал в грудной клетке, сбивая ритм сердца. Девочки бросились ко мне. — Пошли, — скомандовал я. Голос был твердым, чужим. — Стойте за мной. Они послушно встали позади, вцепившись в мою правую ладонь своими ледяными пальцами. Я чувствовал, как их трясет. Я чувствовал их страх, но еще сильнее я чувствовал их доверие. Абсолютное, слепое доверие. Я стоял перед лицом первозданного хаоса. Пульсирующая тьма в центре сферы была похожа на зрачок бога, который решил моргнуть и стереть нас всех. Шахта под ногами дрожала, металл стонал, готовясь лопнуть. Я медленно достал левой рукой топор из-за пояса. Мой верный спутник. Мой аргумент. Я принял решение мгновенно: сначала я швырну его. Пусть Аномалия заберет мой «якорь» первым, прежде чем мы шагнем в неё сами. — Прощай, моё чистое небо... — прошептал я, глядя на серебряное лезвие. Я начал медленно поднимать топор, протягивая его к аномалии. Как только лезвие пересекло невидимую черту, я почувствовал рывок. Аномалия не просто притягивала металл — она жаждала его. Топор рвался из рук с силой живого существа. И в этот же момент меня пронзило странное ощущение. Словно кто-то воткнул мне в затылок оголенный провод. Разряд прошел через правую руку, за которую держались девочки, прошил плечо, грудь и ударил в левую руку, сжимающую топор. — А-а-агх! — я стиснул зубы, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. Это была не просто боль. Это было ощущение потока. Бурного, плотного потока, который тек сквозь меня. Я сделал шаг вперед, ближе к ревущей тьме. Топор тянуло всё сильнее. «Нечто», проходящее через меня от девочек, усилилось, превращаясь из покалывания в жгучую лаву. Сирена внезапно смолкла. Шурик отключил её. Его голос, усиленный громкоговорителями, ворвался в шлюз: — Семён! Времени совсем мало! Кидай! — Я не могу! — прохрипел я, пытаясь удержать топор, который теперь весил, казалось, тонну. — Я чувствую... я чувствую их! Через меня! Оно идет через меня! Как ток! В окне управления я увидел, как Шурик замер. Его глаза расширились за линзами очков. Он схватился за голову. — Ну конечно! — его крик был похож на безумный хохот. — Семён! Ты гений! Или идиот! Ты владелец двух артефактов сразу! Топора и девочек! Ты — проводник! Ты можешь замкнуть цепь! — Что?! — я едва стоял на ногах. Боль становилась невыносимой. — Тебе не нужно кидать туда девочек! — орал Шурик. — Ты можешь отдать их энергию, их «артефактную суть», чтоб её. Через себя! Сбросить заряд в топор! Аномалия заберет структуру, но оставит носителей! Семён, ты должен стать мостом! Гул аномалии перешел в ультразвук. В глазах начало темнеть. Я понял. Я всё понял. Я обернулся к девочкам. Их лица были мокрыми от слез, искаженными страхом, но они смотрели только на меня. — Держите меня! — крикнул я, перекрывая рев распадающейся материи. — Держите мою руку! Изо всех сил! Не отпускайте, слышите?! Будет больно! Мне будет очень больно, но вы не должны отпускать! — Сёмочка! — зарыдала Соня. — Мы не отпустим! — крикнула Настя, вцепляясь в меня так, что ногти вонзились в кожу. Я улыбнулся им. Сквозь кровавую пелену в глазах, сквозь разрывающую тело боль. — Я люблю вас, — сказал я. — Вы просто космос. Я отвернулся к тьме. Сделал глубокий вдох, который мог стать последним. И поднял топор. — Давай! — заорал я в лицо бездне. — Забирай! Аномалия рванулась навстречу. Невидимые тиски схватили топор, и меня дернуло вперед так, что я едва не вывихнул плечо. Мир взорвался болью. Это было не похоже ни на что. Представьте, что через ваши вены вместо крови пустили расплавленный свинец вперемешку с битым стеклом. Меня растянуло. Я стал струной, натянутой между двумя полюсами мироздания. С одной стороны — теплое, родное, живое присутствие девочек. С другой — холодная, голодная, абсолютная пустота. — А-А-А-А-А!!! — крик вырвался из моей груди сам собой, первобытный, звериный рев агонии. Я чувствовал, как из девочек вытягивает что-то... не жизнь, нет. Что-то иное. Тяжелое, древнее, чужеродное. Ту самую «искру», что делала их артефактом. Эта энергия вливалась в мою правую руку, разрывая ткани, выжигая нервы, проносилась через сердце, заставляя его биться в ритме пулемета, и вырывалась через левую руку в топор. — Держись, Семён! — голос Шурика доносился словно из другой галактики. — Поля синхронизируются! Процесс пошел! Девочки, не отпускайте его! Если отпустите — его разорвет! Меня уже разрывало. Я чувствовал, как моя правая рука перестает существовать. Я не чувствовал пальцев Насти и Сони, я чувствовал только огонь. Плечо онемело, затем вспыхнуло новой волной боли. Меня выгибало дугой. Кости трещали. — БЕРИ! — хрипел я, сплевывая кровь. — БЕРИ ВСЁ! Я перестал видеть правым глазом. Мир справа просто исчез, залитый черной краской. Остался только левый глаз, который видел, как металл топора начинает светиться, раскаляясь добела. Рукоять дымилась в моей руке, кожа на ладони шипела, но я не мог разжать пальцы. Аномалия присосалась к нему намертво. Потоки энергии стали плотнее. Теперь это была не просто боль — это было странное, извращенное наслаждение саморазрушения. Теплая, сладкая волна смерти. Я чувствовал, как сгораю изнутри. Как мои собственные воспоминания, страхи, надежды смешиваются с чужеродной силой и уходят в никуда. — ЕЩЁ! — рычал я, уже не понимая, кричу я это вслух или только в своем распадающемся сознании. Вспышка. Топор в моей левой руке вспыхнул как сверхновая и... исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь облачко серебристой пыли. В тот же миг натяжение исчезло. Я рухнул на колени, как подкошенный. Удар о пол отозвался глухой вибрацией во всем теле, но боли я почти не почувствовал. Боль ушла. Вместе с силами. Вместе с жизнью. Гул прекратился. Я с трудом, дрожа всем телом, поднял голову. Левый глаз видел мутно, словно через грязное стекло. Черная дыра исчезла. На её месте, в центре зала, висело спокойное, мягкое облако зеленоватого света. Оно медленно вращалось, разбрасывая по стенам красивые изумрудные блики. Минералы вокруг перестали вибрировать и застыли в причудливых позах. Тишина. Благословенная тишина. Я попытался вздохнуть, но в груди что-то булькнуло. Тело мне больше не подчинялось. Правая рука безвольно висела плетью, я её не чувствовал совсем. Ноги онемели. Холод, вязкий и липкий, поднимался от кончиков пальцев к сердцу. — Семён! Сёмочка! Чьи-то руки подхватили меня, не давая упасть лицом в пол. Меня перевернули на спину. Надо мной склонились два лица. Одинаковые. Родные. Но теперь я видел их по-другому. Правый глаз видел только темноту, а левый выхватывал детали: мокрые от слез ресницы Насти, закушенную губу Сони, капельку пота, стекающую по виску. — Ты живой? Семён, скажи что-нибудь! — кричала Настя, тряся меня за плечи. Я хотел сказать, что всё хорошо. Что мы победили. Что Аномалия получила свою плату. Но губы не слушались. Я мог только хрипеть. В их глазах я видел панику. Они тоже понимали. Они видели, какой ценой дался этот обмен. Мир вокруг начал терять краски. Зеленое свечение тускнело, превращаясь в серую мглу. Звуки их голосов доносились словно из-под толщи воды. Глухие, далекие. «Вот и всё», — подумал я с удивительным спокойствием. — «Неплохой финал.». Я чувствовал, как сердце делает последние, ленивые удары. Тук... пауза... тук... пауза... Девочки плакали навзрыд, прижимаясь к моей груди. Я хотел поднять руку, чтобы погладить их по волосам, утешить, но рука лежала на полу тяжелым, чужим предметом. Последняя мысль пришла ясно и отчетливо, пробившись сквозь туман угасающего сознания. Улыбнись. Ты не должен уходить с гримасой боли. Пусть они запомнят, что ты был счастлив. Ведь ты действительно был счастлив с ними. Я собрал последние крупицы воли, все, что осталось на дне души, и направил их к лицевым мышцам. Я не знал, получилось у меня или нет. Я не чувствовал своих губ. Но я видел, как в глазах Сони, расширенных от ужаса, отразилось мое лицо. И мне показалось, что уголки моих губ дрогнули вверх. Земля качнулась и ушла из-под спины. Темнота, ласковая и теплая, накрыла меня с головой.